«Марсианские хроники» Рэя Брэдбери
     Ноябрь 2002
     ФОКУСНИК
    
     На рассвете он вошел в город. Город назывался не то Новый Новый Орлеан, не то Старый Добрый Нэшвилл, не то ещё как-то так же убого. Его давно не интересовали взлёты топонимической фантазии переселенцев.
     Гораздо важнее было, что этот город станет Последним Городом На Его Пути. Именно так, всё с большой буквы. Весь прошлый год и начало нынешнего он ходил по Марсу (пропади он пропадом!) из города в город со своими представлениями. Где-то встречали теплее, где-то – холоднее, иногда перепадал ужин, иногда – тумаки, но постепенно накапливалось, нарастало, зрело… Он пока не мог это выразить словами даже самому себе. Но всё это… Что «всё»? Ладно, неважно. Вот он – Последний Город. Тебя ждет работа!
     Привычно, автоматически, не задумываясь, он безошибочно нашел в городишке базарную площадь. Первые торговцы только раскладывали свой товар – плоды из ближайшей рощи, высаженной Бенджаменом Дрисколлом (ещё аж самим!), молоко и яйца от тех немногих животных и птиц, что пережили перелет сквозь пустоту и смогли уцелеть средь местных песков, поделки из песка и глины… Пройдет еще немного времени – и появятся торговцы покрупнее. У них будет и посуда, и мебель, и музыка, и какие-нибудь дурацкие лотерейные билеты, и вино, и девочки. Серьезные торговцы так рано не встают. С ними придут зеваки, бездельники, праздношатающиеся, но и воришки, жулики, хулиганы, бандиты… Зато у них всех будут деньги – а, значит, его представление для них. Любовь к искусству, конечно, вещь хорошая, но кушать-то хочется с позавчера.
     Он выбрал на площади незанятое место. Это просто, если есть опыт, свободные места – чисты. Там нет мусора, пустых оберток, упаковок, разовых стаканчиков и бутылочек, которыми рыночные торговцы обычно метят место своего пребывания. В крайнем случае, если на рынке случился очень уж усердный дворник, там нет следов от долгого метения и отскребания.
     И на этом месте начал распаковывать свой инвентарь.
     Раньше он называл его реквизитом.
     Руки делали привычную работу, а в голове скользили мысли. Так, ни о чем. Вот ведь странно, после Дрисколла так никто и не удосужился продолжить его дело. Семена взошли – хорошо. Деревья растут и плодоносят – здорово. Рощи Дрисколла расширяются и разрастаются – замечательно. Но и всё! Никому не пришло в голову заказать с Земли семена новых сортов, проверить, какие на Марсе будут расти лучше всего. Да что там! Можно же было семена уже растущих здесь деревьев перенести в другие места, весь Марс засадить яблонями и инжиром! Нет… Пусть это кто-то сделает за нас. А этот «кто-то» просто устал. Может себе позволить устать человек, засадивший Марс деревьями?
     А я ведь знал его, вспомнилось внезапно. Как раз год назад, на космодроме. Я дожидался багажной ракеты со своим реквизитом, а он – той же ракеты со своими семенами. Хм! После него остались рощи. А после меня?
     Каркас собран, накрыт газовой шалью, карманы заряжены, руки размяты, голова светла, желудок пуст – всё готово для представления. Зритель, где ты?
     А вообще-то, большое спасибо Дрисколлу. Вот в честь кого я назвал бы город! Дышится как! Ведь отдаёшь себе отчет в том, что стареешь, а всё равно, с каждым годом – легче и легче. И кислорода больше, и слабое притяжение не заставляет так напрягаться, как дома.
     Хватит!
     Собирается зритель.
     Он одернул фрак, приподнял цилиндр, изящно взмахнул рукой и хорошо поставленным голосом провозгласил:
     - Дамы, господа и милые дети! Сегодня в вашем городе праздник! У вас в гостях Магистр черной, белой и серой магии, престидижитатор двух планет и семи континентов, повелитель пяти стихий и восьми чувств, бесподобный Бальзамо Гудини Копперфильд!!!
     Низкий поклон со взмахом фалдами. И взгляд исподлобья – хоть кто-то услышал?
     Оказалось – услышали. Впрочем, неудивительно. Он всерьёз подозревал, что у него лучший голос на Марсе. В смысле, зычный. В смысле, тренированный.
     Пока он продолжал взмахивать конечностями, оглашать благоглупости и рассыпать в воздухе мишуру, к балаганчику стали подтягиваться зеваки. Так-так… Несколько работяг-шоферюг, матрона с выводком, местные рэкетиры, распродавшиеся молочницы-яичницы, просто «жаворонки», коротающие вынужденное утреннее безделье… Что бы им показать? Так, чтобы всем угодить… Начнем с классики.
     - Первое мое магическое действо – с самым обычным носовым платочком.
     Извлек из пустоты платок, продемонстрировал.
     - Любой желающий из публики может убедиться, что платочек самый обыкновенный…
     И так далее, и тому подобное.
     Убеждаться, понятно, никто пока не захотел. Разрывание и склейку платка съели равнодушно. Дошла очередь до веревочки, которую следовало завязать узлом, разрезать, склеить, распустить… Рутина.
     Но что-то было не так.
     Обычно к третьему фокусу (исчезающая монетка) в толпе (ха! толпе!) начиналось движение, пробуждалась реакция, забраживали смешки, сальные шуточки насчет фокусника, привычно перетекали на местного мальчика-для-битья, прояснялась расстановка сил, становилось понятно, кого вызывать для карточных фокусов… А здесь – глухо.
     Ну что ж, я вас пройму!
     - А сейчас! Только для вас! Особый опыт древних марсиан! Феноменальное исчезновение!!!
     Еще несколько глупостей и ух-страшных пассов, вспышка магния… И никакого фокусника на площади. Лишь ветер колышет шаль на каркасе.
     Всё-таки какое-то подобие «ух-ты» покатилось. И на том спасибо.
     Скукожившись внутри каркаса, он извлек из пятнадцатого кармана заветную флягу, и отхлебнул немного. На работе, конечно, нельзя. Но, раз уж такое соревнование, раз уж Последний Город… Тем более, паузу всё равно надо держать.
     - Да врет он всё!
     - А я что говорю! Нет никакого чуда!
     Странно. Они знают слово «чудо». Откуда?
     - Пошли, Марта, ты еще кукурузы хотела купить.
     - Мама, а куда он делся?
     Хватит паузы.
     Бальзамо Гудини Копперфильд извлекает маленький рупор и вещает в него на вдохе:
     - И не менее чудесное возвращение!
     Снова вспышка магния, снова «ах» (скорее, просто от неожиданности), и вот он снова здесь, с ними, с вами, тут, на площади.
     - Дороти, малышка, он просто тебя дурит. Он никуда не исчезал.
     - Па, я же видела…
     - Тебе показалось!
     Еще не всё потеряно. Можно попытаться.
     - А теперь, глубокоуважаемая публика, волшебство Марсианских Каналов!
     - Эй, фокусник, тут кое-кто получше тебя марсиан знает!
     Неужели, контакт? Только б не спугнуть! Никакого высокомерия. Стелиться, стелиться…
     - И кто это?
     Те самые шоферюги. Хоть кого-то затронул.
     - Это у нас Гомес такой! – Ухмылки, толчки локтями под ребра. – Он, почитай, в каждом рейсе марсиан встречает.
     Тот самый, надо полагать, Гомес, приятный парень, не лишенный следов интеллекта на лице, неуклюже засмущался, отмахнулся от приятелей.
     - Да бросьте вы…
     - Томас! Скажи ему!
     - Что сказать?
     - Ну, как ты марсианочку… это… Ночная встреча?
     Надо полагать, не такие уж приятели они и были. Потому что Гомес ответил на последнюю реплику резким хуком справа. «Приятель» рухнул в песок. Его товарищ ринулся на Гомеса. Кто-то бросился разнимать. Дети заплакали, некоторые взрослые тоже задумались о жизни…
     И причиной всех бед, по привычке, назначили Чужого. То есть, фокусника.
     В него, в шаль, в каркас, в тех, кто неудачно стоял за ним, полетели огрызки, гнилые фрукты, камни, тряпки… Хорошо, на Марсе нет крупных камней. Хорошо, можно применить свое искусство исчезновения в нужный момент. Хорошо, много еды накидали. Можно сказать, на обед заработал.
     Когда толпа (как всё относительно) рассосалась, он выбрался, собрал, упаковал и пошел. Упорные круглосуточные торговцы дымными палочками провожали его снисходительно-равнодушными взглядами.
     Теперь ясно, твердил он себе, теперь всё ясно. Ясно, почему город – последний. Дальше ничего нет. Городов нет. Земных городов нет. А если бы и были? Что толку? В этих городах нет людей. Только выжженные пустые оболочки, только видимость людей, только призраки, которые созданы марсианами еще во времена Второй Экспедиции.
     И Земли нет. Есть только воспоминания о ней, порожденные телепатическим бредом сумасшедшего марсианина. Все мы – марсиане. Разница лишь в том, что некоторые это осознают.
     А еще есть дорога. Путь. Ты на дороге. Ты на пути. И не нужен никто. Никогда и нигде. Хватит, проходили. Вспомнилось:
    
     Не хочу с попутчиком случайным
     Жить, и вечно ждать, когда сойдет,
     Или передумает нечаянно
     И назад оглобли повернет.
    
     Когда начало смеркаться, он пришел к руинам.
     Безголовые башни, стены с останками глазури, окна со скелетами витражей, воспоминания об ароматах, оставивших по себе лишь пятую-шестую ноты – сандала, корицы, муската… Как же это пахло раньше?!
     В старых марсианских городах несложно найти ночлег. Заходишь в любую дыру под названием «бывшая дверь», обозначаешь любое место как «бывшая кровать», ложишься и спишь. Главное – не замерзнуть. Всё-таки, воздуха еще маловато, да и Солнце далеко – ночью очень холодно.
     Многие используют для согрева костер из «листьев».
     Все знают, что настоящим листьям взяться здесь неоткуда, что вовсе не листья это, что это древние книги, записи, библиотеки, да пусть даже счета, рекламные листовки, ежедневники – но! – марсиан. Знают. И предпочитают спалить очередную александрийскую библиотеку, лишь бы не дать замерзнуть себе, любимому, главному, пупу Вселенной. Да и тепла от них… Важнее самоутвердиться.
     Фокусник Бальзамо Гудини Копперфильд не полагал себя достаточно ценной для мироздания личностью, чтобы ради личного комфорта жертвовать наследием исчезнувшей цивилизации. Не полагал раньше, и уж теперь тем более.
     Поэтому все «листья» в комнате он аккуратно сгрёб в угол, расстелил на полу всё из своего реквизита, что можно было расстелить, укрылся всеми одеждами, достал заветную флягу, почти половину почти приличной сигары (которую он заработал дней пятнадцать назад в одном из их почти приличных городов) – и приготовился к долгой ночи. Деймос привычно пытался спрятаться за Фобос, ему это традиционно не удавалось по причине меньших размеров и меньшего радиуса орбиты, их гонка двоила, троила и размывала тени от оконного проема на стене.
     Холодно.
     Будет ласковый дождь?
     «-Ты встречал хоть одну книгу, изданную на Марсе? -А зачем? Всё сказано на Земле. К чему нам тащить эту чушь в новый мир? -А как же?.. -Забудь, это старые песни старого мира!»
     В конце концов, он впал в полудрему-полуявь, когда уже неважно, где ты жив, жив ли ты, ты ли жив. Запахи стали отчетливей, те самые, которые были на самом деле, а не их воспоминания. Проявились воспоминания о звуках, нежная флейта, тягучий бас гонга, серебряные голоса. Над ним склонились лица в масках – золотистые, серебристые, зеленые - для разнообразия.
     Профессионал в нём, как оказалось, не дремал. Он тут же спросил: «Как это – лица в масках?» Пришлось чуть-чуть выплыть из-под сна и объяснить ему, глупому, что главное – глаза. За ними – лицо. А потом уже – маска.
     - А зачем? – Спросил неуёмный скептик.
     - Что – «зачем»?
     - Зачем маска – если, всё равно – глаза?
     Спорить с внутренним голосом было лень, но сон он ухитрился прогнать. Фокусник открыл глаза. И увидел маски.
     Проснулся?
     - Проснулся? – Спросила маска. Серебристая.
     - Я… Гхм…
     Осмотрел-ощутил себя. Да, наверное, проснулся. Тогда откуда это… маска… что…?
     - Спасибо, что сохранил библиотеку.
     Что тут скажешь?
     - Ты сегодня даешь представление?
     Где?!!!
     - Мы были бы рады. Кстати, тут – у входа – стол с завтраком. Пора вставать, Гудини.
     Интересно, как он сумел голосом, на незнакомом языке (только в мыслях), без мимики, скрытой за маской, передать столько иронии, доброжелательности, побуждения к движению… И много ещё прочего, чему пока нет названия. Как?
     И исчез.
     Кряхтя мы встаем, кряхтя пробуждаем мы тело для дел…
     Стол. Стул. Еда. Питьё. Шелест бывшего фонтана. Дальний шорох прибоя. Пряности. Ароматы любви. Отвыкший нос решает, что у него на это аллергия. Чих. Стыдно. И – постоянное ощущение, что ты не один, что ты на сцене, что за тобой… нет, что на тебя… нет, что тобою… Опьянеть можно!
     Снова маска.
     - Так как насчет представления?
     - Я готов!
     - Где? Когда?
     А меня уже несёт. Я чувствую, что сегодня дам лучшее в своей жизни представление. И пусть марсиане после этого превратят меня в лазурь на плитах, пусть застрелят из своих пчелиных оружий, пусть превратят хоть в призрак канала – пусть! Я сделаю. Я смогу. Я есть! (Пока. Ещё. Я в этом уверен! Кажется.) Но о том, что в скобках марсианам знать необязательно.
     Ладно.
     Раскладываю своё это, как его… Нет, всё-таки реквизит!
     Их собирается много. И никак это не назвать. Не толпа, это точно. Не сборище. Не коллектив. Не сообщество. Они все разные! Но и все вместе! И - глаза…
     Некстати проснулся внутренний голос: «Они же должны быть смуглыми и золотоглазыми!» Задавил. Столько разных глаз – умных, добрых, цветных, изменчивых… - я раньше не встречал.
     - Готовы, мастер?
     - У-м-н-э…
     «Дамы, господа, и прочие уроды» - опускаем. Кстати, откуда у меня наработалась такая формулировка? Где я видел на Марсе детей? Действительно – детей, а не этих уродских переростков, прилетевших с Земли и все ещё пытающихся играть в детство. Старые раны…
     Вместо традиционного балаганного вступления, мне вдруг захотелось сотворить розу. Махнул крылами – и сотворил. Из ничего.
     Выбрал (честное слово, случайно) одну из масок в зале. Вручил. Услышал (ощутил) благодарность. Зал, поверьте, я эти вещи чувствую, тоже был благодарен. И тут на меня накатило!
     Творил птиц. Воссоздавал башни. Пристраивал новые. Журчал каналом. Вырастал деревом. Много чего… Под конец, помнится, даже сотворял запахи. Поверьте, это тяжелее всего.
     Зритель был идеален.
     И пустота…
     Пришел в себя сидящим на берегу канала. Кто-то учтиво поддерживал меня за плечо. Тяжело оглянулся.
     Серебристая маска.
     Ох…
     Не сон?
     - Не сон.
     - Вы читаете мысли?
     - И вы тоже.
     - Да?
     Что тут скажешь…
     - Ну, хоть лицо покажите.
     Он снял маску.
     Я задохнулся.
     - Но вы же!…
     - Да.
     Такое узнаваемое лицо, очки, бачки, нос…
     - Можно вас назвать: мистер…
     - Азимов. Да. Да. Да.
     - А как же…
     - Остальные?
     - Да?
     - Ну, полагаю, в нашем коллективе вы узнаете мистера Желязны, сударя Стругацких, точнее, половину… Пока. А какой колорит привносит Боря Штерн! А этот, как его, из молодых… Простите, у меня всегда плохо было с фамилиями. Особенно с реальными.
     - Так вы же все…
     - Умерли, что ли?
     - Ну, вроде как, приблизительно, мне так казалось, писали об этом… - Совсем запутался.
     - А ты сам – сотворял миры?
     - Ну, бывало…
     Он вдруг навис надо мною в виде апокалиптического демона и громогласно вопросил:
     - А ты всё знал про свои творения?!!
     Пока я дрожал, он вдруг смягчился, и спокойно произнес:
     - Расслабься. Все мы творили. Много кого. Вы думали, марсиане вымерли? Ничего подобного! Мы, к счастью, практически неистребимы. Вот и ты пришел…
     Наверное, я представлял собою достаточно жалкое зрелище, потому что мистер Азимов-марсианин встал, собираясь уходить. Тон его опять стал прежним.
     - Поймите, мы принимаем далеко не всех. Да и Рэй Дуглас вас пока не видел, занят был… Уж простите. Но пока… - Он порылся в складках тоги, извлек, - Вот, возьмите.
     Я автоматически протянул руку, взял.
     Он ушел, растворившись в сумерках двух лун.
     Я ощупал, присмотрелся.
     Маска.
     Надел.
     Как влитая! Я всегда жил в ней. Под ней. С ней.
     Зато теперь я смогу её снимать.
     Как здорово!
     Марс! Ты слышишь? Я твой!
    
     (стихотворение Нунэ Папян)
    
    

    Гитара, соединённая с блоком эффектов, ревела похлеще Минотавра в лабиринте. Ми-ми-бемоль-ре, си-си-бемоль-ля. Шесть тупых звуков, а сколько восторга!
     Они уже пришли обкуренные и подогретые. Мне оставалось только выпустить на волю несколько нот с нужным тембром, чтобы вся эта масса гормонов, амбиций, фантазий хлынула наружу. Парни крутились вокруг собственных талий со скоростью электромоторов, девицы размахивали в воздухе лифчиками и готовились продемонстрировать то, что в них находилось несколько минут назад.
     Неужели шесть простых звуков могут продлить оргазм целой толпы до десяти минут? После тоники я затихая прошёлся по арпеджио. Вроде круто! Электромоторы остановились, лифчики упали вниз и теперь волочились за хозяйками, как пудели на верёвочке.
     Следующую песню я аккомпанирую на акустике. Любимый белый фендер может пока поспать в футляре. Обложенный бордовым бархатом он выглядит мирно, как Дракула в гробу.
     Фендер у меня недорогой, но люблю я его больше, чем навороченную акустическую ямаху. Хотя и звук у неё хороший, и узоров с перламутром на цыганский табор хватит, но у фендера есть одно неоспоримое преимущество - подпись Пола Маккартни.
    
     Мы тогда ещё надеялись раскрутиться. За свои деньги добрались до Лондона, играли в кабаках. Даже победили на каком-то конкурсе, где великий Битлз присутствовал в качестве почётного гостя. Когда он нас поздравлял, я попросил автограф. Пол расписался прямо на гитаре несмываемым фломастером, а я, на всякий случай, заклеил это место прозрачной липкой лентой.
     Шустрый Сашка тогда говорил, что Маккартни не просто расписался, а приписал к цене фендера два нуля. А Сашка про цены знает всё. Поэтому я старался держать гитару поближе к себе, купил ей дорогой футляр.
     Сашка тогда, по глупости или специально, залепил про цену при всех. А не стоило! Вон, Валерка, наш солист, хоть под интеллигента косит - очки на носу, скромная причёха, а деньги лучше при нём не показывать - свистнет, как пить дать. У меня, говорит, клептомания. А по-моему просто ворюга. Да и солист - на полторы октавы. Я и сам так могу.
     Он тогда прилепился к нам, как жвачка к парадным брюкам, за поддачей бегал, аппаратуру таскал, а как приехали в Лондон, гонор панский прорезался:
     - Баста, я вам не шестёрка. Сами свои железяки таскайте. Я на себя беру микрофоны и усилитель.
     Жить с ним в номере никто не захотел, за вещи боялись, да и характер у Валерки гнилой. Пришлось мне. Но я придумал выход - я деньги отдал на хранение Валерке - не станет же он воровать сам у себя.
    
     Когда это было? Ох, давно. С тех пор Маккартни совсем постарел, я поседел, группа наша и моя семейная жизнь разваливались и восстанавливались несколько раз, постоянно обновляя состав. Розовые надежды, как им и положено, рассыпались, разбились вдрызг о серые будни. Только подпись Пола Маккартни вечным талисманом напоминала о совсем нетуманном Альбионе, папиросках с марихуаной, двух дешёвых проститутках, купленных в последний день с Валеркой в складчину.
     С Салли получилось нехорошо. Её накачали водярой до такого состояния, что она забыла не только имена своих камерунских родителей, но и о производственных обязанностях. Просто завалилась на кровать и всю ночь икала, отражала смуглой задницей рекламные блики из окна.
     Вторая, длинноволосая блондинка Киса, оказалась землячкой, из Минска. Молодая совсем. Травила про богатеньких родителей, которые оплатили её учёбу в закрытой школе. Но, то ли деньги кончились, то ли порастратилась на наркоту, а может просто захотелось острых ощущений в некоторых частях тела с лабухом, которому сам Пол Маккартни подписал гитару. Так или иначе, пришлось ей отрабатывать трудодни за себя и за "уставшую" коллегу.
     А рано утром, пока она дрыхнула после трудов праведных, мы тихонько слиняли в аэропорт: Валерка оказался не просто вор, но и редкий жмот, пожалел двести баксов.
     - Нехорошо, - подумал я. - Не по-человечески. Может действительно обстоятельства вынудили девчонку выйти на "тропу войны", а мы у неё воруем честно заработанное.
     Поэтому до аэропорта мы не доехали. Возле остановки такси я заявил, что тянет на бабу - сил нет терпеть. А поскольку наши вчерашние шлюшки до сих пор небось мирно кемарят в номере, давай двести баксов на восстановление с ними молодого здоровья и хорошего настроения или сам становись в позу.
     За двести баксов Валерка точно бы зарезал собственную бабушку и стал раком сам, но на остановке при людях постеснялся, а бабушки рядом не оказалось, поэтому он сказал:
     - Знаешь что? Возвращайся в гостиницу, делай с девицами что хочешь, но денег я тебе не дам, ещё неизвестно сколько башней нам придётся отвалить на таможне.
     Драться из-за денег я не стал. Вернулся в номер. Девицы и вправду после гудежа спали - гранатой не разбудишь. Достал я гитару из футляра, да положил рядом с Кисой. Ну да, дурацкий ненужный жест, согласен. Но кто по молодости дурацких жестов не совершал?
     Валерка ушам своим не поверил:
     - Это двадцать грандов рублёвке подзаборной за так отвалил! Да ты, сука... да ты... Он так разошёлся, что руку в кулак начал сжимать.
     Хлёсткий, крепкий Валерка периодически посещал секцию по боксу, поэтому чуть что лез в драку, не разбирая свои ли чужие, есть повод или нет.
     Валерка сжал кулак, но ударил по-подлому ногой. И попал в футляр. Футляр отлетел, оставив пластмассовую ручку в моей ладони. Этой-то ручкой я огрел Валерку по носу. Он отшатнулся, тюкнулся затылком о фонарный столб и мирно так по нему сполз вниз. Ну всё, думаю, убил. Нет, поднялся. Стал сразу тихим и молчаливым. Помог мне собрать футляр, загрузить шмотьё в такси, и даже извинился.
     В Минске, в аэропорту Валерка сам вернул мне мои сто баксов, но приехав домой я денег не обнаружил. Вместо них в бумажнике лежала записка "Считай, что одолжил. Верну потом". Злиться на Валерку бесполезно - ему бы с его фокусами в цирке выступать.
     Я занял денег и купил с рук очень похожий фендер, сам расписался за Маккартни и заклеил прозрачной плёнкой. Ни Валерка, ни я никому не рассказали о случившимся. Все музыканты продолжали считать меня счастливым обладателем гитары с великой подписью.
    
     Чёрт, чуть не пропустил свою партию соло. Размечтался. Мне по этому поводу математик в школе говорил:
     - Толик, у тебя мысли, как ноги у школьницы, которую ещё никто не полюбил: правая нога не знает куда идёт левая.
     Для соло на акустике драйва недостаточно, нужна техника. А техники сколько ни есть, всё равно мало. Вон, наша солистка, к примеру. Джаз валит, казалось бы, не хуже Долиной. Но сама говорит, что ей над техникой ещё работать и работать.
     Уф, всё, отбарабанили. Кому-то танцули, кому-то пахота. Мне бы теперь банку весёлого мерло и в люлю, но нетушки - вон уже Лариска преданно заглядывает в глаза.
     Лариска - это наша солистка и есть. Для её тридцати двух у неё всё путём. Фигура, машина, муж-бизнесмен, дом с дачкой. Даже есть мужчина для души и тела, а попросту любовник, я имею в виду себя.
     - Антонович, ты просто не представляешь, какой он зануда, - жалуется она мне на своего Славика. - Я не успеваю открыть рот, а он уже спешит сообщить почему я не права.
     Лариске нравится называть всех по фамилиям. Даже своего Славика Барсуковым обзывает.
     Появилась у нас она недавно. Пришла в первый день вся из себя фифа. Сверху декольте до талии. Снизу разрезы до декольте. Запястья, уши и шея звенят камушками, что твоя церковная люстра.
     - Мужики, правду мне сказали, что вам клёвая солистка нужна?
     - Так у нас не кьевать, у нас петь жеятельно, - Васька-басист не выговаривает "л"; из-за этого понять его иногда невозможно.
    
     - Антонович, ну мы едем? - Лариска уже выгнала свою ауди с парковки, и, раскрыв дверку, ждёт пока я загружу туда гитары. Мало того, что юбка сегодня на ней короткая, так ещё ногу из машины выставила. Сидит как порностар, всеми внутренностями наружу.
     - Лариска, ты когда нибудь следила за тем как ты сидишь? Тебя же пол улицы обозревает.
     - Ну и что? Я женщина ветреная, это значит ветер не только в голове.
     Я положил гитары в багажник и уселся рядом:
     - Трогайте, шеф.
     - У нас с тобой сегодня особая программа, дорогой. Поскольку мой Барсуков загулял по Польшам и Италиям, я решила ознакомить тебя с комфортом нашей спальни на даче. А то моя спина уже выучила расположение всех пружин на твоей диван-кровати. Так что запасайся, дедуль, виагрой и разминай имеющиеся физические ресурсы.
     Дача у Лариски оказалась совсем маленькая, но именно о такой я мечтал всю жизнь: два этажа, камин, пол с мохнатым ковриком, а-ля медведик, погибший в борьбе роковой. На стенах рога оленей и горных козлов.
     - Все рога Барсукова, - перехватила мой вопрос Лариска, - даже те, козлиные. Это после тебя, старого козла, появились.
     - Про рогатых барсуков я ещё не слыхал.
     - Новая порода. У них от Чернобыля потенция упала и разбилась. Вот им бог и компенсирует, - тут же нашлась Лариска.
     - А ты уверена, что твоих рогов тут нет?
     - Уверена! Не дал бог свинье рога.
     Последние слова донеслись уже из душа. Я тем временем обошёл комнату. На фото на столике длинноволосая Лариска со счастливым лицом обнималась с мордатым мужиком моих лет. Наверное, это и был Барсуков. Фотография немного выцвела, от чего её тёмные волосы отливали зелёным. Что-то в ней показалось неуловимо знакомым. Типаж? Леопардовая шуба?
     - Лариска, у тебя слабость к престарелым мужикам.
     Она ничего не ответила. Шум душа заглушал все посторонние звуки.
     - Ларис, а нафиг тебе сдалась эта музыка за копейки, когда у твоего Барсукова бабла лопатой не перекопаешь?
     Она опять не услышала.
     Наконец вода стихла. Лариска вышла в белом махровом халатике на ходу вытирая волосы.
     - У меня просто слабость к мужикам. Но к престарелым больше потому, что это обходится им это дороже, - оказывается она всё слышала. Просто обосновывала свою точку зрения.
    
     Мне снилось что я попал в КГБ. Молодой старлей выяснял, как я смел государственное достояние - гитару с подписью самого Пола Маккартни, оставить во враждебном государстве. Старлей включил настольную лампу и направил мне в глаза. Я испугался и проснулся.
     Солнце било в глаза и надо было задёргивать штору или просыпаться окончательно. Назад, к кгбэшникам мне не хотелось, и я выбрал второе - потёр щёки, потом глаза, потом потянулся. Испытанный приём. Работает даже тогда, когда на тебя давит вчерашняя бутылка абсолюта. Ларисы рядом не было. "В туалете," - успокоил я себя. Но в туалете было подозрительно тихо. Я приподнял голову. Её одежды не было тоже.
     Зато на столе лежала записка.
     "Неужели я настолько постарела, что ты меня не узнал? Валерка, так тот сразу. Впрочем, цвет волос и причёска меняют женщин очень сильно.
     Тогда, в Лондоне, я действительно попала в сложный финансовый переплёт. Твоя гитара не просто меня спасла. Я поняла, что в системе деньги-человек, лидерство должно остаться за человеком.
     Труднее всего оказалось попасть на приём к Полу. Но мне удалось. Когда я ему рассказала историю с подписанной им гитарой, он чуть не разрыдался у меня на плече и предложил выставить её на аукционе вместе с другими его вещами.
     На аукционе он присутствовал сам и повторил мою историю, добавив кое-что от себя. После такой рекламы, цена на неё подпрыгнула выше Биг Бен, и гитара ушла за триста пятьдесят тысяч фунтов.
     Это позволило мне поправить дела, закончить школу, консерваторию, я вышла замуж за Барсукова. Потом я разыскала тебя.
     А теперь посмотри в футляр."
     - Свистнула гитару, сучка, - ругнулся я вслух. - Побывав на панели, женщина способна на всё.
     В футляре лежала гитара, но не та, с фальшивой подписью, а настоящая, с подписью Пола Маккартни. Её невозможно было не узнать. В футляр была вложена ещё одна записка:
     "Как ты, наверное, догадался, Барсуков и был счастливым покупателем гитары. Но поскольку он в них не разбирается всё равно, я решила, что будет справедливо, если я ваши гитары поменяю.
     Разумеется, он держал её в витрине с сигнализацией, но для Валерки замков не существует. Он даже деньги с меня не взял за "работу". Сказал, что у него "профессиональный интерес".
     Да, чуть не забыла. Дачу на твоё имя я переписала ещё на прошлой неделе. Документы на столе."
     Я подошёл к столу. Фото, где Лариска обнимается с Барсуковым исчезло. Вместо него появилось другое, с совсем юной светловолосой девушкой.
     - Киса, - узнал я.
     "Твоя Киса," - прочёл я подпись по диагонали.
     Я люблю играть на фендере. Он мне нравится больше акустической ямахи. Я берегу его и стараюсь, чтоб он всегда был под рукой. Ценная вещь. Любой может позариться. Любой... кроме Валерки.

    Пока ехали в трамвае, Гошка заснул и просыпаться на нужной остановке категорически отказался. Марина еле протиснулась с ним к выходу под окрики утрамбованного народа. Мне с чемоданами и сумкой тоже пришлось нелегко. На нас косились неприязненно, с подозрением - уж очень мы были похожи на беженцев, а беженцы всегда раздражают. Особенно тех, кому бежать некуда...
     Трамвай укатил. Мы остались одни посреди неосвещенной улицы. Никогда раньше я здесь не был и даже не знал, что в городе есть такое место. Позади нас тянулся бесконечный бетонный забор, а впереди темнела громада холма.
     - Нам туда, - я показал на смутно прорисованную в небе вершину.
     - Ох, - Марина перехватила Гошку поудобнее. – Ты уверен?
     Я пожал плечами. Уже и не помню, когда я в последний раз был хоть в чем-то уверен…
     - А где дом? – спросила Марина.
     - Отсюда не разглядишь. Светомаскировка, наверное…
     - Как же мы туда заберемся?
     Я взялся за чемоданы.
     - Пошли. Там видно будет…
     К вершине холма вела растоптанная лестница с гнилыми досками вместо ступеней. Она пологими стежками из стороны в сторону штопала холм, отчего идти было ненамного легче, зато гораздо дальше. Мы совсем выбились из сил. Марина никак не хотела подождать, пока я затащу наверх чемоданы и вернусь за ребенком, ей было страшно оставаться в темноте с Гошкой на руках. В городе много разного рассказывали об этих окраинах. Мне и самому не терпелось добраться до чертова дома поскорее. Если бы оказалось, что я перепутал холмы, и никакого дома здесь нет, мы бы, наверное, оба разревелись.
     Но дом был. Серая унылая девятиэтажка в один подъезд, с плохо замаскированными, зато надежно зарешеченными окнами. Когда-то, в хрущебные пятиэтажные времена, такие небоскребы называли «свечками». На стоянке перед подъездом - несколько машин. Черт! Как это я не сообразил, что к дому обязательно должна вести дорога! Карабкались, как дураки, ноги били в темноте. Впрочем, по дороге, наверное, еще дальше, а машину теперь хрен поймаешь…
     Металлическая дверь подъезда производила солидное впечатление. Стрелковый глазок, бронированный домофон – все, как положено. Я поставил чемоданы и набрал номер квартиры. Долгое время ничего не происходило. Гошка захныкал во сне, наверное замерз.
     -Тихо, тихо маленький, сейчас пойдем баиньки! - шептала Марина.
     Вот будет номер, если нас и на порог не пустят. Куда же нам тогда? Хоть в петлю…
     Громко щелкнул замок. Я обрадовано ухватился за стылую металлическую ручку. Дверь нехотя подалась. Из подъезда пахнуло теплом и кошками.
     - Заползайте! – бодро скомандовал я.
     Пока все складывалось благополучно. Замызганные стены подъезда были покрыты незамысловатыми надписями вкривь и вкось. Кто-то плюс кто-то равняется пронзенное сердце, Жирный – лох и, конечно, смерть уродам. Вполне обычные надписи, вполне обычный дом. Вот только ни охранника, ни даже вахтерши здесь не оказалось.
     Я снова поставил чемоданы – теперь перед дверью лифта. Ох, и наломался сегодня с ними – спина не разгибается! Кнопка вызова торчала бесформенным почерневшим огарком. Тоже знакомо. Я кое-как вдавил ее в стену. Прислушался. То ли трубы водопроводные гудят, то ли ветер гуляет в шахте. То ли все-таки что-то едет…
     - Не работает лифт!
     Я обернулся. По лестнице лениво спускался плотный мужик в спортивном трико и шлепанцах на босу ногу. Он на ходу откусывал от большого бутерброда с салом и жевал так же лениво, как шел. Всклокоченная шевелюра с проседью, небритая, опухшая рожа. Повязка на глазу. Черт его знает… Неприятный тип.
     Я подхватил (в который раз!) чемоданы и направился к лестнице.
     - А вы к кому? – он и не собирался уступать мне дорогу.
     - К знакомым.
     - А в какую квартиру?
     От сала губы его лоснились. Толстенный шмат на щедро выломанном из буханки куске хлеба пронзительно шибал чесночком и невольно притягивал взгляд. Свинство какое. При нынешних-то нормах выдачи!
     - А вам, собственно, зачем? – спросил я.
     - А затем, что я управдом, – веско сказал мужик, показав мне в подтверждение бутерброд. - У нас тут случайные люди не ходят. Время сами знаете, какое. Глаз да глаз… - он поправил повязку. - Так что за знакомые, где живут?
     - В семнадцатой квартире, - пробурчал я.
     Очень мне не хотелось говорить с ним на эту тему…
     Управдом усмехнулся.
     - Так бы сразу и говорили! А то - знакомые у них! В эмиграцию собрались?
     Я вздрогнул. Его вопрос и напугал меня, и обрадовал. Больше, пожалуй, обрадовал.
     - А это, правда, здесь? – осторожно спросил я.
     Управдом не ответил. Укусив бутерброд, он разглядывал наши чемоданы.
     - Вас кто прислал?
     - Извините, - Марина поспешно подошла ближе, - мы обещали, что не скажем. И даже клятву давали. Зачем же подводить человека?
     Управдом оглядел ее цепким сизым оком с головы до ног.
     - А он, человек ваш, не предупредил, что ли, вас?
     - О чем?
     - О чем! Что с вещами нельзя!
     - Н-нет…
     - Ох, люди, люди… только о себе думают! – Он небрежно откинул крышку мусоропровода, швырнул бутерброд в темноту и снова грохнул крышкой. - Корабль ведь не резиновый! – наставительно продолжал он, вытирая руки об себя, - а желающих – ох, как много!... Пошли!
     Из глубины своих трикотанов он вытянул связку ключей на длинном ремешке и отпер низенькую, обитую жестью, дверь под лестницей. За дверью было темно. Ступени круто уходили вниз.
     -Чемоданы – в подвал, – заявил управдом. - Там слева на стенке выключатель. Да за собой не забудь вырубить! Как управитесь, заходите во вторую квартиру с документами, встанете на очередь.
     - А большая очередь? – спросила Марина.
     - Кому как. Некоторые вторую неделю сидят, да без толку!
     Мы переглянулись. Час от часу не легче!
     - У нас ребенок маленький! – сказала Марина. - Он и так уже плачет…
     - Эх, гражданочка! – управдом укоризненно покачал головой. - Тут взрослые мужики плачут, как малые дети! Кому ж охота оставаться на верную смерть? Своя рубашка к телу-то ближе… Чего там, в городе, слышно?
     - Да ничего нового, - вздохнул я. – Ждут.
     - Дождутся, - покивал управдом. – Барнаул-то, говорят, уже не наш…
     - Черепаново ночью сдали, – сказал я.
     - Ох, ё-моё! Что ж это будет такое?! – он заторопился. – Да бросай ты пожитки свои скорей! Мне идти надо!
     Я торопливо спустился по ступенькам в кромешную тьму и, не выбирая места, сунул чемоданы к стене. Управдом ждал меня наверху, нетерпеливо позвякивая ключами.
     - Все! Валите во вторую, там список.
     - А нам сказали – в семнадцатую, - робко заметил я.
     - Ох, не знаю, не знаю теперь.. – пробормотал управдом, - мало местов! Загробите мне корабль…
     - А что это за корабль? – спросила Марина. – И где он находится? Как мы, вообще, туда попадем?
     Управдом, уже поднимаясь по лестнице, обернулся.
     - А вот за такие вопросы, дамочка, очень просто можно за дверью оказаться. И выбирайтесь тогда своим ходом, как пожелаете!
    
     Квартира номер два оказалась жилплощадью в самом изначальном смысле слова «площадь». Она была устроена из двух, а то и трех объединенных квартир со сломанными перегородками, срубленными под корень унитазами и ваннами. В квартире не было ни щепочки мебели, ни одного, даже встроенного, шкафчика, ни стола, ни табуретки, не говоря уже о диванах и кроватях. И все-таки в ней было тесно. Люди сидели и лежали на полу вплотную друг к другу, ходили, перешагивая через тела, пили воду, присосавшись к единственному крану, торчащему из стены бывшей кухни. Кто-то, пристроившись на подоконнике, писал заявления. Галдели и плакали дети. Гошка сразу проснулся и тоже заплакал. Дух стоял нездоровый и застарелый.
     - Боже мой… - прошептала Марина.
     - Ничего, сейчас разберемся, - я стал пробираться к висящим на стене спискам.
     Возле них толпилось человек десять, один что-то зачеркивал и надписывал шариковой ручкой.
     - Запишите! – распорядился я. – Пехтеревы, три места.
     Человек с ручкой обернулся и смерил меня взглядом.
     - Собеседование прошли?
     - С управдомом? Да, прошли.
     - Блядь, - спокойно произнес человек. – С каким управдомом? В темную комнату вас водили?
     - Э-э… в подвал, что ли? – не сдавался я. – Было дело!
     Человек с авторучкой заметно терял ко мне интерес.
     - Сидите и ждите собеседования, - он махнул рукой в неопределенном направлении.
     - А как же они узнают, кого вызывать?! – забеспокоился я. – Вы ж не записали!
     - А как ты узнал, куда нужно приехать? – спросил вдруг у меня над ухом голос с неприятной хрипотцой. – Сядь и не дребезжи!
     Я отошел от списков и вернулся к своим. Гошка уже не плакал. Он стоял с независимым видом, держа маму за руку, чтобы не боялась, и делал вид, что не интересуется заводной собакой.
     - Ну как? – спросила Марина.
     - Все в порядке, - сказал я. – Скоро вызовут на собеседование.
     - Гошка писить хочет.
     - Госа писить… - задумчиво повторил сын, вздыхая о собаке, которой играла чужая девочка.
     - Это мы сейчас! – я склонился над лежащей рядом объемистой теткой. – Извините, где здесь туалет?
     - То есть как это – где?! – неожиданно возмутилась она. – На улице, конечно! Под себя, что ли гадить?! Итак уже дышать нечем! На голову скоро нальют!
     Она отвернулась, шумно пыхтя.
     - Спасибо, - сказал я. – Ладно, пойдем, Гошка. Не будем ждать милостей от природы. Запасные-то штаны в чемодане остались…
     На улице мы немного задержались. Гошке обязательно нужно было посмотреть на большую машину, которая с ревом выскочила на гору и, подкатив к подъезду, визгливо затормозила. Это был здоровенный джип, сияющий добрым десятком фар, несмотря на строгий приказ по городу о светомаскировке. Приказ, впрочем, совершенно бессмысленный. В этой войне еще ни разу не было воздушных налетов. А если и будут, так светомаскировка не поможет.
     Из джипа долго никто не выходил.
     - Масына сама пиехала, - со знанием дела сказал Гошка.
     Но тут дверца распахнулась, как от пинка, и на землю спрыгнул тощий парень в длинном пальто, темных очках, с ежиком обесцвеченных волос, делающих его похожим на карандаш с резинкой на макушке. В руке он держал ополовиненную бутылку виски.
     - Здесь, чо ли? – от общего презрения к человечеству, он говорил в нос и будто сквозь сон.
     - Смотря что, - ответил я.
     - Так, я не поал, ты хто?! - сразу завелся он. - Самый главный тут, чо ли?
     - Главный – внутри, - сказал я, чтобы отвязаться. – Пошли, сына!
     - Стоять! – отрыгнул парень. – Я тебя не отпускал. Здесь, чо ли, на корабль садиться?
     Он был настолько пьян, что не мог быть слишком опасен. Я молча подхватил Гошку на руки и вошел в подъезд. Дверь за нами закрылась, но щелка замка не последовало. На площадке у лифта курил управдом.
     - Там пьяный какой-то, - сказал я. – Приехал на джипе, спрашивает, здесь ли на корабль садиться.
     Управдом глубоко затянулся, неторопливо выпустил дым, щуря единственный глаз.
     - Твое какое дело? – спокойно спросил он.
     - Да нет, я просто, для информации… Нам бы собеседование пройти…
     - Пройдешь еще, мало не покажется…
     Дверь с улицы вдруг распахнулась, и в проеме появился пьяный, толкая перед собой огромный баул на колесах.
     - Я не поал, - бушевал он, глядя прямо перед собой, - меня чо здесь, за лоха держат?!.. Ты!! – он вдруг увидел меня. – Веди, давай, на корабль! Последний раз добром…
     Управдом бросил окурок и, придавив его ногой, шагнул навстречу парню.
     - С вещами нельзя!
     - Да что ты говоришь?! – рассмеялся пьяный, - Ни с какими нельзя?
     - Ни с какими, - упрямо сказал управдом.
     - Утя-путя! – парень явно от души веселился. – А с такими? – он распахнул плащ и поднял автомат. – Ну? Обосралися?
     Я загородил Гошку и стал осторожно отступать к двери второй квартиры.
     - Давай, давай, батя, - сказал парень управдому, - шевели костылями! Показывай, куда идти!
     - Ладно, пошли, - управдом с безразличным видом стал подниматься по лестнице. Пьяный тронулся за ним, стуча баулом по ступеням. Я живо запихнул Гошку в квартиру, юркнул сам и аккуратно прикрыл за собой дверь.
     - Мама! Мы больсую масыну видели! – закричал он и запрыгал через ноги и спины лежащих к Марине.
     - Ну как вы там? – спросила она. – Успешно?
     - Вполне! – я решил не трепать ей лишний раз нервы и ничего не сказал о парне на джипе. – Не вызывали нас?
     - Нет. Одну только семью вызвали. Зато я уголок заняла удобный! Никто через нас перешагивать не будет.
     Мы расселись на полу и стали ждать. В комнате стоял приглушенный гомон. Кто храпел во сне, кто кашлял, кто переговаривался вполголоса с соседями.
     - На всех этажах так. Вповалку лежат. Некоторые и на площадке, а на седьмом – так даже в лифте. А на девятом пусто…
     - Там темная комната. В нее по одному водят. Смотрят на тебя и решают, пускать на корабль или нет.
     - Как это они смотрят – в темноте?
     - Не знаю. Может, аппарат специальный…
     Общительный Гошка быстро сдружился с трехлетней девочкой и вовсю ковырял ключом в спине заводной собаки.
     - Ты знаешь, - тихо сказала Марина, глядя в сторону, - говорят, Евсино сдали…
     - Кто говорит?
     - Тут один… его вызвали.
     - Откуда он знает?
     - У него приемник иногда ловит разговоры по рации.
     - Чьи разговоры?
     - Не знаю. Случайные…
     - Ну, разговоры, это еще не факт…
     Я потрепал ее ободряюще по плечу. Евсино… Блин! Меньше часа на электричке… Где же этот их корабль? Как бы не опоздать…
     - А еще … - Марина смотрела в пол синими, совсем гошкиными глазами, - … говорят, будто их уже видели на окраинах Искитима…
     - Ну, вот это уж точно, вранье! – отмахнулся я. – Тот, кто их видел, ничего уже говорить не может!
     - Совершенно справедливо! - поддержал меня человек в пыльной шляпе и мутных очках. – Дурацкие слухи! За такие к стенке надо ставить! Это их шпионы специально распускают, чтобы вызвать панику.
     - Что еще за шпионы? – лежавшая по соседству бабка выпростала ухо из-под платка.
     - Да те самые, что нефтекомбинат подожгли! – охотно объяснил мужчина в очках. – И жилые дома на Гусинке они же взрывали!
     - Дома взорвались, потому что там плиты на газу! – сказали у окна. – Жильцы посбегали, а газ незакрытый бросили – вот и утечка.
     - А вы откуда знаете? – ревниво спросил запыленный.
     - А оттуда! Где плиты электрические, ни одного взрыва не было!
     - Было, было! – прогудел бас из другого угла. – Только сообщать перестали.
     - А по мне уж лучше так, чем этих дождаться… Милое дело, сидишь дома – бах! И нет тебя.
     - Да? А чего ж вы тогда на корабль проситься прибежали? Сидели бы себе дома!
     - Да где он, тот корабль? Кто его видел?
     - А ну тихо там, у окна! – раздался нервный окрик. – Из-за вас, дураков, всех за дверь попросят!
     Разговор снова притих.
     Мало, подумал я. Мало шансов. Как мы попадем на корабль? Как прорвемся через всю эту толпу? Я-то ладно, а Гошка? А Марина? Если начнется свалка, страшно подумать, что тут будет. Но даже если мы прорвемся. Допустим, прорвемся. Я зубами буду грызть все и всех, но мы прорвемся. И что? Как, спрашивается, корабль, чем бы он ни был - подлодкой, самолетом или ракетой - выберется из мертвого окружения? Да куда еще завезет? Впрочем, сейчас это неважно. Главное – попасть на борт. А шансов с каждой минутой все меньше. И, пожалуй, единственный способ – идти, как тот бандюган – с автоматом. Он хоть и пьяный в стельку, а не дурак. И наверняка уже на корабле…
     Хлопнула входная дверь, и я вдруг увидел его на пороге квартиры. Если бы не белобрысый ежик и не долговязая карандашная фигура, узнать его было бы трудно. Ни очков, ни плаща, ни баула на колесах, ни, тем более, автомата при нем не было. А главное – он был тих, подавлен и абсолютно трезв!
     Осторожно ступая, он прошел к свободному пятачку в центре комнаты и сел, обхватив свои тощие коленки и уткнувшись в них лицом.
     - Эй, новенький! – позвали его от списков. – Слышь, белобрысый!
     Парень поднял голову.
     - Собеседование прошел? – спросил все тот же человек с шариковой ручкой.
     Казалось, он знает ответ.
     Белобрысый кивнул.
     - Записывайся тогда. Как звать?
     - Анальгин.
     - Это что, имя или фамилия?
     Парень пожал плечами и ничего не ответил.
     - Ну, Анальгин, так Анальгин… - человек вписал имя в захватанный листок. – Семьсот четырнадцатый будешь!
     - Извините, а что там, на собеседовании, спрашивают? – поинтересовалась сидящая рядом с Анальгином женщина.
     - Да ничего там не спрашивают! Хотя… - семьсот четырнадцатый задумался. – Хотя отвечать-то приходится…
     - А вы что отвечали? – не отставала любопытная тетка.
     - А что я отвечу? – Анальгин опять уткнулся в коленки. – У меня семья в городе осталась. Жена, сын…
     - Как так – осталась?! – женщина всплеснула руками. – Почему же вы их сюда не привезли?!
     Все головы повернулись к белобрысому.
     - Потому что нельзя мне домой! – Анальгин ударил кулаком в пол. – Ловят меня на них, как на живца!
     - Кто ловит?
     - Братва! Кто! Осатанели со страху. Приду домой – сразу мочканут. И меня, и Галку, и Дениску…
     - А за что? – все любопытствовала соседка.
     Анальгин сплюнул на пол, растер каблуком.
     - Ясно, за что. Слух-то давно ходит… Чтобы выжить, кровь нужна. А тут кто-то сказал - верняк. Положишь двух своих – спасешься. За две жизни одну выкупишь…
     В комнате повисла тишина.
     - Ну мы и раскинули по честнухе, - бормотал Анальгин, - кому жить, а кому - хватит. Да не мой вышел расклад. Выпало мне под нож, а что я им, баран? Вырвался, убежал. Теперь ловят. Галку звонить заставляют, домой звать, – он схватился за голову. – А я ж чувствую, что у нее голос неживой! Все равно их кончат, хоть со мной, хоть без меня!... – клок белых волос остался у него в кулаке. - И что мне теперь? Одному спасаться, или идти, втроем подыхать?!
     Некоторое время все, кто был в комнате, молчали. Только у двери надсадно кашлял старик, уткнув лицо в шапку.
     Однако, что же это мы сидим, подумал я. Какие бы ни были тут трагедии и драмы, а факт остается фактом: человек, заявившийся после нас, уже прошел собеседование! Действовать, действовать надо! Найти управдома, пусть нас тоже ведет! А то я его и без автомата последнего глаза лишу!
     - Будь наготове, - шепнул я Марине. – Как только мигну от двери, выбирайтесь с Гошкой незаметно.
     - А ты куда? – испуганно спросила она.
     - Не бойся. Просто потолкую с управдомом…
     На площадке, к моему удивлению, царило лихорадочное оживление. Железная дверь была распахнута, напротив нее стоял грузовик с откинутым бортом. Какие-то серые, оборванные люди торопливо снимали с грузовика тяжелые ящики, затаскивали их в подъезд и спускали в подвал. На крыльце стоял управдом и делал отметки на клочке бумажки.
     - Может, помочь? – деловито спросил я.
     Управдом скользнул по мне глазом.
     - Да нет, заканчиваем уже.
     - А что это за ящики?
     Он ответил не сразу.
     - Тридцать два, тридцать три… все, последний! Закрывай!
     Вдвоем с управдомом мы закрыли борт, грузовик развернулся и укатил под гору.
     - Это что, продукты? – снова спросил я.
     - Да какое там! – он рассмеялся. - Чудик один явился вместе с коллекцией каких-то камней! Всю жизнь собирал. Цены, говорит, нет! А мне – куда их? Хорошо хоть, в подвал поместились! А то пришлось бы на улице бросить. Никак народ не поймет, что туда, - он значительно посмотрел на меня, - ничего с собой не возьмешь! Ни еды, ни денег, ни оружия…
     - Вот как раз об этом у меня к вам разговор! – подхватил я. - Того парня с автоматом вы на собеседование уже пропустили, а я с семьей все еще жду…
     - Собеседований больше не будет, – сказал он, входя в подъезд.
     - Как не будет?! – я чуть не грохнулся на пороге, но догнал его и схватил за рукав.
     - А так, - он добродушно похлопал меня по руке. - Не нужны они больше…
     - А мы? Мы что, тоже… не нужны?! – перед глазами у меня плавали каие-то рваные клочья.
     Управдом вдруг расхохотался.
     - Ну чего побелел-то? Не ссы! Всех берем! Безо всяких собеседований! Кто поверил и пришел – все спасутся!
     - В каком смысле – все? - Я все еще боялся выпустить его рукав.
     - Да в таком! Что ж ты думал, на улицу кого-то выгоним? Так всем табором и поедем! Хозяева тоже сердце имеют!
     - Чьи хозяева? – я чувствовал, что плохо соображаю.
     - Корабельные, чьи! И наши с тобой теперь, поскольку поступаем к ним на довольствие на неопределенный срок! Ну что, рад? – управдом усмехнулся. - Не помри только от счастья!
     - А к-когда… мы поедем…. пойдем… попадем на корабль? – я с трудом собирал в кучу разбредающиеся слова.
     - Вот придурок-человек! – управдом хлопнул себя по ляжкам. – Ты что же, так ничего и не понял?! Ну, пойдем, объясню…
    
     В квартире номер два стояла мертвая тишина. Все, даже дети, слушали меня, боясь упустить хоть слово. Только иногда кто-нибудь из особо непонятливых поднимал руку и осторожно задавал вопрос.
     - Так что же, выходит, вот это все и есть – корабль?
     - Да, - сказал я. – Упрощенно говоря, корабль - это дом, где мы находимся. А точнее – область пространства, внутри которой находится дом. Эта область будет перенесена в другой мир… ну, в другое место. Вместе с нашими телами. Понимаете, перенесутся только живые тела, все вещи и даже сам дом останется здесь.
     - Так мы там голые, что ли, будем? – спросил кто-то.
     Я кивнул.
     - Голые. По крайней мере, пока не обзаведемся новой одеждой.
     - Да ладно! Шмотки – дело наживное, - подали голос от окна. - Ты скажи главное: точно - всех берут?
     - Всех! Всех! Не волнуйтесь. Я же объясняю: переносятся все живые существа, находящиеся в пределах этой области пространства. Сколько будет этих существ – им безразлично.
     - А кому это – им? – спросил пыльный мужчина в очках. – Не тем ли, с кем мы воюем?
     - Да… - я в раздумье прошелся вдоль стены.
     Для меня торопливо организовали проход, подбирая ноги.
     - Да. Это та же цивилизация, что нас уничтожает. Тот же вид… народ, что ли. Но другое племя. Понимаете? Они воюют между собой. Одни хотят нас истребить, а другие – спасти.
     - Да можно ли им доверять? – вздохнул кто-то. – Куда они нас завезут? И что с нами сделают?
     - Этого я не знаю. Но разве у нас есть выход?
     На некоторое время снова установилась тишина.
     - М-да… - признес кто-то. – Сомнительно все это…
     - А я верю! – у двери вскочил вдруг мальчишка лет семнадцати. – Мы там наладим нормальную жизнь, детей нарожаем! И когда-нибудь вернемся. Только надо побольше народу захватить! Смотрите, сколько места еще! На лестницах, на площадках - везде свободно! Надо набить дом народом!
     - Поздно, - сказал я. – Пока мы отправимся собирать народ, пройдет куча времени. Телефоны отключены, другой связи нет…
     - Надо знак подать! – крикнул мальчишка.– О! Придумал!
     Он выскочил за дверь. Некоторое время все недоуменно переглядывались, затем потянулись к выходу вслед за мальчишкой.
     - Оставайтесь здесь, - сказал я Марине. – Гошку никуда не пускай. Не дай бог - давка!
     На крыльце толпился народ. Паренек, выбежавший первым, возился возле Анальгинова джипа. Крышка с бензобака была сбита, из отверстия торчала длинная узорчатая полоска, скорее всего – галстук.
     - Отходи! – крикнул мальчишка и чиркнул зажигалкой.
     Синий огонек стремительно побежал к горловине бензобака. На крыльце вдруг появился сам Анальгин.
     - Ты что это делаешь, гад?... – недоуменно начал он, но в этот момент грохнуло.
     Всех, кто не успел спрятаться в подъезде, окатило волной жара. Облако голубого пламени оторвалось от крыши машины и унеслось в небо. Джип запылал, как факел.
     - Нормально! – кричал паренек, потирая опаленные брови. – Сейчас сами набегут посмотреть!
     - Ах ты ж… - Анальгин налетел на него, сбил с ног и с размаху пнул в зубы. – Ты че, в натуре?! Отморозок гребаный!
     Я прыгнул на белобрысого сзади, обхватил, пытаясь оттащить от мальчишки.
     - Не смей! Дурак! На черта тебе теперь твой джип?! Туда его не возьмешь!
     Анальгин больно ударил меня затылком по переносице, но я вцепился в него намертво.
     - По херу мне джип! – визжал он в истерике. – У меня семья в городе осталась! А он чужих зовет! А мои… Дениска!!…
     Анальгин вырвался, оставив у меня в руках клочья одежды. Он упал на колени возле оглушенного мальчишки, закрыл лицо руками и разрыдался, перекрикивая рев пламени…
     Прошел час. Во всех квартирах, на всех этажах, на лестничных пролетах и в лифте плотной толпой стояли люди. Детей держали на руках. Было невыносимо душно, но никто не жаловался. Мы ждали. Гошка сидел у меня на плечах. Это место он предпочитал, пожалуй, всем остальным местам на земле. На Земле… Именно на Земле-то для нас больше нет места…
     Толпа вдруг качнулась.
     Пронесся сдавленный крик: «Управдом?! Где управдом?! Нету! Сбежал!»
     - Там женщина какая-то голосит, - сказали от двери.
     - Тихо! Дайте послушать!
     Опять не слава Богу, подумал я. Но что, черт их раздери, означают эти вопли?!
     - Да я сама на карьере работала! – звучал где-то вдалеке пронзительный голос, - если на ящиках треугольник, значит это динамит!
     Я сразу вспомнил тридцать три ящика, привезенных сегодня и сгруженных в подвал. Но был ли на них треугольник?
     - Люди! Это обман! – закричал кто-то отчаянно. – Нас хотят взорвать!!!
     - Дверь! Дверь откройте! Выходите все! На улицу!
     - Не открывается дверь! Заклинило! Снаружи приперто, что ли…
     - Пустите меня!!! А-а!!! Я боюсь!!
     Толпа задвигалась, в ней возникали приливы и отливы, промоины и валы, накатывающие так, что люди едва могли держаться на ногах.
     - Чего она там кричит, дура?! – заорал я. – Детей из-за нее передавим! Пускай сама в подвал спустится и посмотрит, что там за ящики!
     - Все двери закрыты! – отозвались с площадки. – И в подвал, и на улицу! И управдом пропал!
     - Да куда он денется! - мне с трудом удавалось перекрикивать нарастающий вой. – Прекратить панику! Стоять всем на месте! Управдом на верхних этажах! А ну, пропустите! Я, прямо с испуганным Гошкой на плечах, стал продвигаться к двери. Марина, крепко ухватив меня за ремень, шла следом.
     На площадке людские волны бесновались еще сильнее. Кто-то бился на полу в истерике. Сразу несколько ног вразнобой ударяли во входную дверь и в дверь подвала. Подвальная рухнула первой. Несколько человек, вместе с женщиной, поднявшей панику, ринулись вниз по лестнице.
     - Пропустите меня! – кричал старичок с кургузой бородкой. – Я специалист! Я профессор химии!
     Его пропустили, и он тоже исчез в темном проломе. Оттуда уже доносились какие-то звуки – не то истерические вскрики, не то визг выдираемых из ящиков гвоздей.
     - Да успокойтесь вы! Сейчас все скажут! Сейчас все выяснится! – выкрикивал я, поворачиваясь направо и налево, пока меня самого не ткнули в бок:
     - Тихо!
     На площадке и в квартирах установилась относительная тишина. Сразу стали слышны шаги на подвальной лестнице. В развороченном проеме показался старичок профессор. Все смотрели на него и молчали, ни у кого не хватало духу задать первый и единственный вопрос. Маринина ладонь как-то незаметно оказалась в моей.
     Старичок обвел нас растерянным взглядом, посмотрел зачем-то на часы… Наконец, до него дошло, чего все ждут.
     - Нет, нет, - глухо произнес он. – Все в порядке. Никакой опасности…
     - А динамит? – всхлипнул кто-то.
     - Да какой там динамит! – старичок снова бросил вороватый взгляд на часы. – Все в полном порядке. Сейчас стартуем...
     - А ты откуда знаешь? – вперед выдвинулся крепенький невысокий парень с боксерской стрижкой.
     - А там, как раз, это…- профессор неопределенно поводил рукой. – Стартовый пульт, да.
     - А ну, дай, я посмотрю, - парень шагнул к подвальной двери.
     - Нет! – старичок испуганно расставил руки, будто пытался закрыть собой пролом. – Поймите, это бессмысленно! Уже начался отсчет времени! Собственно, пошли последние секунды. Вот…
     Он поднес часы к подслеповатым глазам.
     - Десять. Девять. Восемь. Семь…
     И все, кто стоял на площадке, и дальше, на лестнице, и выше, на всех этажах унылого серого дома, медленно отсчитали про себя:
     Шесть…
     Пять…
     Четыре…
     Три…
     Два…
     Один…
     Старт.
    
    
    
    
    

    ... И есть лишь две вещи, неизменно изумляющие меня: недосягаемая аппликата над нами и математический закон внутри нас...

    Точка.
     Штрих.
     Резкая боль пробегает по периметру, и я открываю глаза.
     Ну, здравствуйте!
     Я - Ромб.
     ...Всё-таки, странно быть Ромбом. Угловатым, неуклюжим, а главное - плоским, как тетрадный лист. Иногда кажется, что и мысли такие же плоские, и шутки.
     - Он ещё недоволен! - то и дело возмущаются соседи, - скажи 'спасибо', что ты - не отрезок и не точка! Фигура, всё-таки. Часть плоскости.
     Да я рад, рад! Ещё бы чуточку объёма... Я же не виноват, что умею пространственно мыслить!
     - Дезертировать хочешь?! - пристал ко мне Треугольник, - с твоими жалкими четырьмя вершинами скромнее надо быть. На плоскости сидеть. Тетрадка в клеточку, друзья по линеечке! Я вот не кричу о собственной исключительности. Но все меня знают. Любят! Жить, можно сказать, без меня не могут. И мои регалии у всех на слуху: Бермудский Треугольник, любовный Треугольник. Потому что функцию свою выполняю добросовестно и с радостью!
     - Так я тоже - с радостью, - начал было я, но он лишь захохотал, отмахнувшись.
     - Даже женщины в нашем роду - что само по себе редкость - пользуются уважением. Треуголка! Послушай, как звучит! Наполеоновская Треуголка...
     А ты кто есть? Что может нарисовать воображение при имени Ромб? Костюм Арлекина - не более того. Так что - паяц ты. Шут гороховый, - издевался Треугольник.
     - Почему же, - возразил я, - ещё серебряный нагрудный значок. Свидетельство об окончании университета. На синем фоне...
     - Шо?! - Треугольник чуть не округлился, - умничаешь опять? Под интеллигента косишь? Образованный, тангенс-котангенс! Нет, вы посмотрите на него!
     Жестом приглашая 'посмотреть' Квадрат и Трапецию, Треугольник нервно завертел сторонами.
     - Нехорошо. Нехорошо! - припечатал правильный во всех отношениях Квадрат. Родственник, называется. Брат двоюродный. Он ведь тоже Ромб, а по виду не скажешь. Этому 'шкафу' образование ни к чему. Он и так кого хочешь воспитает, даром, что плоский.
     Большегрудая, широкобёдрая Трапеция презрительно фыркнула и недовольно качнула 'кормой'. Красавица, тоже мне! Тура неповоротливая! Легко прослыть красавицей в коллективе, где ты - единственная женщина. А таким торсом только трассу прокладывать. В непролазном лесу.
     Нет, не тянет она на роль прекрасной дамы. Дама должна быть изящной, с правильными чертами, но чтоб никакой угловатости - только округлые формы... Неужели нельзя совместить то и другое?
     Да, я романтик - знаю. В бытность свою молоденьким Ромбиком поделился мыслями с Квадратом - тогда он ещё не был таким заматерелым консерватором. В юности вообще все мы гораздо лучше, да.
     Но он меня не понял.
     - Ты грезишь о несбыточном! - сказал он мне прямо, - о чём думаешь? О каком-то контуре! А в женщине главное - площадь!
     Не ожидал от него такой меркантильности! У самого площади достаточно, не обделён углами, чай. Я тоже не обделён, но бывает ведь лучше...
     Эх, вот если бы да кабы хоть один лишний уголок... Пятиугольники-то наши к Трёхмерным уходят, в Пентагон. Я не знаю, что это, и Трёхмерных не видел. Да и другие фигуры, по-моему, не знают. Но оттуда ещё никто не возвращался, значит - хорошо там. Шестиугольники вообще где-то в обетованных землях. Эх, не понять простому параллелограмму! Я вон - тут, задачи решаю. Тьфу!
     Ну какие перспективы у плоского? Какие развлечения? Жизненные ориентиры?
     Начертатель и Стиратель - вот боги, которым мы поклоняемся. Жизнь формализована до простоты. От точки до линии, от ребра к ребру. Обходишь углы, достигаешь вершин, а в результате - всё равно замыкаешься на себе.
     Есть идеология - линейка, проще говоря. Всех построит, всех выверит. Мне ещё повезло, другие такую муштру проходят - их транспортирами ровняют, циркулями. А то и гонят прямо под лекало - не пикнешь. Зато - есть возможность 'держать марку', 'делать лицо', я бы сказал. Иногда - помогает.
     Предаваясь таким грустным размышлениям, я и увидел однажды её.
     Милый сердцу силуэт. Дугообразная линия. И какая фигура: все точки равномерно удалены от центра... Впрочем, что это я? У неё и центра как такового нет. И площади - никакой. Да и зачем ей площадь? Она - как ореол, как... как... нимб! Легка и прозрачна, чиста и так естественна! Будто не циркулем, а самой природой начертана.
     Когда она прокатилась мимо, я словно перестал чувствовать свою угловатость, возомнил себе устойчивей, чем на самом деле. И всеми сторонами своей натуры захотел сблизиться - хотя бы касательной. А лучше - секущей...
     При этой мысли мои диагонали затрепетали, и я ощутил волнительную пульсацию в точке пересечения. Милая... Совершенная моя... Как бы я хотел, чтобы ты стала частью меня.
     Видимо, последние слова я произнёс вслух, потому что рядом вдруг раздался геометрический хохот. Треугольник, чтоб его.
     - Ишь, губу раскатал! Окружность ему подавай! Она же не нашего круга! Тьфу, каламбур получился, - ухмыльнулся 'Бермуд', - да она ж - кривая. Ещё и зацикленная.
     На этот раз я не стал с ним спорить. Просто сложился, а потом вмазал прямо в биссектрису. В одну из.
     - А-а! Придурок ты ромбовидный! Дождёшься - сотрут! - заорал Треугольник и, всхлипывая, спроецировался вовне. Пусть валит, злобный тригон.
     Через несколько дней мне удалось с ней поговорить. В тот вечер в тетради царило редкое безмятежное спокойствие. Лист не шелохнётся. Ручка не чирикнет.
     ...Она прикатила как всегда неслышно, и я снова вздрогнул, ощутив знакомое колыхание пространства.
     - Кто здесь? - её голос расчертил тишину, - Ах, это вы, Ромб...
     Ручаюсь, она покраснела! Если только может краснеть линия, нанесённая грифелем. Ведь что мы в сущности такое? Несколько микрограмм углерода. Фрагмент тетрадного листа. Пара формул...
     Когда двое так близки - слова не нужны. Математика - вот язык влюблённых. Геометрия - это ли не музыка сердца? И алгебра - вся гамма чувств в одной формуле. Недаром люди поверяют ею гармонию...
    
     Две линии судьбы - Абсцисс и Ординат -
     Твой жребий неизбежно предрешат...
     Поэт сказал. И никуда не деться.
     Она таки вписалась в мою площадь. Кругленькая моя. Безупречная. Само совершенство. Я счастлив, околдован, потрясён! Ах, два пи эр! Мы дышим в унисон. Ну вот, стихами заговорил...
     Однажды она мне сказала:
     - У меня будет ребёнок.
     Вот так просто взяла и сказала: у меня будет ребёнок. Этого следовало ожидать! Что ещё могло произойти с линией, вписанной в мою сущность? Конечно, зарождение плоскости в её чреве! Как это необыкновенно! Часть меня теперь принадлежит не только мне, но ещё и новорожденной фигуре!
     Я был рад как ненормальный. Готов был любить весь мир в геометрической прогрессии! Лез обниматься к Квадрату, подмигивал Трапеции. Да что там! Помирился с Треугольником. Хоть он и сволочь - а всё-таки друг...
     Жизнь потекла размеренно и счастливо... Но внезапно появились они. Многогранники.
     И сразу предложили работу.
     Я всегда подозревал, что мир сложнее, чем нам кажется с разлинованной страницы. Но что так могут разниться фигуры... Хотя они называли себя иначе: тело. Наконец я увидел тех, о ком втайне шушукались, на кого хотели быть похожими, но боялись признаться.
     Трёхмерные. Глядя на них, я ощутил собственную неполноценность в полном объеме.
     Кубы. Лицом к лицу похожи на Квадраты, но стоит им повернуться вполоборота... Будто новая реальность внутри.
     Шары. О, это вообще... Моя возлюбленная прекрасна, но это тело... В нём словно маленькая вселенная.
     А ещё там были Пирамиды. При взгляде на них Треугольник заткнулся и больше не смеялся над моими порывами.
     Они набирали добровольцев в реконструктивные отряды. Я толком не понял специфику, но согласился всё равно. Что-то, связанное со строительством, архитектурой. Разве можно упускать такой шанс? Тем более - семья у меня, сын вот-вот появится... Не век же сидеть на плоскости?
     Окружности почему-то эта затея не понравилась.
     - На что мы соглашаемся? - вздыхала она, нежно прижимаясь ко мне четырьмя точками, - ты ведь о них ничего не знаешь. Трапеция говорит, будто они не настоящие. 'Виртуальные', вот. И всё, что они предлагают - обман.
     - Ну что ты, дорогая, - я пытался успокоить её, поглаживая намечающийся в её утробе круг, - посмотри, какие они. Как они интересно живут. Словно бы другой уровень...
     Так, убаюкивая друг друга разговором, мы заснули, готовясь вступить в новую жизнь.
     А ночью мне приснился кошмар.
     Я видел огромный многогранник, фронтоном похожий на меня.
     - Двухмерный! - высокомерно обращался он ко мне, - ниц пади! Ты послужишь мне фундаментом.
     А я почему-то был маленьким и казался ещё более плоским, чем обычно. Хотя - куда уж больше... А главное - рядом не было Окружности, и может быть поэтому я чувствовал себя совсем неуютно. Хотелось возразить, закричать, но я лишь падал ниц, сливаясь с клетчатым листом. Я не был больше Ромбом! Становился неполноценным - полуфабрикатом, запчастью! Ромбоэдр - так звали Трёхмерного - называл меня своей гранью ...
     Я проснулся бледный, как бумага, и уже чувствовал себя наполовину фундаментом.
     Так вот, значит, что нас ждёт...
     Мне необходимо было поговорить с кем-нибудь. Но кто сможет дать ответ на мои вопросы? Окружающие фигуры толком ничего не знают о сущности Трёхмерных.
     Впервые в жизни я осмелился обратиться к Начертателю. И он просветил меня!
     - Глупый трусливый Плоский! Не дрожи. Объёмные - не монстры и не злодеи. Они - тоже часть Геометрии. Сущность Объёмного определяется Третьей осью судьбы. Она открывает им путь в Пространство.
     - А я могу выйти в Пространство? Не обращусь в ничто? - робко спросил я, не будучи уверенным, что понял всё правильно.
     Начертатель засмеялся.
     - Зависит от тебя. Ты можешь раствориться в теле Объёмного. А можешь нарастить свои собственные грани...
     - Дорогой, с кем ты разговариваешь?
     Это проснулась моя жена.
     - Любимая, я тут подумал: наверное, ты права. Что мы знаем о них...
     - Так мы остаёмся? - обрадовалась она.
     - Пока - да.
    
     На этом можно было бы закончить повествование. Неизменно по синусоиде движется время, отмеряя фазы и периоды. У нас растёт сын - Круг - а я всё так же решаю задачи. И есть лишь две вещи, неизменно изумляющие меня: недосягаемая аппликата над нами и математический закон внутри нас. Хотя всё чаще я задаюсь вопросом: так ли уж она недосягаема?
     - Милый, кажется, там говорилось про звёздное небо.
     Это моя жена. Материнство подействовало на неё благотворно. Она уже не та тоненькая девочка, невесомая и прозрачная. Формы её округлились, стали пышными, она превратилась в настоящую... настоящую...
     - Сфера! Привет, дорогая!
     - Трапеция, здравствуй! Хорошо выглядишь!
     Да, представьте себе. Сфера. Теперь ей принадлежат все точки пространства, равноудалённые от условного центра...
     Кстати, наша угловатая тоже вышла замуж. Теперь она - основание Призмы. Других отговаривала, а сама-то! Но у неё-то хоть муж Объёмный, не испытывающий комплекса неполноценности. Что бы придумать мне?
     Как меняется мир! Друзья, которые совсем недавно строго придерживались своих параметров, словно стыдятся былой двухмерности. Треугольник занялся бизнесом - Пирамиду создаёт. Квадрат тоже строит что-то фундаментальное. В кубе фундаментальное. Даже моя собственная жена приобрела поверхность! Того и гляди, ребёнок вырастет и шаром заделается! Нет, я не могу лежать параллельно плоскости! Но что ж теперь, становиться гранью дрожащей?
     В отчаянии поднимаю взгляд на Аппликату, лучом уходящую в космос. А ведь сколько на небе звёздных фигур! Что там моя жена говорила?
     С интересом рассматриваю тёмный, в серебряных точках купол и радостно обнаруживаю... Ромб. Дельфин? Да. А вот ещё один! Дева? Конечно. И ещё! Да это Волопас с белым Арктуром на одной из вершин.
     Звёздная карта! Как я раньше не сообразил! Ведь можно оставаться собой, но при этом быть неизмеримо более значимым!
     В волнении набираю телефонный номер. Гудок... Снова гудок...
     - Алло! Кафедра астрономии? Пригласите, пожалуйста, картографа... Здравствуйте! С вами говорит Ромб...

    Салли стояла на стене, глядя вниз, туда, где ворота замка изрыгали наружу черную массу, ощетинившуюся во все стороны копьями и знаменами – люди шли на войну. Ветер трепал ее, тянул назад, к лестнице, пытался сорвать теплый, подбитый мехом лесной кошки плащ. Салли не поддавалась его уловкам. Она стояла твердо, чуть наклонившись вперед, уперевшись ногами в гладкий камень крепостной стены.
     - Принцесса, вам нечего здесь делать.
     Салли глухо сказала, не оборачиваясь:
     - Принцесса… принцесса не может даже постоять на стене, глядя, как люди отправляются умирать за нее?
     - Не стоит, – уже мягче произнес голос и кто-то встал рядом с Салли – высокий, в таком же, как у нее, зимнем плаще. – Не стоит так говорить, принцесса.
     - Почему?! – с вызовом спросила Салли и повернулась, чтобы заглянуть в глаза незнакомому ей человеку. – И кто вы такой? И что вы делаете здесь? Следите за мной, да? Это моя бабушка приставила вас ко мне? Не дай Бог, девочка упадет со стены… или ее лягнет взбесившаяся лошадь… или она вздумает переодеться солдатом и сбежать?! Так вам говорила моя бабушка?
     - Ну, предположим, так, – незнакомец глядел на Салли, и в окруженных морщинами глазах искрился смех.
     - Тогда посмотрите на меня, – сказала Салли, распахивая плащ и протягивая незнакомцу тонкую бледную руку. – Посмотрите-посмотрите.
     Она даже капюшон скинула, невзирая на то, что ветер мгновенно накинулся на ее прическу, и жидкие белесые пряди беспомощно затрепыхались под его порывами, как осенние паутинки. Незнакомец внимательно смотрел на тонкое, бледное лицо девочки, понимая, что, скорее всего, перед ним все же девушка, только очень маленькая для своих лет… сколько там принцессе должно было быть?... пятнадцать?... да, не меньше, но выглядит она как десятилетняя девочка – росточком не вышла, руки-прутики, тонкое личико, на котором всего и есть, что огромные бледно-серые глаза в обрамлении коротких светлых ресниц. Болезненный ребенок.
     Салли снова надела капюшон. Незнакомец отвернулся, и на миг в уголках его рта проявилась глубокая складка, отчего выражение лица вдруг стало изможденным и горьким.
     - Если бы я и хотела, - не скрывая сарказма, произнесла принцесса. – я бы не смогла никого обмануть.
     Последние всадники выехали из города, и ворота поспешно захлопнулись за ними, словно тот, кто их закрывал, боялся, что кто-то вдруг решит вернуться.
     - Вам не кажется, – спросила девушка. – что мне не идет имя Салли? Думаю, мои родители очень ошиблись, когда называли меня так.
     Незнакомец молчал.
     - Девушка по имени Салли должна быть высокой и крепкой, с полной грудью и широкими бедрами. А еще – веснушки и рыжие косы. Зеленые глаза – ну прямо как у вас, только больше и не такие раскосые. Нос у Салли всенепременно должен быть курносый. Она должна работать в таверне – подавать пиво и согревать постели особо щедрых гостей.
     Принцесса помолчала.
     - Девушка по имени Салли должна быть счастлива…
     - Вы несчастны, принцесса? – тихо спросил незнакомец.
     Еще мгновение Салли смотрела вслед ушедшей армии. Потом мотнула головой, словно отгоняя наваждение, и сказала холодно:
     - Моя бабушка приставила вас ко мне, сударь, не для того, чтобы вести задушевные разговоры. Помогите мне вернуться обратно в замок.
    
     Королева Гортензия разбирала письма. Жесткая бумага шуршала под ее руками, листы так и норовили порезать пальцы, а написанное на них ранило сердце.
     «Моя дорогая Гортензия… в память нашей любви, говорите Вы, но ведь нашей любви нет уже не первое десятилетье...»
     «Ваше Величество… мы бы с удовольствием помогли Вам, но государственные интересы…»
     «Кузина… помнишь, тогда, в детстве ты сказала маме, что я украл ее кольцо, хотя это ты залезла в тетину шкатулку и…»
     Королева подняла голову, и пламя свечи озарило усталое лицо с тяжелыми веками и тонким ртом. Кожа, как папиросная бумага… губы, с которых уже стерли помаду, отливают синевой… тусклый, остановившийся взгляд…
     Сегодня ночью королева Гортензия была очень, очень стара.
     Скрипнула дверь. Вошедший сделал несколько шагов к столу, за которым сидела королева, опираясь локтями на бесполезные письма, чье содержание оставляло на языке горечь поражения и тоски.
     - Все плохо, Кристиан. – сказала она, отвечая на невысказанный вопрос. – Они не помнят того, что мы сделали для них за все эти годы… никто не помнит. Они выдумывают уважительные причины… высасывают из пальца какие-то застарелые обиды…
     Королева вздохнула и перевела взгляд с лица вошедшего на зажатое в руке письмо.
     - Знаешь… иногда я думаю: а уж так ли они неправы?
     - Никто не придет?
     - Нет, почему же… - старая женщина за столом со вздохом откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. – Ролан пришлет полсотни солдат. Он, правда, постарается подобрать таких бойцов, о потере которых ему не придется печалиться. Эта шлюшка, правительница Лермы, обещала продать нам оружие по цене ниже обычной… мечи из лермской стали нам сейчас совсем не помешают, хотя она, наверняка, не расщедрится на первосортный товар. Но все это нас не спасет… Когда люди Астальда сметут наших воинов, и меч его пронзит мое старое сердце, никто из них, - королева резким жестом указала на стол, заваленный письмами, – и не подумает огорчиться. Им по-прежнему будет все равно… до того момента, когда Астальд решит, что настало время откусить еще один кусок и двинет войска дальше. И тогда они все снова отступят… отдадут Астальду еще кого-нибудь, слепо надеясь, что на этот раз ему хватит и он успокоится.
     Рука королевы сжалась в кулак.
     - Так они думают и сейчас. Отдают нас, как псу отдают кость… но псу мало одной кости, он разгрызет ее, высосет мозг и захочет еще.
     - Я видел девочку, – сказал тот, кого королева называла Кристианом.
     - Да? – скучающе бросила королева, возвращаясь к письмам.
     - Я не думал, что она… - Кристиан качнулся на каблуках сапог, – настолько плоха.
     - Девчонка не доживет до своего двадцатилетия, – равнодушно сказала королева. – Кровь Расмунда Великого иссякла, и эта девочка – последняя ее капля, холодная, отравленная капля, неспособная дать жизнь. Лоно моей Арчибальды не смогло породить мальчика! – с усталым вздохом королева распрямилась и потерла кулаками глаза. – Девчонка забрала себе ее жизнь, придя в наш мир. Кирин, ее муж, слабак и рохля, ненадолго пережил мою доченьку… Но все же Салли – прямая наследница трона. Об этом нельзя забывать. Люди бьются за нее. Они готовы сложить свои головы за то, чтобы ими правила ветвь Великого Древа… Сейчас принцесса Салли – мое, пожалуй, самое действенное оружие против Астальда. Пока с девочкой все хорошо, людям есть во что верить…
     - Мне показалось, – сказал Кристиан. – что девушка очень умна. Она произвела на меня впечатление человека… - он замешкался, подбирая слово. – горящего болью за свой народ и свою страну.
     - Да, - отмахнулась королева. – Салли бредит всем этим: защищать родную землю с оружием в руках… умереть за свою страну… Была бы здоровей, давно бы уже попыталась сбежать, так что здесь ее слабое здоровье мне только на руку. Кристиан… То, что ты откликнулся на мой зов и приехал – это большая радость для меня и большая удача для всех нас. Я хотела бы попросить тебя повнимательней смотреть за девчонкой. Мало ли, что взбредет ей в голову… Потерять ее сейчас я не могу.
     Кристиан чуть наклонил голову.
     - С удовольствием, моя королева, – мягко произнес он. – Я когда-то верно служил вашему супругу… присмотреть за вашей внучкой – меньшее, что я могу для вас сделать.
     - Пока что мне ничего больше не надо, – сказала королева. – Если, конечно… - тут она нервно усмехнулась. – Если, конечно, ты не можешь поднять для меня из-под земли армию Расмунда Великого…
     Кристиан взглянул на королеву и хотел уже что-то сказать, но та слабым взмахом руки велела ему молчать.
     - Впрочем, ладно. Бред. Сказки. Верить в сказки – участь простолюдинов. Иди.
    
     - Неподходящий день для прогулок, принцесса… - поморщился Кристиан, когда Салли, отыскав его в Музейном зале, потребовала сопровождать ее на конной прогулке.
     - Что вам приказала моя бабушка? – ледяным тоном поинтересовалась принцесса. И, не дожидаясь, что скажет собеседник, отвернулась и направилась к выходу.
     - Я поеду одна, – бросила она через плечо.
     - Постойте… - окликнул ее Кристиан. – Ваше высочество…
     И направился следом за маленькой фигуркой, уже завернувшейся в широкий теплый плащ.
     Они спустились во двор и в конюшнях, где конюхи уже оседлали лошадей, взяли себе: Кристиан – тонконого вороного жеребца с белой звездочкой на лбу, принцесса – невысокую спокойную лошадку рыжей масти. Взгляды, которые Салли бросала из-под тяжелого, отороченного мехом края капюшона на танцующего под Кристианом коня были полны откровенной зависти.
     - Как его зовут? – спросила Салли, умело пряча любопытство за скучающим тоном.
     - Сокол, – ответил ее спутник и улыбнулся принцессе, но она на улыбку не ответила.
     Салли явно тяготилась навязанным ей обществом. Ехали в молчании, кони чавкали копытами по раскисшей глине – мощеные битым камнем улицы города остались за спиной. День был туманный, солнце светило еле-еле, как через плотную серую кисею. Принцесса смотрела вперед, щуря прозрачные глаза, словно даже бледный осенний день был для нее слишком светел.
     - Вы всегда гуляете в одиночестве? – Кристиан глядел на Салли, ожидая ответа.
     - Нет.
     Кристиан хотел сказать еще что-то, но Салли всмотрелась вдруг слезящимися от легкого ветерка глазами куда-то вдаль.
     - Смотрите!
     И пришпорила лошадку.
     Та неторопливо затрюхала вперед, где четко выделялось на фоне желтой глины и прозрачно-серых кустов что-то темное.
     Кристиан пустил коня вслед принцессе, и очень скоро загадочное пятно приобрело очертания лошади, бродящей вокруг лежащего на земле человеческого тела. Буланая кобылка не обратила внимания на приблизившихся всадников, продолжая обкусывать какие-то видимые только ей одной листочки с колючих серых веток. Повод ее запутался в кустах.
     Человек был облачен в залитые кровью лохмотья, в которых, присмотревшись, можно было угадать мундир офицера Королевской гвардии. Салли спрыгнула с лошади на ходу, упала, подвернув ногу, вскочила и побежала к лежащему. Кристиан осадил Сокола, спешился и поспешил за принцессой. Та уже наклонилась над трупом, прикладывала ухо к его груди, в надежде услышать стук сердца. Кристиан подошел, взглянул на серое лицо лежащего.
     - Он мертв, принцесса…
     - Откуда вы знаете? – сердито перебила Салли. Капюшон свалился с ее головы, редкие волосы растрепались, сквозь бледную их паутину просвечивала кожа. Некрасивое лицо исказила гримаса – то ли болела нога, то ли человек, чей труп они обнаружили, был так важен для принцессы…
     Оказалось – второе.
     - Я знала этого гвардейца. – Салли осипла от холодного ветра и от проступивших на глазах слез. – Когда войска уходили, я сбежала от фрейлины, которую приставила ко мне бабушка, и пробралась поближе, чтобы посмотреть, как гвардейцы седлают коней… Он проходил мимо и узнал меня. Улыбнулся, сказал: «Не бойтесь, принцесса. Мы не дадим вас в обиду». И на глазах у всех наклонился и поцеловал меня – вот сюда…
     Девушка коснулась тонким пальцем уголка бледных, почти прозрачных губ.
     - Мне очень жаль, принцесса, – тихо сказал Кристиан. – но этот человек и вправду мертв.
     Салли отвернулась.
     - Он умер для того, чтобы я могла спокойно править своей землей, когда для этого придет время… - прошептала она.
     - И для этого тоже принцесса.
     Кристиан наклонился и пошарил под лохмотьями, в которые превратилась одежда офицера на груди. Вытащил что-то – сперва показалось, что кусок ткани. Встряхнул.
     - Смотрите, принцесса. Он спешил в город с какой-то вестью. Очевидно, ранен он был далеко отсюда… Очень спешил, но смерть настигла его раньше, почти у самой цели…
     - О чем там? – теперь уже и Салли видела, что в руках Кристиан держит лист бумаги – помятый и заляпанный кровью.
     Кристиан прищурился, стараясь разобрать написанное. Опустил лист и посмотрел на принцессу прищуренными глазами. Свернул бумагу, отвел взгляд.
     - Наши войска разбиты. Гвардеец нес весть о поражении. Скоро Астальд будет здесь, и остановить его уже некому…
     Возвращались в замок в молчании. Тело офицера перекинули через спину его буланой, повод лошади привязали к стремени Сокола.
     Когда скорбная процессия миновала ворота замка, к Кристиану подлетел слуга:
     - Милорд! Вас всюду ищут… Королева Гортензия велела вам сей же миг быть в зале для аудиенций… Прибыл посол от короля Астальда.
    
     Посол Астальда оказался невысоким толстым человечком в тесном камзоле приглушенно-зеленого цвета. Когда он поклонился королеве, двойной подбородок его колыхнулся, словно набитый жиром мешок, и Гортензия поймала себя на том, что вот-вот – и шевельнула бы презрительно губами, выказывая свое омерзение и раздражение…
     Сдержалась. Даже улыбнулась – царственно, одними только уголками рта.
     В зале для аудиенций было холодно. Когда-то Расмунд Великий, строя этот замок, повелел, чтобы во всех помещениях, где решаются государственные дела, были высокие стрельчатые окна, и сейчас в эти окна немилосердно сквозила сырая, пасмурная осень. Плыли за стенами утренние сумерки октября, и огонь в камине разгорался еле-еле, словно нехотя.
     Сидевший напротив королевы посол наклонился вперед и впился глазами в Кристиана, стоявшего за королевским креслом.
     - Это еще кто? – спросил он. Голос у посла оказался низким, очень красивым, переливающимся, словно отрез из черного бархата. Если закрыть глаза и ни о чем не думать, то можно решить, что напротив сидит кто-то очень красивый и добрый, кто-то, кто может решить все твои проблемы и сделает это, не прося никакой платы.
     - Это мой доверенный человек, – сказала королева сухо. – Все, что знаю я, знает и он. Все, что слышу я, может и должно касаться и его ушей. Если вам что-то не нравится, Виттер, можете возвращаться к своему королю и сообщить ему, что переговоры не удались.
     Скорее всего, такая отповедь была излишней. Виттер дернул лицом, словно что-то для себя решая, и коротко кивнул.
     - Договорились. Тогда перейдем сразу к делу?
     - Слушаю, – обронила королева, глядя на посла.
     - Мой повелитель, королева, хочет предложить вам мир.
     Кристиана покоробило это презрительно-равнодушное «королева». Посол обращался к Гортензии так, словно войска Астальда уже заняли город и громили винные подвалы замка, попутно гоняясь за визжащими служанками.
     Как победитель – к побежденной.
     - Мир? – резко переспросила королева, и ее пальцы стиснули подлокотники кресла с такой силой, что кольца, украшавшие ее руки, впились в плоть. – На каких условиях?
     - Возможно, я неправильно выразился… - протянул посол.
     «Гоните его отсюда, ваше величество… - подумал Кристиан. – Гоните его прямо сейчас, пока он не сказал то, что собирается… а это будет что-то очень страшное… как только он скажет это, все сразу изменится, все будет кончено…».
     - Мой повелитель предлагает вам прекращение военных действий, добровольное присоединение ваших владений к его на правах автономии, вывод своих войск с территории, подчиненной вам, королева… За это просит у вас очень и очень немногое. Руку принцессы Салли, прямой наследницы владений Расмунда Великого, которые, как известно, простирались от океана на Юге до пустынь на Востоке…
     «Вот оно что, – лихорадочно думал Кристиан. – Вот что ему надо на самом деле… Рука девушки из рода Расмунда Великого дает ему право не только на владения королевы Гортензии, но и на все те земли, которые Расмунд когда-то объединил под своей властью… право весьма и весьма призрачное, но все же превращающее Астальда из завоевателя в законного наследника древней империи…»
     Королева Гортензия покачнулась на своем сидении. Закрыла глаза.
     - Если я выполню просьбу Астальда, он прекратит разорять мою страну? – королева говорила очень тихо, веки ее дрожали, но лицо было неподвижно.
     - О да, королева!
     Виттер напоминал сейчас хищную птицу.
     - Разумеется!
     Королева распахнула глаза.
     - Надеюсь, вы понимаете, что я не могу дать вам ответ сразу? – спросила она, и посол откинулся на спинку кресла с удовлетворенной улыбкой.
     - Мой повелитель дал вам сроку на раздумья ровно две недели. По истечении этого времени я должен отправиться в путь, неся с собой ваш ответ его величеству.
    
     - А что мне остается делать, Кристиан?!
     Языки пламени, вьющиеся в камине, освещали ее лицо – лицо усталой старухи.
     - Я не сдаюсь, понимаешь ты это, Кристиан?! Согласившись на условие Астальда, мы только выиграем. Поверь мне! Империя, которую он создает, не раздавит нас, не поглотит… Может быть, мое королевство перестанет существовать, но это случится мирно, без крови, без боли... Меня проклянут сейчас – да, может быть. Но потом-то – благословят!
     - Благословят? Кто? Матери, чьих сыновей погонит воевать Астальд?
     - А сейчас – сейчас они не воюют?!
     - Но сейчас они бьются за свою страну!
     - А тебе-то что, Кристиан? – почти шепотом спросила королева, и отблеск пламени лег на ее лицо, делая его похожим на маску древнего идола: презрение, злоба…
     Усталость.
     - Тебе-то что? Кто ты такой, чтобы говорить мне об этом?!
     - Я – человек, которому безоговорочно доверял когда-то ваш муж, – заметил Кристиан, и пламя метнулось в камине, осветив теперь уже его лицо, позолотив щеки и непокорную прядь, выбившуюся на лоб. Лицо королевы утонуло в серых тенях.
     - Дааа… - протянула Гортензия, скривив рот. – А я-то думала, что ты вернулся, чтобы помочь нам… Чтобы поддержать меня, как поддерживал моего покойного супруга. Где ты был все эти годы после его смерти, а, Кристиан? Зачем ты вернулся? Чего ты добиваешься теперь?!
     Кристиан поморщился, будто слова королевы причинили ему физическую боль.
     - Я вернулся, чтобы помочь вам, моя королева. Помочь, как помогал вашему отцу и вашему мужу, и как мои предки всегда помогали вашим. Поверьте, бывало сложно. Где я был?... А вам ли спрашивать меня об этом? – в глазах Кристиана вспыхнула странная зелень. – Важно, что сейчас я – здесь.
     - Хочешь помочь? – королева смотрела теперь прямо на него. – Тогда не мешай. Я приняла решение, тебе меня не переубедить. Борьба ведет только к агонии, к мучительной смерти моей страны, которую заживо сожрет зверь, заботливо выращенный Астальдом. То, что предлагает посол Виттер, это наше спасение…
     - И вы так просто отдадите принцессу?
     - Если бы было надо, – жестко отозвалась королева, – я бы сама вышла за Астальда. Но я стара. Да, я отдаю ему свою внучку. Не думай, что мне не больно – все же это плоть и кровь моей Арчибальды, пусть и слабая плоть, и жидкая кровь – верно, есть в том и часть моей вины.
     Пламя в камине осело, и весь покой погрузился в сумрак.
    
     Если подняться на окружающую город стену, можно было разглядеть вдалеке разноцветные шатры – Астальд стоял лагерем в виду городских стен. Неделя прошла с того дня, как королева объявила внучке о своем решении. После чего Салли была заперта бабушкой в своих покоях. У дверей постоянно дежурили два гвардейца. Королева не хотела рисковать.
     Кристиан по ее приказу не отходил от Салли ни на шаг – Гортензия боялась, что девушка рискнет бежать или, не дай Бог, что-нибудь с собой сделает. Боялась, впрочем, зря – Салли вела себя так, как будто ничего не случилось, и только Кристиан ловил иногда в ее глазах отголосок тоски, словно легкая тень выпархивала откуда-то из прозрачной их глубины.
     Кристиан шагнул в открытую ему гвардейцем дверь, услышал, как щелкнул за спиной замок – этот звук заставил его поморщиться. Принцесса сидела у окна – маленькая фигурка, освещенная льющимися через витражное окно радужными лучами – блеклое солнце вступающего в город ноября словно оживало, пройдя через выложенные в определенном порядке кусочки стекла. Мозаика изображала Расмунда Великого, ведущего свое войско в бой против пиратов Южных Побережий.
     Принцесса стала иной за эту неделю, проведенную ей в заточении Грустнее, мягче. Куда-то исчезла прежняя холодно-ироничная Салли, словно принцесса смирилась со всем – со своей слабостью, с тем, что ее страна вот-вот ляжет под завоевателя, а ее саму отдадут ему в жены, чтобы освятить этим браком его стремление к власти. Порой Кристиану казалось, что хрупкое, болезненное ее тело, обреченное быть сосудом для духа последней наследницы рода великого короля и завоевателя, не выдерживает пламени, сжигающего девушку. Что в яростной топке гнева и боли, прячущихся за внешней спокойной печалью, принцесса сгорает, как мотылек, прильнувший всеми крыльями к манящему свету лампы. И вместо брачного ложа ее ждал камень могильного склепа…
     Кристиан встряхнул головой, отгоняя страшное видение – принцесса в белом подвенечном платье, странно сидящем на ее несоразмерной фигурке, спускается рука об руку с Астальдом, представившемся Кристиану как бесформенная фигура в черном и без лица, по ступеням, ведущим в холодный и мрачный склеп, чтобы возлечь на приготовленное уже там ложе из холодного камня и сырой земли.
     - Зачем вы пришли? – тихо спросила девушка и повернула к нему некрасивое лицо. Астальд даже не поинтересовался внешностью своей будущей жены и не потребовал портрета, скорее всего, его это не волновало – мало ли при нем наложниц?
     - За вами, принцесса, – так же тихо ответил Кристиан. – Вы пойдете со мной?
     - Что уже? – вздрогнула Салли и словно съежилась.
     - Нет, что вы! – Кристиан заставил себя улыбнуться. – Так это дело не делается… вас предупредят заранее, да и приду за вами не я… Будут цветы, поздравления, белое платье, подружки невесты, длинный шлейф… Будут бросать рис и пить вино… Вы хотите этого, принцесса?
     - Вы же сами знаете, что нет… - выдохнула Салли и по бледной щеке поползал одинокая слезинка, прорвавшаяся через стальной заслон воли принцессы. – Я думала, вы единственный оставшийся у меня друг… единственный, кто согласен меня поддержать… зачем вы мучаете меня?!
     - Не плачьте, принцесса, – тихо сказал Кристиан, глядя, как по бледным щекам тянутся вниз мокрые блестящие дорожки. Салли резким жестом вытерла слезы, прозрачный камешек на рукаве платья острой гранью порезал ее щеку.
     - Простите меня, ваше высочество, – склонил голову Кристиан. – Но я действительно ваш друг. И я пришел к вам, чтобы увести вас отсюда…
     - Увести? Куда?
     - Когда-то, принцесса, я был советником вашего деда… - словно не слыша вопроса, произнес Кристиан. – После его смерти я уехал… Был много где, много что видел… впрочем, все это неважно. Я искал… искал то, что, как оказалось, было совсем рядом.
     - Вы говорите загадками, Кристиан…
     - Простите… Привычка, – он грустно усмехнулся. – Впрочем, у нас еще есть время. Я сказал гвардейцам, что ваша бабушка позволила мне отвести вас на прогулку. Сокол и ваша Рыжая уже оседланы, нам надо только добраться до конюшен, а потом выехать за стены. С того момента, как мы выйдем из этой комнаты наружу, надо будет действовать как можно быстрее, но пока что мы никуда не торопимся.
     - Куда вы повезете меня, Кристиан? – спросила принцесса. – Я не хочу никуда уезжать. Что бы меня не ждало здесь, это, все же, моя родина… А там – кем я буду там? Принцессой без королевства? Приживалкой при чьем-нибудь дворе?
     - О нет, ваше высочество! – горячо возразил Кристиан и сделал шаг вперед. – Вы неправильно меня поняли. Я знаю, что может вам помочь. Я не обещаю, что из моих рук вы получите спасение…бороться за него вам придется самой. Но я могу дать вам средство.
     - Что же вы раньше… молчали? – зло и нетерпеливо выдохнула девушка. От апатии ее не осталось и следа, казалось, на лице даже проступил легкий румянец, а может быть, это выступившие из пореза капли бросали на щеки алый отсвет.
     - Время пришло только сейчас, – ответил Кристиан. – В миг наивысшего отчаяния, когда нет иного пути… только тогда можно воспользоваться тем способом, который я хочу вам предложить. Я пытался говорить с вашей бабушкой, принцесса, но она… Она слишком стара. Она не слышит и не верит. Но не стоит винить ее, ваше высочество, со старыми людьми такое случается. Вы верите в сказки, принцесса?
     Салли ничего не ответила.
     Он провел пальцем по щеке принцессы. Густая, живая и сильная кровь.
     - Вот что нам поможет. Мы поедем совсем недалеко. В дне пути отсюда на юг есть курган…
    
     Им не удалось покинуть замок незамеченными. В узком коридорчике, по которому они торопливо шагали к конюшням, дорогу им преградили двое стражников.
     - Вернитесь в свои покои, принцесса, - сумрачно проговорил один из них, пряча глаза.
     Второй ничего не сказал, просто держал ладонь на эфесе, небрежно привалившись плечом к стене.
     - Вы от моей бабки? – холодно спросила Салли.
     - Нет, ваше высочество, - Кристиан шагнул вперед, отодвигая принцессу себе за спину. – Думаю, им платит Виттер золотом своего повелителя. Даже в своем дворце Гортензия уже не хозяйка.
     - А ты прав, - заметил второй стражник, не меняя позы. – В общем, вам стоит пойти обратно. Мы сделаем вид, что ничего не произошло. Никто и не узнает.
     - Да? – недобро усмехнулся Кристиан.
     Его руки нырнули под плащ, а когда они вновь показались из-под плаща, то сжимали два коротких изогнутых клинка.
     - Кристиан… - ахнула Салли, поднимая к лицу бледные ладони.
     - У вас есть последний шанс, - бросил Кристиан и плавно скользнул вперед, навстречу стражникам. – Пропустите нас, и останетесь живы.
     Тот, что стоял, привалившись плечом к стене, ничего не ответил, но таким же плавным изящным движением, словно танцуя, двинулся к Кристиану, а за его спиной вынимал оружие второй стражник.
    
     Холодный ветер трепал гриву Сокола. Рыжую пришлось оставить там, под стенами города. Когда ее, одинокую, найдут, королева поймет, куда подевалась ее внучка и человек, бывший некогда советником ее мужа. Она догадается – ведь Гортензия не дура, а Кристиан, пытаясь убедить ее, рассказал ей о том, что узнал когда-то. Рассказал, что скрывается под землей в дне пути от города, и как это может помочь ей спасти их страну от захватчика Астальда…
     Ехали быстро – время терять было нельзя, Кристиан боялся только одного, загнать коня. Но верный Сокол держался. Кристиан же был ранен в короткой беспощадной схватке, вспыхнувшей в коридоре. Оба стражника остались лежать мертвыми, а принцессе пришлось в первый раз в жизни перевязывать рану, отчаянно боясь, что человек, предложивший ей какую-то невероятную помощь, вдруг умрет прежде, чем успеет дать ей то, что обещал..
     Сейчас Салли было хуже всех. Встречный ветер хлестал ее лицо так, словно у него были какие-то свои счеты к принцессе. Когда солнце перевалило через зенит и стало склоняться к закату, путники остановились ненадолго: Кристиан напоил принцессу вином из фляги, отхлебнул сам, и они снова пустились в путь.
     - Держитесь, принцесса, – шептал Кристиан на ухо девушке, наклоняясь вперед и обнимая хрупкое тело, дышавшее болезненным жаром, силясь передать ей хотя бы часть своей силы.
     Салли держалась.
    
     Добрались до кургана на закате. Солнце пенило кровавые облака, и все небо охватил розовый закатный лед. Спешились. Принцесса попыталась сделать шаг – и не смогла, ноги затекли за почти целый день, проведенный в седле. Кристиану пришлось, стоя перед ней на коленях, бережно растирать ей ноги. Потом он помог девушке подняться. Путаясь в сухой траве, они обошли курган. Конь брел следом, позванивая уздечкой. С одной стороны насыпного холма был невысокий обрыв, словно земля здесь когда-то обвалилась. Козырек из земли, намертво схваченной переплетенными корнями степных трав, прикрывал маленькую пещерку, куда, нагнувшись, проскользнул Кристиан и подал руку принцесса.
     Морщась от падающих за шиворот комков сухой глины и пытаясь хоть что-то разглядеть в вечном сумерке, Салли пролезла следом.
     - Сейчас принцесса… - шепнул Кристиан. – У меня есть свеча…
     Что-то чиркнуло в темноте, затем маленький язычок оранжевого пламени, дрожа, чуть рассеял темноту.
     Пещерка уходила вперед и там, впереди, земляные стены заканчивались, уступая место каменной кладке, и в эту кладку врезана была мощная дверь из потемневших от времени деревянных брусьев.
     - Здесь я всегда останавливался раньше, – шепнул Кристиан. – Одному мне дальше ходу нет. Только вы, принцесса, можете открыть эту дверь, очень легко, один толчком. Потому что в ваших жилах течет кровь Расмунда Великого.
     - Я… - Салли опустила глаза. – Вы… Кристиан, я не знаю, что там, за дверью, однако, если оно спасет мое королевство, я, не раздумываю, сделаю все, что вы прикажете. Но я боюсь не оправдать ваших надежд… Наверное… лучше рассказать об этом моей бабушке… Я – порченая ветвь великого древа… во мне не кровь - вода.
     - Вы думаете, принцесса, ваша бабка не знает о том, что здесь скрыто? Знает, но никогда не решится этим воспользоваться. Она устала и сдалась. Ей не откроется ни одна таинственная дверь, потому что всем на свете легендам она предпочитает политическую интригу. Королева Гортензия свято верит в то, что уже спасла свою страну, согласившись отдать врагу наследницу великого рода… Не бойтесь, принцесса. Ваша кровь горяча и красна. А пламя, некогда наполнявшее королеву, перегорело и стало водой. Откройте дверь…
     Принцесса сделала шаг вперед. Мелькали на стенах огромные тени, дрожало бледное пламя факела. Салли протянула руку – тень на стене, дернувшись, повторила ее движение – и потянула дверь на себя.
    
     - Что это, Кристиан? Вы видите то же, что и я, или тьма застит мне глаза?
     - Нет, принцесса, ваше зрение остро, как никогда, и оно вас не подводит.
     - Но этого… этого не может быть… Это же всего лишь легенда!
     - Порой легенды оказываются живее людей, принцесса.
     - Все как в той сказке… Колокол… Если ударить в него, они…
     - Да, принцесса. Они встанут и отправятся на битву, чтобы спасти от захватчика свою древнюю родину.
     - И я… могу…
     - Да, принцесса. Ударьте в колокол, и легенда оживет. Дайте ей возможность родиться вновь. Это ваша армия, принцесса.
     Свет факела плясал по лицам спящих воинов Расмунда Великого. Они ждали, когда настанет тот час, в который умрет последняя надежда, но великий герой придет и разбудит их, чтобы повести в бой.
     Герой?
     Принцесса горько улыбнулась.
     Но за ее спиной стоял Кристиан, и он почему-то верил в нее.
     И со всей силы, какая еще только оставалась в ее тонких, изможденных болезнью руках, Салли ударила в колокол.
    

    Его звали Миша, мы познакомились с ним на первичном приеме по отбору больных на стационарное лечение.
    
     Занимались мы тогда всем, но профессор предпочитал оперировать больных с сосудистой патологией, что, собственно, и заставило меня рыскать по городским поликлиникам в поисках таких вот больных для профессорского кайфа.
    
     Кайфа было много, крови и страданий тоже, а больше всего после этих операций было трупов. Трупов молодых, как правило, внешне абсолютно сохранных людей. Которым, как говорится, жить бы еще и жить. Что это было – бездумье наше, или безответственность, а может, действительно тяжелые заболевания, приводящие к неминуемому смертному концу? Вопрос философский, в медицине всегда куча таких вопросов. Но больные об этом догадываться не должны. Иначе кто нам поверит? А что врачу делать? Сам оставайся наедине с этим и думай, либо мучайся всю жизнь, так и не разрешив эту проблему, либо это все раз и навсегда подальше пошли, и прекрати тем самым эту постоянную внутреннюю истерику.
    
     Ну, так вот и случилось, что, послав все это подальше, я встретился с Мишей в одной из районных поликлиник, где консультировал, как сосудистый хирург.
    
     Он зашел в кабинет походкой легкой, чуть прихрамывая, одет хорошо, выбрит, под мышкой целлофановый пакет, а в нем явно бутылка коньяка. Ага, значит это мне. Ну, как же? Я ведь все-таки консультант с кафедры, птица редкая в районной поликлинике, и важная. Ну, улыбнулся. Поликлинический врач с уважением, назвав меня доцентом (которым я не являлся), подала бумаги и в тех же уважительных тонах изложила историю болезни. Слушал в пол-уха, а мысль одна была: интересно, а что за коньяк он мне принес, и когда, так сказать, вручать будет. Ну, в общем, и слушать доктора было не обязательно. Места есть в отделении, время летнее, отпускное, пациентов немного. «Пусть, – думаю, – полежит, пообследуется, там видно будет». Выписываю направление, спрашиваю, как зовут? «Миша», – отвечает. Улыбнулся он, и я вдогонку. Что-то проскользнуло между нами, даже о бутылке с коньяком забыл. Взглянул в глаза – синие, хоть и есть такой самоуверенный блеск, но добрые и, как бы это сказать, теплые что ли, душевные. Решил – подружимся. Назначил время госпитализации. Он встал, поблагодарил, и вышел. А бутылку просто так на стуле оставил.
    
     Прошел год со дня первой Мишиной госпитализации. Зима. Он лежит в отдельной палате: моей личной палате, где обычно лежат платные больные. Я прихожу на службу рано утром: еще темно, воскресенье, суточное дежурство. Поднимаюсь к себе в ординаторскую, иду медленно, прислушиваясь к звукам в палатах – все спокойно, тихо. Все тихо, только не у меня в душе. Там боль, там стыд, безнадежье.
    
     Я знаю, что я должен буду сейчас сделать, знаю, и не в силах это все-таки сделать. Я должен буду войти в Мишину палату; я должен буду смотреть на то, что от него осталось; я даже знаю, в какой позе он меня встретит; знаю, что он не спит; знаю, что ждет меня. Я должен буду глянуть ему в глаза, которые не пересыхают от слез, и… я должен буду сказать тому обрубку без ног – что, собственно, и есть Миша, – что все выяснил, что наконец-то нашел, и дозвонился до его жены. И что она больше не придет сюда, потому как ушла с детьми к другому.
    
     Я должен, не могу. Кто-то другой открывает за меня дверь палаты, кто-то другой здоровается, пытается найти слова утешения, слова… В палате темно, койка подвинута к окну, а на ней Миша, сидит, отвернул голову и смотрит на светлеющий зимний сад. Он молчит, не поворачивается в мою сторону, но я знаю, что слезы текут по его щекам. Я сажусь на краешек кровати. Тишина, темнота. Миша так и не посмотрел на меня, только сквозь зубы: «Не говори, я все понял, иди, работай, у тебя же обход, больные».
    
     Вздохнул я, встал, поплелся к выходу из палаты, да в ординаторскую. Какая там работа? Поспать бы часок, а лучше бы 200 грамм. Гм, утро ведь только. Сел за рабочий стол, вскипятил кофе, прямо в ординаторской закурил. Тупо уставился на стенку. Поплыли воспоминания. Четче, ярче.
    
     Вот то же отделение, только год назад, светлый зимний день. Открывается дверь и входит Миша. «Здравствуйте, доктор, Вы меня помните?» Роюсь в памяти. Ах, ну да, полгода назад, консультативный прием в поликлинике. Смотрю на него. Так же подтянут, также хорошо одет и тот же целлофановый пакет с коньком подмышкой… Только вот палочка в руках, опирается при ходьбе. Ну, предложил садиться, спрашиваю, что ж так долго ехал, мол, госпитализироваться? История обычная, ответ тоже: «Некогда было. А сейчас можно? Уж больно беспокоить болезнь стала». Знаю, зимой с местами плохо, но почему-то говорю: «Конечно, можно, как же нельзя? Госпитализируйся, только направление сохранилось?» – «Нет, – отвечает, – потерял». И это не проблема. Пишу на имя главного врача бумажку с просьбой госпитализировать своего родственника. Отдаю Мише, дуй – говорю – к главному, подпишет и давай прямо в приемный покой. Заведут историю болезни, ну а потом уж к нам. Ничего не ответил, встал и пошел медленно из ординаторской, а бутылку опять на стуле без слов оставил.
    
     Медленно листаются страницы памяти, медленно плывут образы, как бы застилая собой реальность.
    
     Первый вечер и ночь после поступления Миши на отделение. Стук в дверь, входит он, с палочкой, улыбается, под мышкой тот же дежурный пакет: «Можно, доктор?» Улыбаюсь в ответ, и сразу достаю лимон и сахар, рюмки. Он все понимает без слов. Открыли бутылку, выпили. Я пью мало – дежурство все-таки, – но отказать не могу. Какая-то связь между нами незримо протянулась от самого первого знакомства, крепнет каждую минуту, усиливается.
    
     Болтаем о многом. О трудностях жизненных; о проблемах в семьях; о детях, у Миши их двое – мальчик шести лет и девочка четырех; ну и, конечно, о бизнесе. Миша держит торговлю плюс ремонтные мастерские, обещает бесплатный ремонт моей машины. Улыбаюсь, вижу желание у него просто сердечное, без всяких заискиваний и тонкого шантажа: «Мол, доктор, я для Вас все, а Вы обязаны меня вылечить». Приятно.
    
     Угукаю в ответ. Гоню от себя картины будущей судьбы Мишиной, зная ее наперед: насмотрелся, исключений не бывает. Гоню опять: грустно. Все зависит только от времени, от меня – ничего.
    
     Перед глазами сотни подобных больных; как правило, молодых; как правило, самоуверенных, обеспеченных и сильных. Это только в начале, а потом – сотни искромсанных, изуродованных тел, сотни воющих от боли обрубков, которые в свое время были людьми, которые шагали по жизни в состоянии радости и чувства бессмертия почти реального, состоянии хозяев жизни, которые умели любить и были любимы. И которые заканчивали свои жизни в одиночестве, всеми покинутые и ненужные на койках третьесортных больниц.
    
     Трясу головой, наливаю себе пол стакана, выпиваю залпом. Т-с-с-с-с, ни слова, Миша даже догадываться об этом не должен. Он должен хоть чуть еще побыть в иллюзиях, и моя задача их продлить – чем дольше, тем лучше. Это и есть основное лечение, это и есть моя основная задача – задурить голову больному, запудрить мозги, увести от реальности. И делать это я должен до конца, пока больной не окажется в вышеизложенном состоянии обрубка и не завоет от ужаса, и не кинется на меня, пытаясь задушить, поняв, что его обманули, или не перережет себе вены. Хотя, конечно, как то, что осталось от человека, может реально причинить мне физический ущерб?
    
     Видел я эти попытки: бросок всем телом оставшимся с кровати в твою сторону, легкое натренированное годами врачебное движение в сторону от койки – и безумный обрубок воет от боли на полу, пытаясь дотянуться все-таки до обманщика, до человека, виновного в этом несчастье, до средоточения зла, которое надо обязательно уничтожить, потому как рядом с ним жить невозможно. Видел, видел и готов все это видеть опять, но не сейчас и не с Мишей. Это уж слишком, это только начало, а как будто уже режут и не ноги, а душу кромсают. Надо бы плюнуть, да уволиться, надо бы...
    
     Ночь подходит к концу, мы уже вторую бутылку допили, а Миша все говорит, говорит, как будто знает все мои мысли и хочет меня от них отвлечь, как будто боится за меня. И глаза у него тревожные, все время пытаются с моими встретится. А может, это мне просто кажется, потому как опьянел? Может.
    
     Утро, пора сдавать дежурство, прощаемся до следующей недели.
    
     Дни текут чередой, Миша уже несколько месяцев у нас, лечим, надежды как всегда никакой, труднее и труднее делать вид, что все идет по плану. Ну, то есть по плану-то все идет, но не по Мишиному, а по моему. Сперва делаем вид, что обследуем, потом – что лечим консервативно, потом – попытки внутриартериальных трансфузий, потом – попытки сдержать начинающуюся гангрену, потом – попытки лечения осложнений от нашего лечения. Попытки, попытки. Кто кого обманывает? Время шуршит, недалеко и до операционной.
    
     Заключение в предоперационном эпикризе: «Учитывая неэффективность консервативной терапии, длительно существующего заболевания, наличие признаков прогрессирующей гангрены обеих конечностей, следует признать целесообразность высокой ампутации обеих конечностей на уровне верхних третей бедер. Операция планируется в один этап под эндотрахеальным наркозом. Согласие больного на операцию получено, родственники оповещены».
    
     Дурь какая-то. Никого я не предупреждал и согласие на операцию у Миши не получал. Вот написал, и пойду в палату его оповещать, подпись, значит, получать, и сообщать ему эту радостную весть. А жена вообще уже месяц как исчезла. Совсем плохо.
    
     Порылся в ящике стола, нашел полбутылки коньяка, сунул в карман и пошел к Мише в палату. Надежда, все еще надежда в его глазах. Бред какой-то. Ноги черные, опухшие, в волдырях, а в глазах – надежда. Все, кончились игрушки, кончились прятки. Ну, давай, Миша, выпьем, давай. Завтра, брат, будешь без ног, совсем новым человеком. Завтра новая жизнь, или новая смерть. Это, конечно, я про себя говорю. Но и реальные мои слова ничуть не мягче. Выпалил и хлопнул стакан, Миша за мной. Не смотрим друг на друга, а коньяк как вода. Встал я и, не прощаясь, вышел.
    
     Все время так: сколько раз это говорил больным, а все равно жутко и тошно и как в грязи, как мошенник себя совестливый чувствуешь.
    
     Утро, трезвый и злой. На кого? На себя, что ли? Не пойму. В палату к Мише перед операционной не пошел. Если честно говорить, то просто струсил, наверное, это и есть причина моей злобы. Наверное. Или это злоба от полного бессилия? Поплелся в операционную…
    
     Ассистент – молодой интерн, Миша под наркозом. Мыл руки и думал: а может, симулировать сейчас сердечный приступ, пусть кто-нибудь другой ноги пилит? Поздно, вот и в операционной, влетел с размаху в халат, перчатки опять не те дали. У меня же четвертый номер, сколько раз говорить одно и то же. Смолчал. Анестезиолог добро дал приступить к операции. Рубанул сразу все слои до кости, циркулярным разрезом на левой ноге. Крови вообще нет. Бедренная артерия непроходима. Пилу в руки. Кость быстро перепилил. Мышцы сшил, кожу. Поднял ногу. Господи, какая тяжелая и… неживая, нереальная. Сбросил в таз. Вторую ногу ампутировал почти с закрытыми глазами и быстрее в два раза. Хотелось на волю. Все, разорвал завязки на халате, даже не поблагодарив медперсонал, выскочил из операционной. Во рту горечь и сухость, поджилки дрожат, сердце щемит, такое впечатление, что действительно сердечный приступ. Сестра со стаканом спирта разбавленного стоит рядом. Я ей, мол, – не заказывал, а она мне кивает: