«Марсианские хроники» Рэя Брэдбери
     Ноябрь 2002
     ФОКУСНИК
    
     На рассвете он вошел в город. Город назывался не то Новый Новый Орлеан, не то Старый Добрый Нэшвилл, не то ещё как-то так же убого. Его давно не интересовали взлёты топонимической фантазии переселенцев.
     Гораздо важнее было, что этот город станет Последним Городом На Его Пути. Именно так, всё с большой буквы. Весь прошлый год и начало нынешнего он ходил по Марсу (пропади он пропадом!) из города в город со своими представлениями. Где-то встречали теплее, где-то – холоднее, иногда перепадал ужин, иногда – тумаки, но постепенно накапливалось, нарастало, зрело… Он пока не мог это выразить словами даже самому себе. Но всё это… Что «всё»? Ладно, неважно. Вот он – Последний Город. Тебя ждет работа!
     Привычно, автоматически, не задумываясь, он безошибочно нашел в городишке базарную площадь. Первые торговцы только раскладывали свой товар – плоды из ближайшей рощи, высаженной Бенджаменом Дрисколлом (ещё аж самим!), молоко и яйца от тех немногих животных и птиц, что пережили перелет сквозь пустоту и смогли уцелеть средь местных песков, поделки из песка и глины… Пройдет еще немного времени – и появятся торговцы покрупнее. У них будет и посуда, и мебель, и музыка, и какие-нибудь дурацкие лотерейные билеты, и вино, и девочки. Серьезные торговцы так рано не встают. С ними придут зеваки, бездельники, праздношатающиеся, но и воришки, жулики, хулиганы, бандиты… Зато у них всех будут деньги – а, значит, его представление для них. Любовь к искусству, конечно, вещь хорошая, но кушать-то хочется с позавчера.
     Он выбрал на площади незанятое место. Это просто, если есть опыт, свободные места – чисты. Там нет мусора, пустых оберток, упаковок, разовых стаканчиков и бутылочек, которыми рыночные торговцы обычно метят место своего пребывания. В крайнем случае, если на рынке случился очень уж усердный дворник, там нет следов от долгого метения и отскребания.
     И на этом месте начал распаковывать свой инвентарь.
     Раньше он называл его реквизитом.
     Руки делали привычную работу, а в голове скользили мысли. Так, ни о чем. Вот ведь странно, после Дрисколла так никто и не удосужился продолжить его дело. Семена взошли – хорошо. Деревья растут и плодоносят – здорово. Рощи Дрисколла расширяются и разрастаются – замечательно. Но и всё! Никому не пришло в голову заказать с Земли семена новых сортов, проверить, какие на Марсе будут расти лучше всего. Да что там! Можно же было семена уже растущих здесь деревьев перенести в другие места, весь Марс засадить яблонями и инжиром! Нет… Пусть это кто-то сделает за нас. А этот «кто-то» просто устал. Может себе позволить устать человек, засадивший Марс деревьями?
     А я ведь знал его, вспомнилось внезапно. Как раз год назад, на космодроме. Я дожидался багажной ракеты со своим реквизитом, а он – той же ракеты со своими семенами. Хм! После него остались рощи. А после меня?
     Каркас собран, накрыт газовой шалью, карманы заряжены, руки размяты, голова светла, желудок пуст – всё готово для представления. Зритель, где ты?
     А вообще-то, большое спасибо Дрисколлу. Вот в честь кого я назвал бы город! Дышится как! Ведь отдаёшь себе отчет в том, что стареешь, а всё равно, с каждым годом – легче и легче. И кислорода больше, и слабое притяжение не заставляет так напрягаться, как дома.
     Хватит!
     Собирается зритель.
     Он одернул фрак, приподнял цилиндр, изящно взмахнул рукой и хорошо поставленным голосом провозгласил:
     - Дамы, господа и милые дети! Сегодня в вашем городе праздник! У вас в гостях Магистр черной, белой и серой магии, престидижитатор двух планет и семи континентов, повелитель пяти стихий и восьми чувств, бесподобный Бальзамо Гудини Копперфильд!!!
     Низкий поклон со взмахом фалдами. И взгляд исподлобья – хоть кто-то услышал?
     Оказалось – услышали. Впрочем, неудивительно. Он всерьёз подозревал, что у него лучший голос на Марсе. В смысле, зычный. В смысле, тренированный.
     Пока он продолжал взмахивать конечностями, оглашать благоглупости и рассыпать в воздухе мишуру, к балаганчику стали подтягиваться зеваки. Так-так… Несколько работяг-шоферюг, матрона с выводком, местные рэкетиры, распродавшиеся молочницы-яичницы, просто «жаворонки», коротающие вынужденное утреннее безделье… Что бы им показать? Так, чтобы всем угодить… Начнем с классики.
     - Первое мое магическое действо – с самым обычным носовым платочком.
     Извлек из пустоты платок, продемонстрировал.
     - Любой желающий из публики может убедиться, что платочек самый обыкновенный…
     И так далее, и тому подобное.
     Убеждаться, понятно, никто пока не захотел. Разрывание и склейку платка съели равнодушно. Дошла очередь до веревочки, которую следовало завязать узлом, разрезать, склеить, распустить… Рутина.
     Но что-то было не так.
     Обычно к третьему фокусу (исчезающая монетка) в толпе (ха! толпе!) начиналось движение, пробуждалась реакция, забраживали смешки, сальные шуточки насчет фокусника, привычно перетекали на местного мальчика-для-битья, прояснялась расстановка сил, становилось понятно, кого вызывать для карточных фокусов… А здесь – глухо.
     Ну что ж, я вас пройму!
     - А сейчас! Только для вас! Особый опыт древних марсиан! Феноменальное исчезновение!!!
     Еще несколько глупостей и ух-страшных пассов, вспышка магния… И никакого фокусника на площади. Лишь ветер колышет шаль на каркасе.
     Всё-таки какое-то подобие «ух-ты» покатилось. И на том спасибо.
     Скукожившись внутри каркаса, он извлек из пятнадцатого кармана заветную флягу, и отхлебнул немного. На работе, конечно, нельзя. Но, раз уж такое соревнование, раз уж Последний Город… Тем более, паузу всё равно надо держать.
     - Да врет он всё!
     - А я что говорю! Нет никакого чуда!
     Странно. Они знают слово «чудо». Откуда?
     - Пошли, Марта, ты еще кукурузы хотела купить.
     - Мама, а куда он делся?
     Хватит паузы.
     Бальзамо Гудини Копперфильд извлекает маленький рупор и вещает в него на вдохе:
     - И не менее чудесное возвращение!
     Снова вспышка магния, снова «ах» (скорее, просто от неожиданности), и вот он снова здесь, с ними, с вами, тут, на площади.
     - Дороти, малышка, он просто тебя дурит. Он никуда не исчезал.
     - Па, я же видела…
     - Тебе показалось!
     Еще не всё потеряно. Можно попытаться.
     - А теперь, глубокоуважаемая публика, волшебство Марсианских Каналов!
     - Эй, фокусник, тут кое-кто получше тебя марсиан знает!
     Неужели, контакт? Только б не спугнуть! Никакого высокомерия. Стелиться, стелиться…
     - И кто это?
     Те самые шоферюги. Хоть кого-то затронул.
     - Это у нас Гомес такой! – Ухмылки, толчки локтями под ребра. – Он, почитай, в каждом рейсе марсиан встречает.
     Тот самый, надо полагать, Гомес, приятный парень, не лишенный следов интеллекта на лице, неуклюже засмущался, отмахнулся от приятелей.
     - Да бросьте вы…
     - Томас! Скажи ему!
     - Что сказать?
     - Ну, как ты марсианочку… это… Ночная встреча?
     Надо полагать, не такие уж приятели они и были. Потому что Гомес ответил на последнюю реплику резким хуком справа. «Приятель» рухнул в песок. Его товарищ ринулся на Гомеса. Кто-то бросился разнимать. Дети заплакали, некоторые взрослые тоже задумались о жизни…
     И причиной всех бед, по привычке, назначили Чужого. То есть, фокусника.
     В него, в шаль, в каркас, в тех, кто неудачно стоял за ним, полетели огрызки, гнилые фрукты, камни, тряпки… Хорошо, на Марсе нет крупных камней. Хорошо, можно применить свое искусство исчезновения в нужный момент. Хорошо, много еды накидали. Можно сказать, на обед заработал.
     Когда толпа (как всё относительно) рассосалась, он выбрался, собрал, упаковал и пошел. Упорные круглосуточные торговцы дымными палочками провожали его снисходительно-равнодушными взглядами.
     Теперь ясно, твердил он себе, теперь всё ясно. Ясно, почему город – последний. Дальше ничего нет. Городов нет. Земных городов нет. А если бы и были? Что толку? В этих городах нет людей. Только выжженные пустые оболочки, только видимость людей, только призраки, которые созданы марсианами еще во времена Второй Экспедиции.
     И Земли нет. Есть только воспоминания о ней, порожденные телепатическим бредом сумасшедшего марсианина. Все мы – марсиане. Разница лишь в том, что некоторые это осознают.
     А еще есть дорога. Путь. Ты на дороге. Ты на пути. И не нужен никто. Никогда и нигде. Хватит, проходили. Вспомнилось:
    
     Не хочу с попутчиком случайным
     Жить, и вечно ждать, когда сойдет,
     Или передумает нечаянно
     И назад оглобли повернет.
    
     Когда начало смеркаться, он пришел к руинам.
     Безголовые башни, стены с останками глазури, окна со скелетами витражей, воспоминания об ароматах, оставивших по себе лишь пятую-шестую ноты – сандала, корицы, муската… Как же это пахло раньше?!
     В старых марсианских городах несложно найти ночлег. Заходишь в любую дыру под названием «бывшая дверь», обозначаешь любое место как «бывшая кровать», ложишься и спишь. Главное – не замерзнуть. Всё-таки, воздуха еще маловато, да и Солнце далеко – ночью очень холодно.
     Многие используют для согрева костер из «листьев».
     Все знают, что настоящим листьям взяться здесь неоткуда, что вовсе не листья это, что это древние книги, записи, библиотеки, да пусть даже счета, рекламные листовки, ежедневники – но! – марсиан. Знают. И предпочитают спалить очередную александрийскую библиотеку, лишь бы не дать замерзнуть себе, любимому, главному, пупу Вселенной. Да и тепла от них… Важнее самоутвердиться.
     Фокусник Бальзамо Гудини Копперфильд не полагал себя достаточно ценной для мироздания личностью, чтобы ради личного комфорта жертвовать наследием исчезнувшей цивилизации. Не полагал раньше, и уж теперь тем более.
     Поэтому все «листья» в комнате он аккуратно сгрёб в угол, расстелил на полу всё из своего реквизита, что можно было расстелить, укрылся всеми одеждами, достал заветную флягу, почти половину почти приличной сигары (которую он заработал дней пятнадцать назад в одном из их почти приличных городов) – и приготовился к долгой ночи. Деймос привычно пытался спрятаться за Фобос, ему это традиционно не удавалось по причине меньших размеров и меньшего радиуса орбиты, их гонка двоила, троила и размывала тени от оконного проема на стене.
     Холодно.
     Будет ласковый дождь?
     «-Ты встречал хоть одну книгу, изданную на Марсе? -А зачем? Всё сказано на Земле. К чему нам тащить эту чушь в новый мир? -А как же?.. -Забудь, это старые песни старого мира!»
     В конце концов, он впал в полудрему-полуявь, когда уже неважно, где ты жив, жив ли ты, ты ли жив. Запахи стали отчетливей, те самые, которые были на самом деле, а не их воспоминания. Проявились воспоминания о звуках, нежная флейта, тягучий бас гонга, серебряные голоса. Над ним склонились лица в масках – золотистые, серебристые, зеленые - для разнообразия.
     Профессионал в нём, как оказалось, не дремал. Он тут же спросил: «Как это – лица в масках?» Пришлось чуть-чуть выплыть из-под сна и объяснить ему, глупому, что главное – глаза. За ними – лицо. А потом уже – маска.
     - А зачем? – Спросил неуёмный скептик.
     - Что – «зачем»?
     - Зачем маска – если, всё равно – глаза?
     Спорить с внутренним голосом было лень, но сон он ухитрился прогнать. Фокусник открыл глаза. И увидел маски.
     Проснулся?
     - Проснулся? – Спросила маска. Серебристая.
     - Я… Гхм…
     Осмотрел-ощутил себя. Да, наверное, проснулся. Тогда откуда это… маска… что…?
     - Спасибо, что сохранил библиотеку.
     Что тут скажешь?
     - Ты сегодня даешь представление?
     Где?!!!
     - Мы были бы рады. Кстати, тут – у входа – стол с завтраком. Пора вставать, Гудини.
     Интересно, как он сумел голосом, на незнакомом языке (только в мыслях), без мимики, скрытой за маской, передать столько иронии, доброжелательности, побуждения к движению… И много ещё прочего, чему пока нет названия. Как?
     И исчез.
     Кряхтя мы встаем, кряхтя пробуждаем мы тело для дел…
     Стол. Стул. Еда. Питьё. Шелест бывшего фонтана. Дальний шорох прибоя. Пряности. Ароматы любви. Отвыкший нос решает, что у него на это аллергия. Чих. Стыдно. И – постоянное ощущение, что ты не один, что ты на сцене, что за тобой… нет, что на тебя… нет, что тобою… Опьянеть можно!
     Снова маска.
     - Так как насчет представления?
     - Я готов!
     - Где? Когда?
     А меня уже несёт. Я чувствую, что сегодня дам лучшее в своей жизни представление. И пусть марсиане после этого превратят меня в лазурь на плитах, пусть застрелят из своих пчелиных оружий, пусть превратят хоть в призрак канала – пусть! Я сделаю. Я смогу. Я есть! (Пока. Ещё. Я в этом уверен! Кажется.) Но о том, что в скобках марсианам знать необязательно.
     Ладно.
     Раскладываю своё это, как его… Нет, всё-таки реквизит!
     Их собирается много. И никак это не назвать. Не толпа, это точно. Не сборище. Не коллектив. Не сообщество. Они все разные! Но и все вместе! И - глаза…
     Некстати проснулся внутренний голос: «Они же должны быть смуглыми и золотоглазыми!» Задавил. Столько разных глаз – умных, добрых, цветных, изменчивых… - я раньше не встречал.
     - Готовы, мастер?
     - У-м-н-э…
     «Дамы, господа, и прочие уроды» - опускаем. Кстати, откуда у меня наработалась такая формулировка? Где я видел на Марсе детей? Действительно – детей, а не этих уродских переростков, прилетевших с Земли и все ещё пытающихся играть в детство. Старые раны…
     Вместо традиционного балаганного вступления, мне вдруг захотелось сотворить розу. Махнул крылами – и сотворил. Из ничего.
     Выбрал (честное слово, случайно) одну из масок в зале. Вручил. Услышал (ощутил) благодарность. Зал, поверьте, я эти вещи чувствую, тоже был благодарен. И тут на меня накатило!
     Творил птиц. Воссоздавал башни. Пристраивал новые. Журчал каналом. Вырастал деревом. Много чего… Под конец, помнится, даже сотворял запахи. Поверьте, это тяжелее всего.
     Зритель был идеален.
     И пустота…
     Пришел в себя сидящим на берегу канала. Кто-то учтиво поддерживал меня за плечо. Тяжело оглянулся.
     Серебристая маска.
     Ох…
     Не сон?
     - Не сон.
     - Вы читаете мысли?
     - И вы тоже.
     - Да?
     Что тут скажешь…
     - Ну, хоть лицо покажите.
     Он снял маску.
     Я задохнулся.
     - Но вы же!…
     - Да.
     Такое узнаваемое лицо, очки, бачки, нос…
     - Можно вас назвать: мистер…
     - Азимов. Да. Да. Да.
     - А как же…
     - Остальные?
     - Да?
     - Ну, полагаю, в нашем коллективе вы узнаете мистера Желязны, сударя Стругацких, точнее, половину… Пока. А какой колорит привносит Боря Штерн! А этот, как его, из молодых… Простите, у меня всегда плохо было с фамилиями. Особенно с реальными.
     - Так вы же все…
     - Умерли, что ли?
     - Ну, вроде как, приблизительно, мне так казалось, писали об этом… - Совсем запутался.
     - А ты сам – сотворял миры?
     - Ну, бывало…
     Он вдруг навис надо мною в виде апокалиптического демона и громогласно вопросил:
     - А ты всё знал про свои творения?!!
     Пока я дрожал, он вдруг смягчился, и спокойно произнес:
     - Расслабься. Все мы творили. Много кого. Вы думали, марсиане вымерли? Ничего подобного! Мы, к счастью, практически неистребимы. Вот и ты пришел…
     Наверное, я представлял собою достаточно жалкое зрелище, потому что мистер Азимов-марсианин встал, собираясь уходить. Тон его опять стал прежним.
     - Поймите, мы принимаем далеко не всех. Да и Рэй Дуглас вас пока не видел, занят был… Уж простите. Но пока… - Он порылся в складках тоги, извлек, - Вот, возьмите.
     Я автоматически протянул руку, взял.
     Он ушел, растворившись в сумерках двух лун.
     Я ощупал, присмотрелся.
     Маска.
     Надел.
     Как влитая! Я всегда жил в ней. Под ней. С ней.
     Зато теперь я смогу её снимать.
     Как здорово!
     Марс! Ты слышишь? Я твой!
    
     (стихотворение Нунэ Папян)
    
    

    Гитара, соединённая с блоком эффектов, ревела похлеще Минотавра в лабиринте. Ми-ми-бемоль-ре, си-си-бемоль-ля. Шесть тупых звуков, а сколько восторга!
     Они уже пришли обкуренные и подогретые. Мне оставалось только выпустить на волю несколько нот с нужным тембром, чтобы вся эта масса гормонов, амбиций, фантазий хлынула наружу. Парни крутились вокруг собственных талий со скоростью электромоторов, девицы размахивали в воздухе лифчиками и готовились продемонстрировать то, что в них находилось несколько минут назад.
     Неужели шесть простых звуков могут продлить оргазм целой толпы до десяти минут? После тоники я затихая прошёлся по арпеджио. Вроде круто! Электромоторы остановились, лифчики упали вниз и теперь волочились за хозяйками, как пудели на верёвочке.
     Следующую песню я аккомпанирую на акустике. Любимый белый фендер может пока поспать в футляре. Обложенный бордовым бархатом он выглядит мирно, как Дракула в гробу.
     Фендер у меня недорогой, но люблю я его больше, чем навороченную акустическую ямаху. Хотя и звук у неё хороший, и узоров с перламутром на цыганский табор хватит, но у фендера есть одно неоспоримое преимущество - подпись Пола Маккартни.
    
     Мы тогда ещё надеялись раскрутиться. За свои деньги добрались до Лондона, играли в кабаках. Даже победили на каком-то конкурсе, где великий Битлз присутствовал в качестве почётного гостя. Когда он нас поздравлял, я попросил автограф. Пол расписался прямо на гитаре несмываемым фломастером, а я, на всякий случай, заклеил это место прозрачной липкой лентой.
     Шустрый Сашка тогда говорил, что Маккартни не просто расписался, а приписал к цене фендера два нуля. А Сашка про цены знает всё. Поэтому я старался держать гитару поближе к себе, купил ей дорогой футляр.
     Сашка тогда, по глупости или специально, залепил про цену при всех. А не стоило! Вон, Валерка, наш солист, хоть под интеллигента косит - очки на носу, скромная причёха, а деньги лучше при нём не показывать - свистнет, как пить дать. У меня, говорит, клептомания. А по-моему просто ворюга. Да и солист - на полторы октавы. Я и сам так могу.
     Он тогда прилепился к нам, как жвачка к парадным брюкам, за поддачей бегал, аппаратуру таскал, а как приехали в Лондон, гонор панский прорезался:
     - Баста, я вам не шестёрка. Сами свои железяки таскайте. Я на себя беру микрофоны и усилитель.
     Жить с ним в номере никто не захотел, за вещи боялись, да и характер у Валерки гнилой. Пришлось мне. Но я придумал выход - я деньги отдал на хранение Валерке - не станет же он воровать сам у себя.
    
     Когда это было? Ох, давно. С тех пор Маккартни совсем постарел, я поседел, группа наша и моя семейная жизнь разваливались и восстанавливались несколько раз, постоянно обновляя состав. Розовые надежды, как им и положено, рассыпались, разбились вдрызг о серые будни. Только подпись Пола Маккартни вечным талисманом напоминала о совсем нетуманном Альбионе, папиросках с марихуаной, двух дешёвых проститутках, купленных в последний день с Валеркой в складчину.
     С Салли получилось нехорошо. Её накачали водярой до такого состояния, что она забыла не только имена своих камерунских родителей, но и о производственных обязанностях. Просто завалилась на кровать и всю ночь икала, отражала смуглой задницей рекламные блики из окна.
     Вторая, длинноволосая блондинка Киса, оказалась землячкой, из Минска. Молодая совсем. Травила про богатеньких родителей, которые оплатили её учёбу в закрытой школе. Но, то ли деньги кончились, то ли порастратилась на наркоту, а может просто захотелось острых ощущений в некоторых частях тела с лабухом, которому сам Пол Маккартни подписал гитару. Так или иначе, пришлось ей отрабатывать трудодни за себя и за "уставшую" коллегу.
     А рано утром, пока она дрыхнула после трудов праведных, мы тихонько слиняли в аэропорт: Валерка оказался не просто вор, но и редкий жмот, пожалел двести баксов.
     - Нехорошо, - подумал я. - Не по-человечески. Может действительно обстоятельства вынудили девчонку выйти на "тропу войны", а мы у неё воруем честно заработанное.
     Поэтому до аэропорта мы не доехали. Возле остановки такси я заявил, что тянет на бабу - сил нет терпеть. А поскольку наши вчерашние шлюшки до сих пор небось мирно кемарят в номере, давай двести баксов на восстановление с ними молодого здоровья и хорошего настроения или сам становись в позу.
     За двести баксов Валерка точно бы зарезал собственную бабушку и стал раком сам, но на остановке при людях постеснялся, а бабушки рядом не оказалось, поэтому он сказал:
     - Знаешь что? Возвращайся в гостиницу, делай с девицами что хочешь, но денег я тебе не дам, ещё неизвестно сколько башней нам придётся отвалить на таможне.
     Драться из-за денег я не стал. Вернулся в номер. Девицы и вправду после гудежа спали - гранатой не разбудишь. Достал я гитару из футляра, да положил рядом с Кисой. Ну да, дурацкий ненужный жест, согласен. Но кто по молодости дурацких жестов не совершал?
     Валерка ушам своим не поверил:
     - Это двадцать грандов рублёвке подзаборной за так отвалил! Да ты, сука... да ты... Он так разошёлся, что руку в кулак начал сжимать.
     Хлёсткий, крепкий Валерка периодически посещал секцию по боксу, поэтому чуть что лез в драку, не разбирая свои ли чужие, есть повод или нет.
     Валерка сжал кулак, но ударил по-подлому ногой. И попал в футляр. Футляр отлетел, оставив пластмассовую ручку в моей ладони. Этой-то ручкой я огрел Валерку по носу. Он отшатнулся, тюкнулся затылком о фонарный столб и мирно так по нему сполз вниз. Ну всё, думаю, убил. Нет, поднялся. Стал сразу тихим и молчаливым. Помог мне собрать футляр, загрузить шмотьё в такси, и даже извинился.
     В Минске, в аэропорту Валерка сам вернул мне мои сто баксов, но приехав домой я денег не обнаружил. Вместо них в бумажнике лежала записка "Считай, что одолжил. Верну потом". Злиться на Валерку бесполезно - ему бы с его фокусами в цирке выступать.
     Я занял денег и купил с рук очень похожий фендер, сам расписался за Маккартни и заклеил прозрачной плёнкой. Ни Валерка, ни я никому не рассказали о случившимся. Все музыканты продолжали считать меня счастливым обладателем гитары с великой подписью.
    
     Чёрт, чуть не пропустил свою партию соло. Размечтался. Мне по этому поводу математик в школе говорил:
     - Толик, у тебя мысли, как ноги у школьницы, которую ещё никто не полюбил: правая нога не знает куда идёт левая.
     Для соло на акустике драйва недостаточно, нужна техника. А техники сколько ни есть, всё равно мало. Вон, наша солистка, к примеру. Джаз валит, казалось бы, не хуже Долиной. Но сама говорит, что ей над техникой ещё работать и работать.
     Уф, всё, отбарабанили. Кому-то танцули, кому-то пахота. Мне бы теперь банку весёлого мерло и в люлю, но нетушки - вон уже Лариска преданно заглядывает в глаза.
     Лариска - это наша солистка и есть. Для её тридцати двух у неё всё путём. Фигура, машина, муж-бизнесмен, дом с дачкой. Даже есть мужчина для души и тела, а попросту любовник, я имею в виду себя.
     - Антонович, ты просто не представляешь, какой он зануда, - жалуется она мне на своего Славика. - Я не успеваю открыть рот, а он уже спешит сообщить почему я не права.
     Лариске нравится называть всех по фамилиям. Даже своего Славика Барсуковым обзывает.
     Появилась у нас она недавно. Пришла в первый день вся из себя фифа. Сверху декольте до талии. Снизу разрезы до декольте. Запястья, уши и шея звенят камушками, что твоя церковная люстра.
     - Мужики, правду мне сказали, что вам клёвая солистка нужна?
     - Так у нас не кьевать, у нас петь жеятельно, - Васька-басист не выговаривает "л"; из-за этого понять его иногда невозможно.
    
     - Антонович, ну мы едем? - Лариска уже выгнала свою ауди с парковки, и, раскрыв дверку, ждёт пока я загружу туда гитары. Мало того, что юбка сегодня на ней короткая, так ещё ногу из машины выставила. Сидит как порностар, всеми внутренностями наружу.
     - Лариска, ты когда нибудь следила за тем как ты сидишь? Тебя же пол улицы обозревает.
     - Ну и что? Я женщина ветреная, это значит ветер не только в голове.
     Я положил гитары в багажник и уселся рядом:
     - Трогайте, шеф.
     - У нас с тобой сегодня особая программа, дорогой. Поскольку мой Барсуков загулял по Польшам и Италиям, я решила ознакомить тебя с комфортом нашей спальни на даче. А то моя спина уже выучила расположение всех пружин на твоей диван-кровати. Так что запасайся, дедуль, виагрой и разминай имеющиеся физические ресурсы.
     Дача у Лариски оказалась совсем маленькая, но именно о такой я мечтал всю жизнь: два этажа, камин, пол с мохнатым ковриком, а-ля медведик, погибший в борьбе роковой. На стенах рога оленей и горных козлов.
     - Все рога Барсукова, - перехватила мой вопрос Лариска, - даже те, козлиные. Это после тебя, старого козла, появились.
     - Про рогатых барсуков я ещё не слыхал.
     - Новая порода. У них от Чернобыля потенция упала и разбилась. Вот им бог и компенсирует, - тут же нашлась Лариска.
     - А ты уверена, что твоих рогов тут нет?
     - Уверена! Не дал бог свинье рога.
     Последние слова донеслись уже из душа. Я тем временем обошёл комнату. На фото на столике длинноволосая Лариска со счастливым лицом обнималась с мордатым мужиком моих лет. Наверное, это и был Барсуков. Фотография немного выцвела, от чего её тёмные волосы отливали зелёным. Что-то в ней показалось неуловимо знакомым. Типаж? Леопардовая шуба?
     - Лариска, у тебя слабость к престарелым мужикам.
     Она ничего не ответила. Шум душа заглушал все посторонние звуки.
     - Ларис, а нафиг тебе сдалась эта музыка за копейки, когда у твоего Барсукова бабла лопатой не перекопаешь?
     Она опять не услышала.
     Наконец вода стихла. Лариска вышла в белом махровом халатике на ходу вытирая волосы.
     - У меня просто слабость к мужикам. Но к престарелым больше потому, что это обходится им это дороже, - оказывается она всё слышала. Просто обосновывала свою точку зрения.
    
     Мне снилось что я попал в КГБ. Молодой старлей выяснял, как я смел государственное достояние - гитару с подписью самого Пола Маккартни, оставить во враждебном государстве. Старлей включил настольную лампу и направил мне в глаза. Я испугался и проснулся.
     Солнце било в глаза и надо было задёргивать штору или просыпаться окончательно. Назад, к кгбэшникам мне не хотелось, и я выбрал второе - потёр щёки, потом глаза, потом потянулся. Испытанный приём. Работает даже тогда, когда на тебя давит вчерашняя бутылка абсолюта. Ларисы рядом не было. "В туалете," - успокоил я себя. Но в туалете было подозрительно тихо. Я приподнял голову. Её одежды не было тоже.
     Зато на столе лежала записка.
     "Неужели я настолько постарела, что ты меня не узнал? Валерка, так тот сразу. Впрочем, цвет волос и причёска меняют женщин очень сильно.
     Тогда, в Лондоне, я действительно попала в сложный финансовый переплёт. Твоя гитара не просто меня спасла. Я поняла, что в системе деньги-человек, лидерство должно остаться за человеком.
     Труднее всего оказалось попасть на приём к Полу. Но мне удалось. Когда я ему рассказала историю с подписанной им гитарой, он чуть не разрыдался у меня на плече и предложил выставить её на аукционе вместе с другими его вещами.
     На аукционе он присутствовал сам и повторил мою историю, добавив кое-что от себя. После такой рекламы, цена на неё подпрыгнула выше Биг Бен, и гитара ушла за триста пятьдесят тысяч фунтов.
     Это позволило мне поправить дела, закончить школу, консерваторию, я вышла замуж за Барсукова. Потом я разыскала тебя.
     А теперь посмотри в футляр."
     - Свистнула гитару, сучка, - ругнулся я вслух. - Побывав на панели, женщина способна на всё.
     В футляре лежала гитара, но не та, с фальшивой подписью, а настоящая, с подписью Пола Маккартни. Её невозможно было не узнать. В футляр была вложена ещё одна записка:
     "Как ты, наверное, догадался, Барсуков и был счастливым покупателем гитары. Но поскольку он в них не разбирается всё равно, я решила, что будет справедливо, если я ваши гитары поменяю.
     Разумеется, он держал её в витрине с сигнализацией, но для Валерки замков не существует. Он даже деньги с меня не взял за "работу". Сказал, что у него "профессиональный интерес".
     Да, чуть не забыла. Дачу на твоё имя я переписала ещё на прошлой неделе. Документы на столе."
     Я подошёл к столу. Фото, где Лариска обнимается с Барсуковым исчезло. Вместо него появилось другое, с совсем юной светловолосой девушкой.
     - Киса, - узнал я.
     "Твоя Киса," - прочёл я подпись по диагонали.
     Я люблю играть на фендере. Он мне нравится больше акустической ямахи. Я берегу его и стараюсь, чтоб он всегда был под рукой. Ценная вещь. Любой может позариться. Любой... кроме Валерки.

    Пока ехали в трамвае, Гошка заснул и просыпаться на нужной остановке категорически отказался. Марина еле протиснулась с ним к выходу под окрики утрамбованного народа. Мне с чемоданами и сумкой тоже пришлось нелегко. На нас косились неприязненно, с подозрением - уж очень мы были похожи на беженцев, а беженцы всегда раздражают. Особенно тех, кому бежать некуда...
     Трамвай укатил. Мы остались одни посреди неосвещенной улицы. Никогда раньше я здесь не был и даже не знал, что в городе есть такое место. Позади нас тянулся бесконечный бетонный забор, а впереди темнела громада холма.
     - Нам туда, - я показал на смутно прорисованную в небе вершину.
     - Ох, - Марина перехватила Гошку поудобнее. – Ты уверен?
     Я пожал плечами. Уже и не помню, когда я в последний раз был хоть в чем-то уверен…
     - А где дом? – спросила Марина.
     - Отсюда не разглядишь. Светомаскировка, наверное…
     - Как же мы туда заберемся?
     Я взялся за чемоданы.
     - Пошли. Там видно будет…
     К вершине холма вела растоптанная лестница с гнилыми досками вместо ступеней. Она пологими стежками из стороны в сторону штопала холм, отчего идти было ненамного легче, зато гораздо дальше. Мы совсем выбились из сил. Марина никак не хотела подождать, пока я затащу наверх чемоданы и вернусь за ребенком, ей было страшно оставаться в темноте с Гошкой на руках. В городе много разного рассказывали об этих окраинах. Мне и самому не терпелось добраться до чертова дома поскорее. Если бы оказалось, что я перепутал холмы, и никакого дома здесь нет, мы бы, наверное, оба разревелись.
     Но дом был. Серая унылая девятиэтажка в один подъезд, с плохо замаскированными, зато надежно зарешеченными окнами. Когда-то, в хрущебные пятиэтажные времена, такие небоскребы называли «свечками». На стоянке перед подъездом - несколько машин. Черт! Как это я не сообразил, что к дому обязательно должна вести дорога! Карабкались, как дураки, ноги били в темноте. Впрочем, по дороге, наверное, еще дальше, а машину теперь хрен поймаешь…
     Металлическая дверь подъезда производила солидное впечатление. Стрелковый глазок, бронированный домофон – все, как положено. Я поставил чемоданы и набрал номер квартиры. Долгое время ничего не происходило. Гошка захныкал во сне, наверное замерз.
     -Тихо, тихо маленький, сейчас пойдем баиньки! - шептала Марина.
     Вот будет номер, если нас и на порог не пустят. Куда же нам тогда? Хоть в петлю…
     Громко щелкнул замок. Я обрадовано ухватился за стылую металлическую ручку. Дверь нехотя подалась. Из подъезда пахнуло теплом и кошками.
     - Заползайте! – бодро скомандовал я.
     Пока все складывалось благополучно. Замызганные стены подъезда были покрыты незамысловатыми надписями вкривь и вкось. Кто-то плюс кто-то равняется пронзенное сердце, Жирный – лох и, конечно, смерть уродам. Вполне обычные надписи, вполне обычный дом. Вот только ни охранника, ни даже вахтерши здесь не оказалось.
     Я снова поставил чемоданы – теперь перед дверью лифта. Ох, и наломался сегодня с ними – спина не разгибается! Кнопка вызова торчала бесформенным почерневшим огарком. Тоже знакомо. Я кое-как вдавил ее в стену. Прислушался. То ли трубы водопроводные гудят, то ли ветер гуляет в шахте. То ли все-таки что-то едет…
     - Не работает лифт!
     Я обернулся. По лестнице лениво спускался плотный мужик в спортивном трико и шлепанцах на босу ногу. Он на ходу откусывал от большого бутерброда с салом и жевал так же лениво, как шел. Всклокоченная шевелюра с проседью, небритая, опухшая рожа. Повязка на глазу. Черт его знает… Неприятный тип.
     Я подхватил (в который раз!) чемоданы и направился к лестнице.
     - А вы к кому? – он и не собирался уступать мне дорогу.
     - К знакомым.
     - А в какую квартиру?
     От сала губы его лоснились. Толстенный шмат на щедро выломанном из буханки куске хлеба пронзительно шибал чесночком и невольно притягивал взгляд. Свинство какое. При нынешних-то нормах выдачи!
     - А вам, собственно, зачем? – спросил я.
     - А затем, что я управдом, – веско сказал мужик, показав мне в подтверждение бутерброд. - У нас тут случайные люди не ходят. Время сами знаете, какое. Глаз да глаз… - он поправил повязку. - Так что за знакомые, где живут?
     - В семнадцатой квартире, - пробурчал я.
     Очень мне не хотелось говорить с ним на эту тему…
     Управдом усмехнулся.
     - Так бы сразу и говорили! А то - знакомые у них! В эмиграцию собрались?
     Я вздрогнул. Его вопрос и напугал меня, и обрадовал. Больше, пожалуй, обрадовал.
     - А это, правда, здесь? – осторожно спросил я.
     Управдом не ответил. Укусив бутерброд, он разглядывал наши чемоданы.
     - Вас кто прислал?
     - Извините, - Марина поспешно подошла ближе, - мы обещали, что не скажем. И даже клятву давали. Зачем же подводить человека?
     Управдом оглядел ее цепким сизым оком с головы до ног.
     - А он, человек ваш, не предупредил, что ли, вас?
     - О чем?
     - О чем! Что с вещами нельзя!
     - Н-нет…
     - Ох, люди, люди… только о себе думают! – Он небрежно откинул крышку мусоропровода, швырнул бутерброд в темноту и снова грохнул крышкой. - Корабль ведь не резиновый! – наставительно продолжал он, вытирая руки об себя, - а желающих – ох, как много!... Пошли!
     Из глубины своих трикотанов он вытянул связку ключей на длинном ремешке и отпер низенькую, обитую жестью, дверь под лестницей. За дверью было темно. Ступени круто уходили вниз.
     -Чемоданы – в подвал, – заявил управдом. - Там слева на стенке выключатель. Да за собой не забудь вырубить! Как управитесь, заходите во вторую квартиру с документами, встанете на очередь.
     - А большая очередь? – спросила Марина.
     - Кому как. Некоторые вторую неделю сидят, да без толку!
     Мы переглянулись. Час от часу не легче!
     - У нас ребенок маленький! – сказала Марина. - Он и так уже плачет…
     - Эх, гражданочка! – управдом укоризненно покачал головой. - Тут взрослые мужики плачут, как малые дети! Кому ж охота оставаться на верную смерть? Своя рубашка к телу-то ближе… Чего там, в городе, слышно?
     - Да ничего нового, - вздохнул я. – Ждут.
     - Дождутся, - покивал управдом. – Барнаул-то, говорят, уже не наш…
     - Черепаново ночью сдали, – сказал я.
     - Ох, ё-моё! Что ж это будет такое?! – он заторопился. – Да бросай ты пожитки свои скорей! Мне идти надо!
     Я торопливо спустился по ступенькам в кромешную тьму и, не выбирая места, сунул чемоданы к стене. Управдом ждал меня наверху, нетерпеливо позвякивая ключами.
     - Все! Валите во вторую, там список.
     - А нам сказали – в семнадцатую, - робко заметил я.
     - Ох, не знаю, не знаю теперь.. – пробормотал управдом, - мало местов! Загробите мне корабль…
     - А что это за корабль? – спросила Марина. – И где он находится? Как мы, вообще, туда попадем?
     Управдом, уже поднимаясь по лестнице, обернулся.
     - А вот за такие вопросы, дамочка, очень просто можно за дверью оказаться. И выбирайтесь тогда своим ходом, как пожелаете!
    
     Квартира номер два оказалась жилплощадью в самом изначальном смысле слова «площадь». Она была устроена из двух, а то и трех объединенных квартир со сломанными перегородками, срубленными под корень унитазами и ваннами. В квартире не было ни щепочки мебели, ни одного, даже встроенного, шкафчика, ни стола, ни табуретки, не говоря уже о диванах и кроватях. И все-таки в ней было тесно. Люди сидели и лежали на полу вплотную друг к другу, ходили, перешагивая через тела, пили воду, присосавшись к единственному крану, торчащему из стены бывшей кухни. Кто-то, пристроившись на подоконнике, писал заявления. Галдели и плакали дети. Гошка сразу проснулся и тоже заплакал. Дух стоял нездоровый и застарелый.
     - Боже мой… - прошептала Марина.
     - Ничего, сейчас разберемся, - я стал пробираться к висящим на стене спискам.
     Возле них толпилось человек десять, один что-то зачеркивал и надписывал шариковой ручкой.
     - Запишите! – распорядился я. – Пехтеревы, три места.
     Человек с ручкой обернулся и смерил меня взглядом.
     - Собеседование прошли?
     - С управдомом? Да, прошли.
     - Блядь, - спокойно произнес человек. – С каким управдомом? В темную комнату вас водили?
     - Э-э… в подвал, что ли? – не сдавался я. – Было дело!
     Человек с авторучкой заметно терял ко мне интерес.
     - Сидите и ждите собеседования, - он махнул рукой в неопределенном направлении.
     - А как же они узнают, кого вызывать?! – забеспокоился я. – Вы ж не записали!
     - А как ты узнал, куда нужно приехать? – спросил вдруг у меня над ухом голос с неприятной хрипотцой. – Сядь и не дребезжи!
     Я отошел от списков и вернулся к своим. Гошка уже не плакал. Он стоял с независимым видом, держа маму за руку, чтобы не боялась, и делал вид, что не интересуется заводной собакой.
     - Ну как? – спросила Марина.
     - Все в порядке, - сказал я. – Скоро вызовут на собеседование.
     - Гошка писить хочет.
     - Госа писить… - задумчиво повторил сын, вздыхая о собаке, которой играла чужая девочка.
     - Это мы сейчас! – я склонился над лежащей рядом объемистой теткой. – Извините, где здесь туалет?
     - То есть как это – где?! – неожиданно возмутилась она. – На улице, конечно! Под себя, что ли гадить?! Итак уже дышать нечем! На голову скоро нальют!
     Она отвернулась, шумно пыхтя.
     - Спасибо, - сказал я. – Ладно, пойдем, Гошка. Не будем ждать милостей от природы. Запасные-то штаны в чемодане остались…
     На улице мы немного задержались. Гошке обязательно нужно было посмотреть на большую машину, которая с ревом выскочила на гору и, подкатив к подъезду, визгливо затормозила. Это был здоровенный джип, сияющий добрым десятком фар, несмотря на строгий приказ по городу о светомаскировке. Приказ, впрочем, совершенно бессмысленный. В этой войне еще ни разу не было воздушных налетов. А если и будут, так светомаскировка не поможет.
     Из джипа долго никто не выходил.
     - Масына сама пиехала, - со знанием дела сказал Гошка.
     Но тут дверца распахнулась, как от пинка, и на землю спрыгнул тощий парень в длинном пальто, темных очках, с ежиком обесцвеченных волос, делающих его похожим на карандаш с резинкой на макушке. В руке он держал ополовиненную бутылку виски.
     - Здесь, чо ли? – от общего презрения к человечеству, он говорил в нос и будто сквозь сон.
     - Смотря что, - ответил я.
     - Так, я не поал, ты хто?! - сразу завелся он. - Самый главный тут, чо ли?
     - Главный – внутри, - сказал я, чтобы отвязаться. – Пошли, сына!
     - Стоять! – отрыгнул парень. – Я тебя не отпускал. Здесь, чо ли, на корабль садиться?
     Он был настолько пьян, что не мог быть слишком опасен. Я молча подхватил Гошку на руки и вошел в подъезд. Дверь за нами закрылась, но щелка замка не последовало. На площадке у лифта курил управдом.
     - Там пьяный какой-то, - сказал я. – Приехал на джипе, спрашивает, здесь ли на корабль садиться.
     Управдом глубоко затянулся, неторопливо выпустил дым, щуря единственный глаз.
     - Твое какое дело? – спокойно спросил он.
     - Да нет, я просто, для информации… Нам бы собеседование пройти…
     - Пройдешь еще, мало не покажется…
     Дверь с улицы вдруг распахнулась, и в проеме появился пьяный, толкая перед собой огромный баул на колесах.
     - Я не поал, - бушевал он, глядя прямо перед собой, - меня чо здесь, за лоха держат?!.. Ты!! – он вдруг увидел меня. – Веди, давай, на корабль! Последний раз добром…
     Управдом бросил окурок и, придавив его ногой, шагнул навстречу парню.
     - С вещами нельзя!
     - Да что ты говоришь?! – рассмеялся пьяный, - Ни с какими нельзя?
     - Ни с какими, - упрямо сказал управдом.
     - Утя-путя! – парень явно от души веселился. – А с такими? – он распахнул плащ и поднял автомат. – Ну? Обосралися?
     Я загородил Гошку и стал осторожно отступать к двери второй квартиры.
     - Давай, давай, батя, - сказал парень управдому, - шевели костылями! Показывай, куда идти!
     - Ладно, пошли, - управдом с безразличным видом стал подниматься по лестнице. Пьяный тронулся за ним, стуча баулом по ступеням. Я живо запихнул Гошку в квартиру, юркнул сам и аккуратно прикрыл за собой дверь.
     - Мама! Мы больсую масыну видели! – закричал он и запрыгал через ноги и спины лежащих к Марине.
     - Ну как вы там? – спросила она. – Успешно?
     - Вполне! – я решил не трепать ей лишний раз нервы и ничего не сказал о парне на джипе. – Не вызывали нас?
     - Нет. Одну только семью вызвали. Зато я уголок заняла удобный! Никто через нас перешагивать не будет.
     Мы расселись на полу и стали ждать. В комнате стоял приглушенный гомон. Кто храпел во сне, кто кашлял, кто переговаривался вполголоса с соседями.
     - На всех этажах так. Вповалку лежат. Некоторые и на площадке, а на седьмом – так даже в лифте. А на девятом пусто…
     - Там темная комната. В нее по одному водят. Смотрят на тебя и решают, пускать на корабль или нет.
     - Как это они смотрят – в темноте?
     - Не знаю. Может, аппарат специальный…
     Общительный Гошка быстро сдружился с трехлетней девочкой и вовсю ковырял ключом в спине заводной собаки.
     - Ты знаешь, - тихо сказала Марина, глядя в сторону, - говорят, Евсино сдали…
     - Кто говорит?
     - Тут один… его вызвали.
     - Откуда он знает?
     - У него приемник иногда ловит разговоры по рации.
     - Чьи разговоры?
     - Не знаю. Случайные…
     - Ну, разговоры, это еще не факт…
     Я потрепал ее ободряюще по плечу. Евсино… Блин! Меньше часа на электричке… Где же этот их корабль? Как бы не опоздать…
     - А еще … - Марина смотрела в пол синими, совсем гошкиными глазами, - … говорят, будто их уже видели на окраинах Искитима…
     - Ну, вот это уж точно, вранье! – отмахнулся я. – Тот, кто их видел, ничего уже говорить не может!
     - Совершенно справедливо! - поддержал меня человек в пыльной шляпе и мутных очках. – Дурацкие слухи! За такие к стенке надо ставить! Это их шпионы специально распускают, чтобы вызвать панику.
     - Что еще за шпионы? – лежавшая по соседству бабка выпростала ухо из-под платка.
     - Да те самые, что нефтекомбинат подожгли! – охотно объяснил мужчина в очках. – И жилые дома на Гусинке они же взрывали!
     - Дома взорвались, потому что там плиты на газу! – сказали у окна. – Жильцы посбегали, а газ незакрытый бросили – вот и утечка.
     - А вы откуда знаете? – ревниво спросил запыленный.
     - А оттуда! Где плиты электрические, ни одного взрыва не было!
     - Было, было! – прогудел бас из другого угла. – Только сообщать перестали.
     - А по мне уж лучше так, чем этих дождаться… Милое дело, сидишь дома – бах! И нет тебя.
     - Да? А чего ж вы тогда на корабль проситься прибежали? Сидели бы себе дома!
     - Да где он, тот корабль? Кто его видел?
     - А ну тихо там, у окна! – раздался нервный окрик. – Из-за вас, дураков, всех за дверь попросят!
     Разговор снова притих.
     Мало, подумал я. Мало шансов. Как мы попадем на корабль? Как прорвемся через всю эту толпу? Я-то ладно, а Гошка? А Марина? Если начнется свалка, страшно подумать, что тут будет. Но даже если мы прорвемся. Допустим, прорвемся. Я зубами буду грызть все и всех, но мы прорвемся. И что? Как, спрашивается, корабль, чем бы он ни был - подлодкой, самолетом или ракетой - выберется из мертвого окружения? Да куда еще завезет? Впрочем, сейчас это неважно. Главное – попасть на борт. А шансов с каждой минутой все меньше. И, пожалуй, единственный способ – идти, как тот бандюган – с автоматом. Он хоть и пьяный в стельку, а не дурак. И наверняка уже на корабле…
     Хлопнула входная дверь, и я вдруг увидел его на пороге квартиры. Если бы не белобрысый ежик и не долговязая карандашная фигура, узнать его было бы трудно. Ни очков, ни плаща, ни баула на колесах, ни, тем более, автомата при нем не было. А главное – он был тих, подавлен и абсолютно трезв!
     Осторожно ступая, он прошел к свободному пятачку в центре комнаты и сел, обхватив свои тощие коленки и уткнувшись в них лицом.
     - Эй, новенький! – позвали его от списков. – Слышь, белобрысый!
     Парень поднял голову.
     - Собеседование прошел? – спросил все тот же человек с шариковой ручкой.
     Казалось, он знает ответ.
     Белобрысый кивнул.
     - Записывайся тогда. Как звать?
     - Анальгин.
     - Это что, имя или фамилия?
     Парень пожал плечами и ничего не ответил.
     - Ну, Анальгин, так Анальгин… - человек вписал имя в захватанный листок. – Семьсот четырнадцатый будешь!
     - Извините, а что там, на собеседовании, спрашивают? – поинтересовалась сидящая рядом с Анальгином женщина.
     - Да ничего там не спрашивают! Хотя… - семьсот четырнадцатый задумался. – Хотя отвечать-то приходится…
     - А вы что отвечали? – не отставала любопытная тетка.
     - А что я отвечу? – Анальгин опять уткнулся в коленки. – У меня семья в городе осталась. Жена, сын…
     - Как так – осталась?! – женщина всплеснула руками. – Почему же вы их сюда не привезли?!
     Все головы повернулись к белобрысому.
     - Потому что нельзя мне домой! – Анальгин ударил кулаком в пол. – Ловят меня на них, как на живца!
     - Кто ловит?
     - Братва! Кто! Осатанели со страху. Приду домой – сразу мочканут. И меня, и Галку, и Дениску…
     - А за что? – все любопытствовала соседка.
     Анальгин сплюнул на пол, растер каблуком.
     - Ясно, за что. Слух-то давно ходит… Чтобы выжить, кровь нужна. А тут кто-то сказал - верняк. Положишь двух своих – спасешься. За две жизни одну выкупишь…
     В комнате повисла тишина.
     - Ну мы и раскинули по честнухе, - бормотал Анальгин, - кому жить, а кому - хватит. Да не мой вышел расклад. Выпало мне под нож, а что я им, баран? Вырвался, убежал. Теперь ловят. Галку звонить заставляют, домой звать, – он схватился за голову. – А я ж чувствую, что у нее голос неживой! Все равно их кончат, хоть со мной, хоть без меня!... – клок белых волос остался у него в кулаке. - И что мне теперь? Одному спасаться, или идти, втроем подыхать?!
     Некоторое время все, кто был в комнате, молчали. Только у двери надсадно кашлял старик, уткнув лицо в шапку.
     Однако, что же это мы сидим, подумал я. Какие бы ни были тут трагедии и драмы, а факт остается фактом: человек, заявившийся после нас, уже прошел собеседование! Действовать, действовать надо! Найти управдома, пусть нас тоже ведет! А то я его и без автомата последнего глаза лишу!
     - Будь наготове, - шепнул я Марине. – Как только мигну от двери, выбирайтесь с Гошкой незаметно.
     - А ты куда? – испуганно спросила она.
     - Не бойся. Просто потолкую с управдомом…
     На площадке, к моему удивлению, царило лихорадочное оживление. Железная дверь была распахнута, напротив нее стоял грузовик с откинутым бортом. Какие-то серые, оборванные люди торопливо снимали с грузовика тяжелые ящики, затаскивали их в подъезд и спускали в подвал. На крыльце стоял управдом и делал отметки на клочке бумажки.
     - Может, помочь? – деловито спросил я.
     Управдом скользнул по мне глазом.
     - Да нет, заканчиваем уже.
     - А что это за ящики?
     Он ответил не сразу.
     - Тридцать два, тридцать три… все, последний! Закрывай!
     Вдвоем с управдомом мы закрыли борт, грузовик развернулся и укатил под гору.
     - Это что, продукты? – снова спросил я.
     - Да какое там! – он рассмеялся. - Чудик один явился вместе с коллекцией каких-то камней! Всю жизнь собирал. Цены, говорит, нет! А мне – куда их? Хорошо хоть, в подвал поместились! А то пришлось бы на улице бросить. Никак народ не поймет, что туда, - он значительно посмотрел на меня, - ничего с собой не возьмешь! Ни еды, ни денег, ни оружия…
     - Вот как раз об этом у меня к вам разговор! – подхватил я. - Того парня с автоматом вы на собеседование уже пропустили, а я с семьей все еще жду…
     - Собеседований больше не будет, – сказал он, входя в подъезд.
     - Как не будет?! – я чуть не грохнулся на пороге, но догнал его и схватил за рукав.
     - А так, - он добродушно похлопал меня по руке. - Не нужны они больше…
     - А мы? Мы что, тоже… не нужны?! – перед глазами у меня плавали каие-то рваные клочья.
     Управдом вдруг расхохотался.
     - Ну чего побелел-то? Не ссы! Всех берем! Безо всяких собеседований! Кто поверил и пришел – все спасутся!
     - В каком смысле – все? - Я все еще боялся выпустить его рукав.
     - Да в таком! Что ж ты думал, на улицу кого-то выгоним? Так всем табором и поедем! Хозяева тоже сердце имеют!
     - Чьи хозяева? – я чувствовал, что плохо соображаю.
     - Корабельные, чьи! И наши с тобой теперь, поскольку поступаем к ним на довольствие на неопределенный срок! Ну что, рад? – управдом усмехнулся. - Не помри только от счастья!
     - А к-когда… мы поедем…. пойдем… попадем на корабль? – я с трудом собирал в кучу разбредающиеся слова.
     - Вот придурок-человек! – управдом хлопнул себя по ляжкам. – Ты что же, так ничего и не понял?! Ну, пойдем, объясню…
    
     В квартире номер два стояла мертвая тишина. Все, даже дети, слушали меня, боясь упустить хоть слово. Только иногда кто-нибудь из особо непонятливых поднимал руку и осторожно задавал вопрос.
     - Так что же, выходит, вот это все и есть – корабль?
     - Да, - сказал я. – Упрощенно говоря, корабль - это дом, где мы находимся. А точнее – область пространства, внутри которой находится дом. Эта область будет перенесена в другой мир… ну, в другое место. Вместе с нашими телами. Понимаете, перенесутся только живые тела, все вещи и даже сам дом останется здесь.
     - Так мы там голые, что ли, будем? – спросил кто-то.
     Я кивнул.
     - Голые. По крайней мере, пока не обзаведемся новой одеждой.
     - Да ладно! Шмотки – дело наживное, - подали голос от окна. - Ты скажи главное: точно - всех берут?
     - Всех! Всех! Не волнуйтесь. Я же объясняю: переносятся все живые существа, находящиеся в пределах этой области пространства. Сколько будет этих существ – им безразлично.
     - А кому это – им? – спросил пыльный мужчина в очках. – Не тем ли, с кем мы воюем?
     - Да… - я в раздумье прошелся вдоль стены.
     Для меня торопливо организовали проход, подбирая ноги.
     - Да. Это та же цивилизация, что нас уничтожает. Тот же вид… народ, что ли. Но другое племя. Понимаете? Они воюют между собой. Одни хотят нас истребить, а другие – спасти.
     - Да можно ли им доверять? – вздохнул кто-то. – Куда они нас завезут? И что с нами сделают?
     - Этого я не знаю. Но разве у нас есть выход?
     На некоторое время снова установилась тишина.
     - М-да… - признес кто-то. – Сомнительно все это…
     - А я верю! – у двери вскочил вдруг мальчишка лет семнадцати. – Мы там наладим нормальную жизнь, детей нарожаем! И когда-нибудь вернемся. Только надо побольше народу захватить! Смотрите, сколько места еще! На лестницах, на площадках - везде свободно! Надо набить дом народом!
     - Поздно, - сказал я. – Пока мы отправимся собирать народ, пройдет куча времени. Телефоны отключены, другой связи нет…
     - Надо знак подать! – крикнул мальчишка.– О! Придумал!
     Он выскочил за дверь. Некоторое время все недоуменно переглядывались, затем потянулись к выходу вслед за мальчишкой.
     - Оставайтесь здесь, - сказал я Марине. – Гошку никуда не пускай. Не дай бог - давка!
     На крыльце толпился народ. Паренек, выбежавший первым, возился возле Анальгинова джипа. Крышка с бензобака была сбита, из отверстия торчала длинная узорчатая полоска, скорее всего – галстук.
     - Отходи! – крикнул мальчишка и чиркнул зажигалкой.
     Синий огонек стремительно побежал к горловине бензобака. На крыльце вдруг появился сам Анальгин.
     - Ты что это делаешь, гад?... – недоуменно начал он, но в этот момент грохнуло.
     Всех, кто не успел спрятаться в подъезде, окатило волной жара. Облако голубого пламени оторвалось от крыши машины и унеслось в небо. Джип запылал, как факел.
     - Нормально! – кричал паренек, потирая опаленные брови. – Сейчас сами набегут посмотреть!
     - Ах ты ж… - Анальгин налетел на него, сбил с ног и с размаху пнул в зубы. – Ты че, в натуре?! Отморозок гребаный!
     Я прыгнул на белобрысого сзади, обхватил, пытаясь оттащить от мальчишки.
     - Не смей! Дурак! На черта тебе теперь твой джип?! Туда его не возьмешь!
     Анальгин больно ударил меня затылком по переносице, но я вцепился в него намертво.
     - По херу мне джип! – визжал он в истерике. – У меня семья в городе осталась! А он чужих зовет! А мои… Дениска!!…
     Анальгин вырвался, оставив у меня в руках клочья одежды. Он упал на колени возле оглушенного мальчишки, закрыл лицо руками и разрыдался, перекрикивая рев пламени…
     Прошел час. Во всех квартирах, на всех этажах, на лестничных пролетах и в лифте плотной толпой стояли люди. Детей держали на руках. Было невыносимо душно, но никто не жаловался. Мы ждали. Гошка сидел у меня на плечах. Это место он предпочитал, пожалуй, всем остальным местам на земле. На Земле… Именно на Земле-то для нас больше нет места…
     Толпа вдруг качнулась.
     Пронесся сдавленный крик: «Управдом?! Где управдом?! Нету! Сбежал!»
     - Там женщина какая-то голосит, - сказали от двери.
     - Тихо! Дайте послушать!
     Опять не слава Богу, подумал я. Но что, черт их раздери, означают эти вопли?!
     - Да я сама на карьере работала! – звучал где-то вдалеке пронзительный голос, - если на ящиках треугольник, значит это динамит!
     Я сразу вспомнил тридцать три ящика, привезенных сегодня и сгруженных в подвал. Но был ли на них треугольник?
     - Люди! Это обман! – закричал кто-то отчаянно. – Нас хотят взорвать!!!
     - Дверь! Дверь откройте! Выходите все! На улицу!
     - Не открывается дверь! Заклинило! Снаружи приперто, что ли…
     - Пустите меня!!! А-а!!! Я боюсь!!
     Толпа задвигалась, в ней возникали приливы и отливы, промоины и валы, накатывающие так, что люди едва могли держаться на ногах.
     - Чего она там кричит, дура?! – заорал я. – Детей из-за нее передавим! Пускай сама в подвал спустится и посмотрит, что там за ящики!
     - Все двери закрыты! – отозвались с площадки. – И в подвал, и на улицу! И управдом пропал!
     - Да куда он денется! - мне с трудом удавалось перекрикивать нарастающий вой. – Прекратить панику! Стоять всем на месте! Управдом на верхних этажах! А ну, пропустите! Я, прямо с испуганным Гошкой на плечах, стал продвигаться к двери. Марина, крепко ухватив меня за ремень, шла следом.
     На площадке людские волны бесновались еще сильнее. Кто-то бился на полу в истерике. Сразу несколько ног вразнобой ударяли во входную дверь и в дверь подвала. Подвальная рухнула первой. Несколько человек, вместе с женщиной, поднявшей панику, ринулись вниз по лестнице.
     - Пропустите меня! – кричал старичок с кургузой бородкой. – Я специалист! Я профессор химии!
     Его пропустили, и он тоже исчез в темном проломе. Оттуда уже доносились какие-то звуки – не то истерические вскрики, не то визг выдираемых из ящиков гвоздей.
     - Да успокойтесь вы! Сейчас все скажут! Сейчас все выяснится! – выкрикивал я, поворачиваясь направо и налево, пока меня самого не ткнули в бок:
     - Тихо!
     На площадке и в квартирах установилась относительная тишина. Сразу стали слышны шаги на подвальной лестнице. В развороченном проеме показался старичок профессор. Все смотрели на него и молчали, ни у кого не хватало духу задать первый и единственный вопрос. Маринина ладонь как-то незаметно оказалась в моей.
     Старичок обвел нас растерянным взглядом, посмотрел зачем-то на часы… Наконец, до него дошло, чего все ждут.
     - Нет, нет, - глухо произнес он. – Все в порядке. Никакой опасности…
     - А динамит? – всхлипнул кто-то.
     - Да какой там динамит! – старичок снова бросил вороватый взгляд на часы. – Все в полном порядке. Сейчас стартуем...
     - А ты откуда знаешь? – вперед выдвинулся крепенький невысокий парень с боксерской стрижкой.
     - А там, как раз, это…- профессор неопределенно поводил рукой. – Стартовый пульт, да.
     - А ну, дай, я посмотрю, - парень шагнул к подвальной двери.
     - Нет! – старичок испуганно расставил руки, будто пытался закрыть собой пролом. – Поймите, это бессмысленно! Уже начался отсчет времени! Собственно, пошли последние секунды. Вот…
     Он поднес часы к подслеповатым глазам.
     - Десять. Девять. Восемь. Семь…
     И все, кто стоял на площадке, и дальше, на лестнице, и выше, на всех этажах унылого серого дома, медленно отсчитали про себя:
     Шесть…
     Пять…
     Четыре…
     Три…
     Два…
     Один…
     Старт.
    
    
    
    
    

    ... И есть лишь две вещи, неизменно изумляющие меня: недосягаемая аппликата над нами и математический закон внутри нас...

    Точка.
     Штрих.
     Резкая боль пробегает по периметру, и я открываю глаза.
     Ну, здравствуйте!
     Я - Ромб.
     ...Всё-таки, странно быть Ромбом. Угловатым, неуклюжим, а главное - плоским, как тетрадный лист. Иногда кажется, что и мысли такие же плоские, и шутки.
     - Он ещё недоволен! - то и дело возмущаются соседи, - скажи 'спасибо', что ты - не отрезок и не точка! Фигура, всё-таки. Часть плоскости.
     Да я рад, рад! Ещё бы чуточку объёма... Я же не виноват, что умею пространственно мыслить!
     - Дезертировать хочешь?! - пристал ко мне Треугольник, - с твоими жалкими четырьмя вершинами скромнее надо быть. На плоскости сидеть. Тетрадка в клеточку, друзья по линеечке! Я вот не кричу о собственной исключительности. Но все меня знают. Любят! Жить, можно сказать, без меня не могут. И мои регалии у всех на слуху: Бермудский Треугольник, любовный Треугольник. Потому что функцию свою выполняю добросовестно и с радостью!
     - Так я тоже - с радостью, - начал было я, но он лишь захохотал, отмахнувшись.
     - Даже женщины в нашем роду - что само по себе редкость - пользуются уважением. Треуголка! Послушай, как звучит! Наполеоновская Треуголка...
     А ты кто есть? Что может нарисовать воображение при имени Ромб? Костюм Арлекина - не более того. Так что - паяц ты. Шут гороховый, - издевался Треугольник.
     - Почему же, - возразил я, - ещё серебряный нагрудный значок. Свидетельство об окончании университета. На синем фоне...
     - Шо?! - Треугольник чуть не округлился, - умничаешь опять? Под интеллигента косишь? Образованный, тангенс-котангенс! Нет, вы посмотрите на него!
     Жестом приглашая 'посмотреть' Квадрат и Трапецию, Треугольник нервно завертел сторонами.
     - Нехорошо. Нехорошо! - припечатал правильный во всех отношениях Квадрат. Родственник, называется. Брат двоюродный. Он ведь тоже Ромб, а по виду не скажешь. Этому 'шкафу' образование ни к чему. Он и так кого хочешь воспитает, даром, что плоский.
     Большегрудая, широкобёдрая Трапеция презрительно фыркнула и недовольно качнула 'кормой'. Красавица, тоже мне! Тура неповоротливая! Легко прослыть красавицей в коллективе, где ты - единственная женщина. А таким торсом только трассу прокладывать. В непролазном лесу.
     Нет, не тянет она на роль прекрасной дамы. Дама должна быть изящной, с правильными чертами, но чтоб никакой угловатости - только округлые формы... Неужели нельзя совместить то и другое?
     Да, я романтик - знаю. В бытность свою молоденьким Ромбиком поделился мыслями с Квадратом - тогда он ещё не был таким заматерелым консерватором. В юности вообще все мы гораздо лучше, да.
     Но он меня не понял.
     - Ты грезишь о несбыточном! - сказал он мне прямо, - о чём думаешь? О каком-то контуре! А в женщине главное - площадь!
     Не ожидал от него такой меркантильности! У самого площади достаточно, не обделён углами, чай. Я тоже не обделён, но бывает ведь лучше...
     Эх, вот если бы да кабы хоть один лишний уголок... Пятиугольники-то наши к Трёхмерным уходят, в Пентагон. Я не знаю, что это, и Трёхмерных не видел. Да и другие фигуры, по-моему, не знают. Но оттуда ещё никто не возвращался, значит - хорошо там. Шестиугольники вообще где-то в обетованных землях. Эх, не понять простому параллелограмму! Я вон - тут, задачи решаю. Тьфу!
     Ну какие перспективы у плоского? Какие развлечения? Жизненные ориентиры?
     Начертатель и Стиратель - вот боги, которым мы поклоняемся. Жизнь формализована до простоты. От точки до линии, от ребра к ребру. Обходишь углы, достигаешь вершин, а в результате - всё равно замыкаешься на себе.
     Есть идеология - линейка, проще говоря. Всех построит, всех выверит. Мне ещё повезло, другие такую муштру проходят - их транспортирами ровняют, циркулями. А то и гонят прямо под лекало - не пикнешь. Зато - есть возможность 'держать марку', 'делать лицо', я бы сказал. Иногда - помогает.
     Предаваясь таким грустным размышлениям, я и увидел однажды её.
     Милый сердцу силуэт. Дугообразная линия. И какая фигура: все точки равномерно удалены от центра... Впрочем, что это я? У неё и центра как такового нет. И площади - никакой. Да и зачем ей площадь? Она - как ореол, как... как... нимб! Легка и прозрачна, чиста и так естественна! Будто не циркулем, а самой природой начертана.
     Когда она прокатилась мимо, я словно перестал чувствовать свою угловатость, возомнил себе устойчивей, чем на самом деле. И всеми сторонами своей натуры захотел сблизиться - хотя бы касательной. А лучше - секущей...
     При этой мысли мои диагонали затрепетали, и я ощутил волнительную пульсацию в точке пересечения. Милая... Совершенная моя... Как бы я хотел, чтобы ты стала частью меня.
     Видимо, последние слова я произнёс вслух, потому что рядом вдруг раздался геометрический хохот. Треугольник, чтоб его.
     - Ишь, губу раскатал! Окружность ему подавай! Она же не нашего круга! Тьфу, каламбур получился, - ухмыльнулся 'Бермуд', - да она ж - кривая. Ещё и зацикленная.
     На этот раз я не стал с ним спорить. Просто сложился, а потом вмазал прямо в биссектрису. В одну из.
     - А-а! Придурок ты ромбовидный! Дождёшься - сотрут! - заорал Треугольник и, всхлипывая, спроецировался вовне. Пусть валит, злобный тригон.
     Через несколько дней мне удалось с ней поговорить. В тот вечер в тетради царило редкое безмятежное спокойствие. Лист не шелохнётся. Ручка не чирикнет.
     ...Она прикатила как всегда неслышно, и я снова вздрогнул, ощутив знакомое колыхание пространства.
     - Кто здесь? - её голос расчертил тишину, - Ах, это вы, Ромб...
     Ручаюсь, она покраснела! Если только может краснеть линия, нанесённая грифелем. Ведь что мы в сущности такое? Несколько микрограмм углерода. Фрагмент тетрадного листа. Пара формул...
     Когда двое так близки - слова не нужны. Математика - вот язык влюблённых. Геометрия - это ли не музыка сердца? И алгебра - вся гамма чувств в одной формуле. Недаром люди поверяют ею гармонию...
    
     Две линии судьбы - Абсцисс и Ординат -
     Твой жребий неизбежно предрешат...
     Поэт сказал. И никуда не деться.
     Она таки вписалась в мою площадь. Кругленькая моя. Безупречная. Само совершенство. Я счастлив, околдован, потрясён! Ах, два пи эр! Мы дышим в унисон. Ну вот, стихами заговорил...
     Однажды она мне сказала:
     - У меня будет ребёнок.
     Вот так просто взяла и сказала: у меня будет ребёнок. Этого следовало ожидать! Что ещё могло произойти с линией, вписанной в мою сущность? Конечно, зарождение плоскости в её чреве! Как это необыкновенно! Часть меня теперь принадлежит не только мне, но ещё и новорожденной фигуре!
     Я был рад как ненормальный. Готов был любить весь мир в геометрической прогрессии! Лез обниматься к Квадрату, подмигивал Трапеции. Да что там! Помирился с Треугольником. Хоть он и сволочь - а всё-таки друг...
     Жизнь потекла размеренно и счастливо... Но внезапно появились они. Многогранники.
     И сразу предложили работу.
     Я всегда подозревал, что мир сложнее, чем нам кажется с разлинованной страницы. Но что так могут разниться фигуры... Хотя они называли себя иначе: тело. Наконец я увидел тех, о ком втайне шушукались, на кого хотели быть похожими, но боялись признаться.
     Трёхмерные. Глядя на них, я ощутил собственную неполноценность в полном объеме.
     Кубы. Лицом к лицу похожи на Квадраты, но стоит им повернуться вполоборота... Будто новая реальность внутри.
     Шары. О, это вообще... Моя возлюбленная прекрасна, но это тело... В нём словно маленькая вселенная.
     А ещё там были Пирамиды. При взгляде на них Треугольник заткнулся и больше не смеялся над моими порывами.
     Они набирали добровольцев в реконструктивные отряды. Я толком не понял специфику, но согласился всё равно. Что-то, связанное со строительством, архитектурой. Разве можно упускать такой шанс? Тем более - семья у меня, сын вот-вот появится... Не век же сидеть на плоскости?
     Окружности почему-то эта затея не понравилась.
     - На что мы соглашаемся? - вздыхала она, нежно прижимаясь ко мне четырьмя точками, - ты ведь о них ничего не знаешь. Трапеция говорит, будто они не настоящие. 'Виртуальные', вот. И всё, что они предлагают - обман.
     - Ну что ты, дорогая, - я пытался успокоить её, поглаживая намечающийся в её утробе круг, - посмотри, какие они. Как они интересно живут. Словно бы другой уровень...
     Так, убаюкивая друг друга разговором, мы заснули, готовясь вступить в новую жизнь.
     А ночью мне приснился кошмар.
     Я видел огромный многогранник, фронтоном похожий на меня.
     - Двухмерный! - высокомерно обращался он ко мне, - ниц пади! Ты послужишь мне фундаментом.
     А я почему-то был маленьким и казался ещё более плоским, чем обычно. Хотя - куда уж больше... А главное - рядом не было Окружности, и может быть поэтому я чувствовал себя совсем неуютно. Хотелось возразить, закричать, но я лишь падал ниц, сливаясь с клетчатым листом. Я не был больше Ромбом! Становился неполноценным - полуфабрикатом, запчастью! Ромбоэдр - так звали Трёхмерного - называл меня своей гранью ...
     Я проснулся бледный, как бумага, и уже чувствовал себя наполовину фундаментом.
     Так вот, значит, что нас ждёт...
     Мне необходимо было поговорить с кем-нибудь. Но кто сможет дать ответ на мои вопросы? Окружающие фигуры толком ничего не знают о сущности Трёхмерных.
     Впервые в жизни я осмелился обратиться к Начертателю. И он просветил меня!
     - Глупый трусливый Плоский! Не дрожи. Объёмные - не монстры и не злодеи. Они - тоже часть Геометрии. Сущность Объёмного определяется Третьей осью судьбы. Она открывает им путь в Пространство.
     - А я могу выйти в Пространство? Не обращусь в ничто? - робко спросил я, не будучи уверенным, что понял всё правильно.
     Начертатель засмеялся.
     - Зависит от тебя. Ты можешь раствориться в теле Объёмного. А можешь нарастить свои собственные грани...
     - Дорогой, с кем ты разговариваешь?
     Это проснулась моя жена.
     - Любимая, я тут подумал: наверное, ты права. Что мы знаем о них...
     - Так мы остаёмся? - обрадовалась она.
     - Пока - да.
    
     На этом можно было бы закончить повествование. Неизменно по синусоиде движется время, отмеряя фазы и периоды. У нас растёт сын - Круг - а я всё так же решаю задачи. И есть лишь две вещи, неизменно изумляющие меня: недосягаемая аппликата над нами и математический закон внутри нас. Хотя всё чаще я задаюсь вопросом: так ли уж она недосягаема?
     - Милый, кажется, там говорилось про звёздное небо.
     Это моя жена. Материнство подействовало на неё благотворно. Она уже не та тоненькая девочка, невесомая и прозрачная. Формы её округлились, стали пышными, она превратилась в настоящую... настоящую...
     - Сфера! Привет, дорогая!
     - Трапеция, здравствуй! Хорошо выглядишь!
     Да, представьте себе. Сфера. Теперь ей принадлежат все точки пространства, равноудалённые от условного центра...
     Кстати, наша угловатая тоже вышла замуж. Теперь она - основание Призмы. Других отговаривала, а сама-то! Но у неё-то хоть муж Объёмный, не испытывающий комплекса неполноценности. Что бы придумать мне?
     Как меняется мир! Друзья, которые совсем недавно строго придерживались своих параметров, словно стыдятся былой двухмерности. Треугольник занялся бизнесом - Пирамиду создаёт. Квадрат тоже строит что-то фундаментальное. В кубе фундаментальное. Даже моя собственная жена приобрела поверхность! Того и гляди, ребёнок вырастет и шаром заделается! Нет, я не могу лежать параллельно плоскости! Но что ж теперь, становиться гранью дрожащей?
     В отчаянии поднимаю взгляд на Аппликату, лучом уходящую в космос. А ведь сколько на небе звёздных фигур! Что там моя жена говорила?
     С интересом рассматриваю тёмный, в серебряных точках купол и радостно обнаруживаю... Ромб. Дельфин? Да. А вот ещё один! Дева? Конечно. И ещё! Да это Волопас с белым Арктуром на одной из вершин.
     Звёздная карта! Как я раньше не сообразил! Ведь можно оставаться собой, но при этом быть неизмеримо более значимым!
     В волнении набираю телефонный номер. Гудок... Снова гудок...
     - Алло! Кафедра астрономии? Пригласите, пожалуйста, картографа... Здравствуйте! С вами говорит Ромб...

    Салли стояла на стене, глядя вниз, туда, где ворота замка изрыгали наружу черную массу, ощетинившуюся во все стороны копьями и знаменами – люди шли на войну. Ветер трепал ее, тянул назад, к лестнице, пытался сорвать теплый, подбитый мехом лесной кошки плащ. Салли не поддавалась его уловкам. Она стояла твердо, чуть наклонившись вперед, уперевшись ногами в гладкий камень крепостной стены.
     - Принцесса, вам нечего здесь делать.
     Салли глухо сказала, не оборачиваясь:
     - Принцесса… принцесса не может даже постоять на стене, глядя, как люди отправляются умирать за нее?
     - Не стоит, – уже мягче произнес голос и кто-то встал рядом с Салли – высокий, в таком же, как у нее, зимнем плаще. – Не стоит так говорить, принцесса.
     - Почему?! – с вызовом спросила Салли и повернулась, чтобы заглянуть в глаза незнакомому ей человеку. – И кто вы такой? И что вы делаете здесь? Следите за мной, да? Это моя бабушка приставила вас ко мне? Не дай Бог, девочка упадет со стены… или ее лягнет взбесившаяся лошадь… или она вздумает переодеться солдатом и сбежать?! Так вам говорила моя бабушка?
     - Ну, предположим, так, – незнакомец глядел на Салли, и в окруженных морщинами глазах искрился смех.
     - Тогда посмотрите на меня, – сказала Салли, распахивая плащ и протягивая незнакомцу тонкую бледную руку. – Посмотрите-посмотрите.
     Она даже капюшон скинула, невзирая на то, что ветер мгновенно накинулся на ее прическу, и жидкие белесые пряди беспомощно затрепыхались под его порывами, как осенние паутинки. Незнакомец внимательно смотрел на тонкое, бледное лицо девочки, понимая, что, скорее всего, перед ним все же девушка, только очень маленькая для своих лет… сколько там принцессе должно было быть?... пятнадцать?... да, не меньше, но выглядит она как десятилетняя девочка – росточком не вышла, руки-прутики, тонкое личико, на котором всего и есть, что огромные бледно-серые глаза в обрамлении коротких светлых ресниц. Болезненный ребенок.
     Салли снова надела капюшон. Незнакомец отвернулся, и на миг в уголках его рта проявилась глубокая складка, отчего выражение лица вдруг стало изможденным и горьким.
     - Если бы я и хотела, - не скрывая сарказма, произнесла принцесса. – я бы не смогла никого обмануть.
     Последние всадники выехали из города, и ворота поспешно захлопнулись за ними, словно тот, кто их закрывал, боялся, что кто-то вдруг решит вернуться.
     - Вам не кажется, – спросила девушка. – что мне не идет имя Салли? Думаю, мои родители очень ошиблись, когда называли меня так.
     Незнакомец молчал.
     - Девушка по имени Салли должна быть высокой и крепкой, с полной грудью и широкими бедрами. А еще – веснушки и рыжие косы. Зеленые глаза – ну прямо как у вас, только больше и не такие раскосые. Нос у Салли всенепременно должен быть курносый. Она должна работать в таверне – подавать пиво и согревать постели особо щедрых гостей.
     Принцесса помолчала.
     - Девушка по имени Салли должна быть счастлива…
     - Вы несчастны, принцесса? – тихо спросил незнакомец.
     Еще мгновение Салли смотрела вслед ушедшей армии. Потом мотнула головой, словно отгоняя наваждение, и сказала холодно:
     - Моя бабушка приставила вас ко мне, сударь, не для того, чтобы вести задушевные разговоры. Помогите мне вернуться обратно в замок.
    
     Королева Гортензия разбирала письма. Жесткая бумага шуршала под ее руками, листы так и норовили порезать пальцы, а написанное на них ранило сердце.
     «Моя дорогая Гортензия… в память нашей любви, говорите Вы, но ведь нашей любви нет уже не первое десятилетье...»
     «Ваше Величество… мы бы с удовольствием помогли Вам, но государственные интересы…»
     «Кузина… помнишь, тогда, в детстве ты сказала маме, что я украл ее кольцо, хотя это ты залезла в тетину шкатулку и…»
     Королева подняла голову, и пламя свечи озарило усталое лицо с тяжелыми веками и тонким ртом. Кожа, как папиросная бумага… губы, с которых уже стерли помаду, отливают синевой… тусклый, остановившийся взгляд…
     Сегодня ночью королева Гортензия была очень, очень стара.
     Скрипнула дверь. Вошедший сделал несколько шагов к столу, за которым сидела королева, опираясь локтями на бесполезные письма, чье содержание оставляло на языке горечь поражения и тоски.
     - Все плохо, Кристиан. – сказала она, отвечая на невысказанный вопрос. – Они не помнят того, что мы сделали для них за все эти годы… никто не помнит. Они выдумывают уважительные причины… высасывают из пальца какие-то застарелые обиды…
     Королева вздохнула и перевела взгляд с лица вошедшего на зажатое в руке письмо.
     - Знаешь… иногда я думаю: а уж так ли они неправы?
     - Никто не придет?
     - Нет, почему же… - старая женщина за столом со вздохом откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. – Ролан пришлет полсотни солдат. Он, правда, постарается подобрать таких бойцов, о потере которых ему не придется печалиться. Эта шлюшка, правительница Лермы, обещала продать нам оружие по цене ниже обычной… мечи из лермской стали нам сейчас совсем не помешают, хотя она, наверняка, не расщедрится на первосортный товар. Но все это нас не спасет… Когда люди Астальда сметут наших воинов, и меч его пронзит мое старое сердце, никто из них, - королева резким жестом указала на стол, заваленный письмами, – и не подумает огорчиться. Им по-прежнему будет все равно… до того момента, когда Астальд решит, что настало время откусить еще один кусок и двинет войска дальше. И тогда они все снова отступят… отдадут Астальду еще кого-нибудь, слепо надеясь, что на этот раз ему хватит и он успокоится.
     Рука королевы сжалась в кулак.
     - Так они думают и сейчас. Отдают нас, как псу отдают кость… но псу мало одной кости, он разгрызет ее, высосет мозг и захочет еще.
     - Я видел девочку, – сказал тот, кого королева называла Кристианом.
     - Да? – скучающе бросила королева, возвращаясь к письмам.
     - Я не думал, что она… - Кристиан качнулся на каблуках сапог, – настолько плоха.
     - Девчонка не доживет до своего двадцатилетия, – равнодушно сказала королева. – Кровь Расмунда Великого иссякла, и эта девочка – последняя ее капля, холодная, отравленная капля, неспособная дать жизнь. Лоно моей Арчибальды не смогло породить мальчика! – с усталым вздохом королева распрямилась и потерла кулаками глаза. – Девчонка забрала себе ее жизнь, придя в наш мир. Кирин, ее муж, слабак и рохля, ненадолго пережил мою доченьку… Но все же Салли – прямая наследница трона. Об этом нельзя забывать. Люди бьются за нее. Они готовы сложить свои головы за то, чтобы ими правила ветвь Великого Древа… Сейчас принцесса Салли – мое, пожалуй, самое действенное оружие против Астальда. Пока с девочкой все хорошо, людям есть во что верить…
     - Мне показалось, – сказал Кристиан. – что девушка очень умна. Она произвела на меня впечатление человека… - он замешкался, подбирая слово. – горящего болью за свой народ и свою страну.
     - Да, - отмахнулась королева. – Салли бредит всем этим: защищать родную землю с оружием в руках… умереть за свою страну… Была бы здоровей, давно бы уже попыталась сбежать, так что здесь ее слабое здоровье мне только на руку. Кристиан… То, что ты откликнулся на мой зов и приехал – это большая радость для меня и большая удача для всех нас. Я хотела бы попросить тебя повнимательней смотреть за девчонкой. Мало ли, что взбредет ей в голову… Потерять ее сейчас я не могу.
     Кристиан чуть наклонил голову.
     - С удовольствием, моя королева, – мягко произнес он. – Я когда-то верно служил вашему супругу… присмотреть за вашей внучкой – меньшее, что я могу для вас сделать.
     - Пока что мне ничего больше не надо, – сказала королева. – Если, конечно… - тут она нервно усмехнулась. – Если, конечно, ты не можешь поднять для меня из-под земли армию Расмунда Великого…
     Кристиан взглянул на королеву и хотел уже что-то сказать, но та слабым взмахом руки велела ему молчать.
     - Впрочем, ладно. Бред. Сказки. Верить в сказки – участь простолюдинов. Иди.
    
     - Неподходящий день для прогулок, принцесса… - поморщился Кристиан, когда Салли, отыскав его в Музейном зале, потребовала сопровождать ее на конной прогулке.
     - Что вам приказала моя бабушка? – ледяным тоном поинтересовалась принцесса. И, не дожидаясь, что скажет собеседник, отвернулась и направилась к выходу.
     - Я поеду одна, – бросила она через плечо.
     - Постойте… - окликнул ее Кристиан. – Ваше высочество…
     И направился следом за маленькой фигуркой, уже завернувшейся в широкий теплый плащ.
     Они спустились во двор и в конюшнях, где конюхи уже оседлали лошадей, взяли себе: Кристиан – тонконого вороного жеребца с белой звездочкой на лбу, принцесса – невысокую спокойную лошадку рыжей масти. Взгляды, которые Салли бросала из-под тяжелого, отороченного мехом края капюшона на танцующего под Кристианом коня были полны откровенной зависти.
     - Как его зовут? – спросила Салли, умело пряча любопытство за скучающим тоном.
     - Сокол, – ответил ее спутник и улыбнулся принцессе, но она на улыбку не ответила.
     Салли явно тяготилась навязанным ей обществом. Ехали в молчании, кони чавкали копытами по раскисшей глине – мощеные битым камнем улицы города остались за спиной. День был туманный, солнце светило еле-еле, как через плотную серую кисею. Принцесса смотрела вперед, щуря прозрачные глаза, словно даже бледный осенний день был для нее слишком светел.
     - Вы всегда гуляете в одиночестве? – Кристиан глядел на Салли, ожидая ответа.
     - Нет.
     Кристиан хотел сказать еще что-то, но Салли всмотрелась вдруг слезящимися от легкого ветерка глазами куда-то вдаль.
     - Смотрите!
     И пришпорила лошадку.
     Та неторопливо затрюхала вперед, где четко выделялось на фоне желтой глины и прозрачно-серых кустов что-то темное.
     Кристиан пустил коня вслед принцессе, и очень скоро загадочное пятно приобрело очертания лошади, бродящей вокруг лежащего на земле человеческого тела. Буланая кобылка не обратила внимания на приблизившихся всадников, продолжая обкусывать какие-то видимые только ей одной листочки с колючих серых веток. Повод ее запутался в кустах.
     Человек был облачен в залитые кровью лохмотья, в которых, присмотревшись, можно было угадать мундир офицера Королевской гвардии. Салли спрыгнула с лошади на ходу, упала, подвернув ногу, вскочила и побежала к лежащему. Кристиан осадил Сокола, спешился и поспешил за принцессой. Та уже наклонилась над трупом, прикладывала ухо к его груди, в надежде услышать стук сердца. Кристиан подошел, взглянул на серое лицо лежащего.
     - Он мертв, принцесса…
     - Откуда вы знаете? – сердито перебила Салли. Капюшон свалился с ее головы, редкие волосы растрепались, сквозь бледную их паутину просвечивала кожа. Некрасивое лицо исказила гримаса – то ли болела нога, то ли человек, чей труп они обнаружили, был так важен для принцессы…
     Оказалось – второе.
     - Я знала этого гвардейца. – Салли осипла от холодного ветра и от проступивших на глазах слез. – Когда войска уходили, я сбежала от фрейлины, которую приставила ко мне бабушка, и пробралась поближе, чтобы посмотреть, как гвардейцы седлают коней… Он проходил мимо и узнал меня. Улыбнулся, сказал: «Не бойтесь, принцесса. Мы не дадим вас в обиду». И на глазах у всех наклонился и поцеловал меня – вот сюда…
     Девушка коснулась тонким пальцем уголка бледных, почти прозрачных губ.
     - Мне очень жаль, принцесса, – тихо сказал Кристиан. – но этот человек и вправду мертв.
     Салли отвернулась.
     - Он умер для того, чтобы я могла спокойно править своей землей, когда для этого придет время… - прошептала она.
     - И для этого тоже принцесса.
     Кристиан наклонился и пошарил под лохмотьями, в которые превратилась одежда офицера на груди. Вытащил что-то – сперва показалось, что кусок ткани. Встряхнул.
     - Смотрите, принцесса. Он спешил в город с какой-то вестью. Очевидно, ранен он был далеко отсюда… Очень спешил, но смерть настигла его раньше, почти у самой цели…
     - О чем там? – теперь уже и Салли видела, что в руках Кристиан держит лист бумаги – помятый и заляпанный кровью.
     Кристиан прищурился, стараясь разобрать написанное. Опустил лист и посмотрел на принцессу прищуренными глазами. Свернул бумагу, отвел взгляд.
     - Наши войска разбиты. Гвардеец нес весть о поражении. Скоро Астальд будет здесь, и остановить его уже некому…
     Возвращались в замок в молчании. Тело офицера перекинули через спину его буланой, повод лошади привязали к стремени Сокола.
     Когда скорбная процессия миновала ворота замка, к Кристиану подлетел слуга:
     - Милорд! Вас всюду ищут… Королева Гортензия велела вам сей же миг быть в зале для аудиенций… Прибыл посол от короля Астальда.
    
     Посол Астальда оказался невысоким толстым человечком в тесном камзоле приглушенно-зеленого цвета. Когда он поклонился королеве, двойной подбородок его колыхнулся, словно набитый жиром мешок, и Гортензия поймала себя на том, что вот-вот – и шевельнула бы презрительно губами, выказывая свое омерзение и раздражение…
     Сдержалась. Даже улыбнулась – царственно, одними только уголками рта.
     В зале для аудиенций было холодно. Когда-то Расмунд Великий, строя этот замок, повелел, чтобы во всех помещениях, где решаются государственные дела, были высокие стрельчатые окна, и сейчас в эти окна немилосердно сквозила сырая, пасмурная осень. Плыли за стенами утренние сумерки октября, и огонь в камине разгорался еле-еле, словно нехотя.
     Сидевший напротив королевы посол наклонился вперед и впился глазами в Кристиана, стоявшего за королевским креслом.
     - Это еще кто? – спросил он. Голос у посла оказался низким, очень красивым, переливающимся, словно отрез из черного бархата. Если закрыть глаза и ни о чем не думать, то можно решить, что напротив сидит кто-то очень красивый и добрый, кто-то, кто может решить все твои проблемы и сделает это, не прося никакой платы.
     - Это мой доверенный человек, – сказала королева сухо. – Все, что знаю я, знает и он. Все, что слышу я, может и должно касаться и его ушей. Если вам что-то не нравится, Виттер, можете возвращаться к своему королю и сообщить ему, что переговоры не удались.
     Скорее всего, такая отповедь была излишней. Виттер дернул лицом, словно что-то для себя решая, и коротко кивнул.
     - Договорились. Тогда перейдем сразу к делу?
     - Слушаю, – обронила королева, глядя на посла.
     - Мой повелитель, королева, хочет предложить вам мир.
     Кристиана покоробило это презрительно-равнодушное «королева». Посол обращался к Гортензии так, словно войска Астальда уже заняли город и громили винные подвалы замка, попутно гоняясь за визжащими служанками.
     Как победитель – к побежденной.
     - Мир? – резко переспросила королева, и ее пальцы стиснули подлокотники кресла с такой силой, что кольца, украшавшие ее руки, впились в плоть. – На каких условиях?
     - Возможно, я неправильно выразился… - протянул посол.
     «Гоните его отсюда, ваше величество… - подумал Кристиан. – Гоните его прямо сейчас, пока он не сказал то, что собирается… а это будет что-то очень страшное… как только он скажет это, все сразу изменится, все будет кончено…».
     - Мой повелитель предлагает вам прекращение военных действий, добровольное присоединение ваших владений к его на правах автономии, вывод своих войск с территории, подчиненной вам, королева… За это просит у вас очень и очень немногое. Руку принцессы Салли, прямой наследницы владений Расмунда Великого, которые, как известно, простирались от океана на Юге до пустынь на Востоке…
     «Вот оно что, – лихорадочно думал Кристиан. – Вот что ему надо на самом деле… Рука девушки из рода Расмунда Великого дает ему право не только на владения королевы Гортензии, но и на все те земли, которые Расмунд когда-то объединил под своей властью… право весьма и весьма призрачное, но все же превращающее Астальда из завоевателя в законного наследника древней империи…»
     Королева Гортензия покачнулась на своем сидении. Закрыла глаза.
     - Если я выполню просьбу Астальда, он прекратит разорять мою страну? – королева говорила очень тихо, веки ее дрожали, но лицо было неподвижно.
     - О да, королева!
     Виттер напоминал сейчас хищную птицу.
     - Разумеется!
     Королева распахнула глаза.
     - Надеюсь, вы понимаете, что я не могу дать вам ответ сразу? – спросила она, и посол откинулся на спинку кресла с удовлетворенной улыбкой.
     - Мой повелитель дал вам сроку на раздумья ровно две недели. По истечении этого времени я должен отправиться в путь, неся с собой ваш ответ его величеству.
    
     - А что мне остается делать, Кристиан?!
     Языки пламени, вьющиеся в камине, освещали ее лицо – лицо усталой старухи.
     - Я не сдаюсь, понимаешь ты это, Кристиан?! Согласившись на условие Астальда, мы только выиграем. Поверь мне! Империя, которую он создает, не раздавит нас, не поглотит… Может быть, мое королевство перестанет существовать, но это случится мирно, без крови, без боли... Меня проклянут сейчас – да, может быть. Но потом-то – благословят!
     - Благословят? Кто? Матери, чьих сыновей погонит воевать Астальд?
     - А сейчас – сейчас они не воюют?!
     - Но сейчас они бьются за свою страну!
     - А тебе-то что, Кристиан? – почти шепотом спросила королева, и отблеск пламени лег на ее лицо, делая его похожим на маску древнего идола: презрение, злоба…
     Усталость.
     - Тебе-то что? Кто ты такой, чтобы говорить мне об этом?!
     - Я – человек, которому безоговорочно доверял когда-то ваш муж, – заметил Кристиан, и пламя метнулось в камине, осветив теперь уже его лицо, позолотив щеки и непокорную прядь, выбившуюся на лоб. Лицо королевы утонуло в серых тенях.
     - Дааа… - протянула Гортензия, скривив рот. – А я-то думала, что ты вернулся, чтобы помочь нам… Чтобы поддержать меня, как поддерживал моего покойного супруга. Где ты был все эти годы после его смерти, а, Кристиан? Зачем ты вернулся? Чего ты добиваешься теперь?!
     Кристиан поморщился, будто слова королевы причинили ему физическую боль.
     - Я вернулся, чтобы помочь вам, моя королева. Помочь, как помогал вашему отцу и вашему мужу, и как мои предки всегда помогали вашим. Поверьте, бывало сложно. Где я был?... А вам ли спрашивать меня об этом? – в глазах Кристиана вспыхнула странная зелень. – Важно, что сейчас я – здесь.
     - Хочешь помочь? – королева смотрела теперь прямо на него. – Тогда не мешай. Я приняла решение, тебе меня не переубедить. Борьба ведет только к агонии, к мучительной смерти моей страны, которую заживо сожрет зверь, заботливо выращенный Астальдом. То, что предлагает посол Виттер, это наше спасение…
     - И вы так просто отдадите принцессу?
     - Если бы было надо, – жестко отозвалась королева, – я бы сама вышла за Астальда. Но я стара. Да, я отдаю ему свою внучку. Не думай, что мне не больно – все же это плоть и кровь моей Арчибальды, пусть и слабая плоть, и жидкая кровь – верно, есть в том и часть моей вины.
     Пламя в камине осело, и весь покой погрузился в сумрак.
    
     Если подняться на окружающую город стену, можно было разглядеть вдалеке разноцветные шатры – Астальд стоял лагерем в виду городских стен. Неделя прошла с того дня, как королева объявила внучке о своем решении. После чего Салли была заперта бабушкой в своих покоях. У дверей постоянно дежурили два гвардейца. Королева не хотела рисковать.
     Кристиан по ее приказу не отходил от Салли ни на шаг – Гортензия боялась, что девушка рискнет бежать или, не дай Бог, что-нибудь с собой сделает. Боялась, впрочем, зря – Салли вела себя так, как будто ничего не случилось, и только Кристиан ловил иногда в ее глазах отголосок тоски, словно легкая тень выпархивала откуда-то из прозрачной их глубины.
     Кристиан шагнул в открытую ему гвардейцем дверь, услышал, как щелкнул за спиной замок – этот звук заставил его поморщиться. Принцесса сидела у окна – маленькая фигурка, освещенная льющимися через витражное окно радужными лучами – блеклое солнце вступающего в город ноября словно оживало, пройдя через выложенные в определенном порядке кусочки стекла. Мозаика изображала Расмунда Великого, ведущего свое войско в бой против пиратов Южных Побережий.
     Принцесса стала иной за эту неделю, проведенную ей в заточении Грустнее, мягче. Куда-то исчезла прежняя холодно-ироничная Салли, словно принцесса смирилась со всем – со своей слабостью, с тем, что ее страна вот-вот ляжет под завоевателя, а ее саму отдадут ему в жены, чтобы освятить этим браком его стремление к власти. Порой Кристиану казалось, что хрупкое, болезненное ее тело, обреченное быть сосудом для духа последней наследницы рода великого короля и завоевателя, не выдерживает пламени, сжигающего девушку. Что в яростной топке гнева и боли, прячущихся за внешней спокойной печалью, принцесса сгорает, как мотылек, прильнувший всеми крыльями к манящему свету лампы. И вместо брачного ложа ее ждал камень могильного склепа…
     Кристиан встряхнул головой, отгоняя страшное видение – принцесса в белом подвенечном платье, странно сидящем на ее несоразмерной фигурке, спускается рука об руку с Астальдом, представившемся Кристиану как бесформенная фигура в черном и без лица, по ступеням, ведущим в холодный и мрачный склеп, чтобы возлечь на приготовленное уже там ложе из холодного камня и сырой земли.
     - Зачем вы пришли? – тихо спросила девушка и повернула к нему некрасивое лицо. Астальд даже не поинтересовался внешностью своей будущей жены и не потребовал портрета, скорее всего, его это не волновало – мало ли при нем наложниц?
     - За вами, принцесса, – так же тихо ответил Кристиан. – Вы пойдете со мной?
     - Что уже? – вздрогнула Салли и словно съежилась.
     - Нет, что вы! – Кристиан заставил себя улыбнуться. – Так это дело не делается… вас предупредят заранее, да и приду за вами не я… Будут цветы, поздравления, белое платье, подружки невесты, длинный шлейф… Будут бросать рис и пить вино… Вы хотите этого, принцесса?
     - Вы же сами знаете, что нет… - выдохнула Салли и по бледной щеке поползал одинокая слезинка, прорвавшаяся через стальной заслон воли принцессы. – Я думала, вы единственный оставшийся у меня друг… единственный, кто согласен меня поддержать… зачем вы мучаете меня?!
     - Не плачьте, принцесса, – тихо сказал Кристиан, глядя, как по бледным щекам тянутся вниз мокрые блестящие дорожки. Салли резким жестом вытерла слезы, прозрачный камешек на рукаве платья острой гранью порезал ее щеку.
     - Простите меня, ваше высочество, – склонил голову Кристиан. – Но я действительно ваш друг. И я пришел к вам, чтобы увести вас отсюда…
     - Увести? Куда?
     - Когда-то, принцесса, я был советником вашего деда… - словно не слыша вопроса, произнес Кристиан. – После его смерти я уехал… Был много где, много что видел… впрочем, все это неважно. Я искал… искал то, что, как оказалось, было совсем рядом.
     - Вы говорите загадками, Кристиан…
     - Простите… Привычка, – он грустно усмехнулся. – Впрочем, у нас еще есть время. Я сказал гвардейцам, что ваша бабушка позволила мне отвести вас на прогулку. Сокол и ваша Рыжая уже оседланы, нам надо только добраться до конюшен, а потом выехать за стены. С того момента, как мы выйдем из этой комнаты наружу, надо будет действовать как можно быстрее, но пока что мы никуда не торопимся.
     - Куда вы повезете меня, Кристиан? – спросила принцесса. – Я не хочу никуда уезжать. Что бы меня не ждало здесь, это, все же, моя родина… А там – кем я буду там? Принцессой без королевства? Приживалкой при чьем-нибудь дворе?
     - О нет, ваше высочество! – горячо возразил Кристиан и сделал шаг вперед. – Вы неправильно меня поняли. Я знаю, что может вам помочь. Я не обещаю, что из моих рук вы получите спасение…бороться за него вам придется самой. Но я могу дать вам средство.
     - Что же вы раньше… молчали? – зло и нетерпеливо выдохнула девушка. От апатии ее не осталось и следа, казалось, на лице даже проступил легкий румянец, а может быть, это выступившие из пореза капли бросали на щеки алый отсвет.
     - Время пришло только сейчас, – ответил Кристиан. – В миг наивысшего отчаяния, когда нет иного пути… только тогда можно воспользоваться тем способом, который я хочу вам предложить. Я пытался говорить с вашей бабушкой, принцесса, но она… Она слишком стара. Она не слышит и не верит. Но не стоит винить ее, ваше высочество, со старыми людьми такое случается. Вы верите в сказки, принцесса?
     Салли ничего не ответила.
     Он провел пальцем по щеке принцессы. Густая, живая и сильная кровь.
     - Вот что нам поможет. Мы поедем совсем недалеко. В дне пути отсюда на юг есть курган…
    
     Им не удалось покинуть замок незамеченными. В узком коридорчике, по которому они торопливо шагали к конюшням, дорогу им преградили двое стражников.
     - Вернитесь в свои покои, принцесса, - сумрачно проговорил один из них, пряча глаза.
     Второй ничего не сказал, просто держал ладонь на эфесе, небрежно привалившись плечом к стене.
     - Вы от моей бабки? – холодно спросила Салли.
     - Нет, ваше высочество, - Кристиан шагнул вперед, отодвигая принцессу себе за спину. – Думаю, им платит Виттер золотом своего повелителя. Даже в своем дворце Гортензия уже не хозяйка.
     - А ты прав, - заметил второй стражник, не меняя позы. – В общем, вам стоит пойти обратно. Мы сделаем вид, что ничего не произошло. Никто и не узнает.
     - Да? – недобро усмехнулся Кристиан.
     Его руки нырнули под плащ, а когда они вновь показались из-под плаща, то сжимали два коротких изогнутых клинка.
     - Кристиан… - ахнула Салли, поднимая к лицу бледные ладони.
     - У вас есть последний шанс, - бросил Кристиан и плавно скользнул вперед, навстречу стражникам. – Пропустите нас, и останетесь живы.
     Тот, что стоял, привалившись плечом к стене, ничего не ответил, но таким же плавным изящным движением, словно танцуя, двинулся к Кристиану, а за его спиной вынимал оружие второй стражник.
    
     Холодный ветер трепал гриву Сокола. Рыжую пришлось оставить там, под стенами города. Когда ее, одинокую, найдут, королева поймет, куда подевалась ее внучка и человек, бывший некогда советником ее мужа. Она догадается – ведь Гортензия не дура, а Кристиан, пытаясь убедить ее, рассказал ей о том, что узнал когда-то. Рассказал, что скрывается под землей в дне пути от города, и как это может помочь ей спасти их страну от захватчика Астальда…
     Ехали быстро – время терять было нельзя, Кристиан боялся только одного, загнать коня. Но верный Сокол держался. Кристиан же был ранен в короткой беспощадной схватке, вспыхнувшей в коридоре. Оба стражника остались лежать мертвыми, а принцессе пришлось в первый раз в жизни перевязывать рану, отчаянно боясь, что человек, предложивший ей какую-то невероятную помощь, вдруг умрет прежде, чем успеет дать ей то, что обещал..
     Сейчас Салли было хуже всех. Встречный ветер хлестал ее лицо так, словно у него были какие-то свои счеты к принцессе. Когда солнце перевалило через зенит и стало склоняться к закату, путники остановились ненадолго: Кристиан напоил принцессу вином из фляги, отхлебнул сам, и они снова пустились в путь.
     - Держитесь, принцесса, – шептал Кристиан на ухо девушке, наклоняясь вперед и обнимая хрупкое тело, дышавшее болезненным жаром, силясь передать ей хотя бы часть своей силы.
     Салли держалась.
    
     Добрались до кургана на закате. Солнце пенило кровавые облака, и все небо охватил розовый закатный лед. Спешились. Принцесса попыталась сделать шаг – и не смогла, ноги затекли за почти целый день, проведенный в седле. Кристиану пришлось, стоя перед ней на коленях, бережно растирать ей ноги. Потом он помог девушке подняться. Путаясь в сухой траве, они обошли курган. Конь брел следом, позванивая уздечкой. С одной стороны насыпного холма был невысокий обрыв, словно земля здесь когда-то обвалилась. Козырек из земли, намертво схваченной переплетенными корнями степных трав, прикрывал маленькую пещерку, куда, нагнувшись, проскользнул Кристиан и подал руку принцесса.
     Морщась от падающих за шиворот комков сухой глины и пытаясь хоть что-то разглядеть в вечном сумерке, Салли пролезла следом.
     - Сейчас принцесса… - шепнул Кристиан. – У меня есть свеча…
     Что-то чиркнуло в темноте, затем маленький язычок оранжевого пламени, дрожа, чуть рассеял темноту.
     Пещерка уходила вперед и там, впереди, земляные стены заканчивались, уступая место каменной кладке, и в эту кладку врезана была мощная дверь из потемневших от времени деревянных брусьев.
     - Здесь я всегда останавливался раньше, – шепнул Кристиан. – Одному мне дальше ходу нет. Только вы, принцесса, можете открыть эту дверь, очень легко, один толчком. Потому что в ваших жилах течет кровь Расмунда Великого.
     - Я… - Салли опустила глаза. – Вы… Кристиан, я не знаю, что там, за дверью, однако, если оно спасет мое королевство, я, не раздумываю, сделаю все, что вы прикажете. Но я боюсь не оправдать ваших надежд… Наверное… лучше рассказать об этом моей бабушке… Я – порченая ветвь великого древа… во мне не кровь - вода.
     - Вы думаете, принцесса, ваша бабка не знает о том, что здесь скрыто? Знает, но никогда не решится этим воспользоваться. Она устала и сдалась. Ей не откроется ни одна таинственная дверь, потому что всем на свете легендам она предпочитает политическую интригу. Королева Гортензия свято верит в то, что уже спасла свою страну, согласившись отдать врагу наследницу великого рода… Не бойтесь, принцесса. Ваша кровь горяча и красна. А пламя, некогда наполнявшее королеву, перегорело и стало водой. Откройте дверь…
     Принцесса сделала шаг вперед. Мелькали на стенах огромные тени, дрожало бледное пламя факела. Салли протянула руку – тень на стене, дернувшись, повторила ее движение – и потянула дверь на себя.
    
     - Что это, Кристиан? Вы видите то же, что и я, или тьма застит мне глаза?
     - Нет, принцесса, ваше зрение остро, как никогда, и оно вас не подводит.
     - Но этого… этого не может быть… Это же всего лишь легенда!
     - Порой легенды оказываются живее людей, принцесса.
     - Все как в той сказке… Колокол… Если ударить в него, они…
     - Да, принцесса. Они встанут и отправятся на битву, чтобы спасти от захватчика свою древнюю родину.
     - И я… могу…
     - Да, принцесса. Ударьте в колокол, и легенда оживет. Дайте ей возможность родиться вновь. Это ваша армия, принцесса.
     Свет факела плясал по лицам спящих воинов Расмунда Великого. Они ждали, когда настанет тот час, в который умрет последняя надежда, но великий герой придет и разбудит их, чтобы повести в бой.
     Герой?
     Принцесса горько улыбнулась.
     Но за ее спиной стоял Кристиан, и он почему-то верил в нее.
     И со всей силы, какая еще только оставалась в ее тонких, изможденных болезнью руках, Салли ударила в колокол.
    

    Его звали Миша, мы познакомились с ним на первичном приеме по отбору больных на стационарное лечение.
    
     Занимались мы тогда всем, но профессор предпочитал оперировать больных с сосудистой патологией, что, собственно, и заставило меня рыскать по городским поликлиникам в поисках таких вот больных для профессорского кайфа.
    
     Кайфа было много, крови и страданий тоже, а больше всего после этих операций было трупов. Трупов молодых, как правило, внешне абсолютно сохранных людей. Которым, как говорится, жить бы еще и жить. Что это было – бездумье наше, или безответственность, а может, действительно тяжелые заболевания, приводящие к неминуемому смертному концу? Вопрос философский, в медицине всегда куча таких вопросов. Но больные об этом догадываться не должны. Иначе кто нам поверит? А что врачу делать? Сам оставайся наедине с этим и думай, либо мучайся всю жизнь, так и не разрешив эту проблему, либо это все раз и навсегда подальше пошли, и прекрати тем самым эту постоянную внутреннюю истерику.
    
     Ну, так вот и случилось, что, послав все это подальше, я встретился с Мишей в одной из районных поликлиник, где консультировал, как сосудистый хирург.
    
     Он зашел в кабинет походкой легкой, чуть прихрамывая, одет хорошо, выбрит, под мышкой целлофановый пакет, а в нем явно бутылка коньяка. Ага, значит это мне. Ну, как же? Я ведь все-таки консультант с кафедры, птица редкая в районной поликлинике, и важная. Ну, улыбнулся. Поликлинический врач с уважением, назвав меня доцентом (которым я не являлся), подала бумаги и в тех же уважительных тонах изложила историю болезни. Слушал в пол-уха, а мысль одна была: интересно, а что за коньяк он мне принес, и когда, так сказать, вручать будет. Ну, в общем, и слушать доктора было не обязательно. Места есть в отделении, время летнее, отпускное, пациентов немного. «Пусть, – думаю, – полежит, пообследуется, там видно будет». Выписываю направление, спрашиваю, как зовут? «Миша», – отвечает. Улыбнулся он, и я вдогонку. Что-то проскользнуло между нами, даже о бутылке с коньяком забыл. Взглянул в глаза – синие, хоть и есть такой самоуверенный блеск, но добрые и, как бы это сказать, теплые что ли, душевные. Решил – подружимся. Назначил время госпитализации. Он встал, поблагодарил, и вышел. А бутылку просто так на стуле оставил.
    
     Прошел год со дня первой Мишиной госпитализации. Зима. Он лежит в отдельной палате: моей личной палате, где обычно лежат платные больные. Я прихожу на службу рано утром: еще темно, воскресенье, суточное дежурство. Поднимаюсь к себе в ординаторскую, иду медленно, прислушиваясь к звукам в палатах – все спокойно, тихо. Все тихо, только не у меня в душе. Там боль, там стыд, безнадежье.
    
     Я знаю, что я должен буду сейчас сделать, знаю, и не в силах это все-таки сделать. Я должен буду войти в Мишину палату; я должен буду смотреть на то, что от него осталось; я даже знаю, в какой позе он меня встретит; знаю, что он не спит; знаю, что ждет меня. Я должен буду глянуть ему в глаза, которые не пересыхают от слез, и… я должен буду сказать тому обрубку без ног – что, собственно, и есть Миша, – что все выяснил, что наконец-то нашел, и дозвонился до его жены. И что она больше не придет сюда, потому как ушла с детьми к другому.
    
     Я должен, не могу. Кто-то другой открывает за меня дверь палаты, кто-то другой здоровается, пытается найти слова утешения, слова… В палате темно, койка подвинута к окну, а на ней Миша, сидит, отвернул голову и смотрит на светлеющий зимний сад. Он молчит, не поворачивается в мою сторону, но я знаю, что слезы текут по его щекам. Я сажусь на краешек кровати. Тишина, темнота. Миша так и не посмотрел на меня, только сквозь зубы: «Не говори, я все понял, иди, работай, у тебя же обход, больные».
    
     Вздохнул я, встал, поплелся к выходу из палаты, да в ординаторскую. Какая там работа? Поспать бы часок, а лучше бы 200 грамм. Гм, утро ведь только. Сел за рабочий стол, вскипятил кофе, прямо в ординаторской закурил. Тупо уставился на стенку. Поплыли воспоминания. Четче, ярче.
    
     Вот то же отделение, только год назад, светлый зимний день. Открывается дверь и входит Миша. «Здравствуйте, доктор, Вы меня помните?» Роюсь в памяти. Ах, ну да, полгода назад, консультативный прием в поликлинике. Смотрю на него. Так же подтянут, также хорошо одет и тот же целлофановый пакет с коньком подмышкой… Только вот палочка в руках, опирается при ходьбе. Ну, предложил садиться, спрашиваю, что ж так долго ехал, мол, госпитализироваться? История обычная, ответ тоже: «Некогда было. А сейчас можно? Уж больно беспокоить болезнь стала». Знаю, зимой с местами плохо, но почему-то говорю: «Конечно, можно, как же нельзя? Госпитализируйся, только направление сохранилось?» – «Нет, – отвечает, – потерял». И это не проблема. Пишу на имя главного врача бумажку с просьбой госпитализировать своего родственника. Отдаю Мише, дуй – говорю – к главному, подпишет и давай прямо в приемный покой. Заведут историю болезни, ну а потом уж к нам. Ничего не ответил, встал и пошел медленно из ординаторской, а бутылку опять на стуле без слов оставил.
    
     Медленно листаются страницы памяти, медленно плывут образы, как бы застилая собой реальность.
    
     Первый вечер и ночь после поступления Миши на отделение. Стук в дверь, входит он, с палочкой, улыбается, под мышкой тот же дежурный пакет: «Можно, доктор?» Улыбаюсь в ответ, и сразу достаю лимон и сахар, рюмки. Он все понимает без слов. Открыли бутылку, выпили. Я пью мало – дежурство все-таки, – но отказать не могу. Какая-то связь между нами незримо протянулась от самого первого знакомства, крепнет каждую минуту, усиливается.
    
     Болтаем о многом. О трудностях жизненных; о проблемах в семьях; о детях, у Миши их двое – мальчик шести лет и девочка четырех; ну и, конечно, о бизнесе. Миша держит торговлю плюс ремонтные мастерские, обещает бесплатный ремонт моей машины. Улыбаюсь, вижу желание у него просто сердечное, без всяких заискиваний и тонкого шантажа: «Мол, доктор, я для Вас все, а Вы обязаны меня вылечить». Приятно.
    
     Угукаю в ответ. Гоню от себя картины будущей судьбы Мишиной, зная ее наперед: насмотрелся, исключений не бывает. Гоню опять: грустно. Все зависит только от времени, от меня – ничего.
    
     Перед глазами сотни подобных больных; как правило, молодых; как правило, самоуверенных, обеспеченных и сильных. Это только в начале, а потом – сотни искромсанных, изуродованных тел, сотни воющих от боли обрубков, которые в свое время были людьми, которые шагали по жизни в состоянии радости и чувства бессмертия почти реального, состоянии хозяев жизни, которые умели любить и были любимы. И которые заканчивали свои жизни в одиночестве, всеми покинутые и ненужные на койках третьесортных больниц.
    
     Трясу головой, наливаю себе пол стакана, выпиваю залпом. Т-с-с-с-с, ни слова, Миша даже догадываться об этом не должен. Он должен хоть чуть еще побыть в иллюзиях, и моя задача их продлить – чем дольше, тем лучше. Это и есть основное лечение, это и есть моя основная задача – задурить голову больному, запудрить мозги, увести от реальности. И делать это я должен до конца, пока больной не окажется в вышеизложенном состоянии обрубка и не завоет от ужаса, и не кинется на меня, пытаясь задушить, поняв, что его обманули, или не перережет себе вены. Хотя, конечно, как то, что осталось от человека, может реально причинить мне физический ущерб?
    
     Видел я эти попытки: бросок всем телом оставшимся с кровати в твою сторону, легкое натренированное годами врачебное движение в сторону от койки – и безумный обрубок воет от боли на полу, пытаясь дотянуться все-таки до обманщика, до человека, виновного в этом несчастье, до средоточения зла, которое надо обязательно уничтожить, потому как рядом с ним жить невозможно. Видел, видел и готов все это видеть опять, но не сейчас и не с Мишей. Это уж слишком, это только начало, а как будто уже режут и не ноги, а душу кромсают. Надо бы плюнуть, да уволиться, надо бы...
    
     Ночь подходит к концу, мы уже вторую бутылку допили, а Миша все говорит, говорит, как будто знает все мои мысли и хочет меня от них отвлечь, как будто боится за меня. И глаза у него тревожные, все время пытаются с моими встретится. А может, это мне просто кажется, потому как опьянел? Может.
    
     Утро, пора сдавать дежурство, прощаемся до следующей недели.
    
     Дни текут чередой, Миша уже несколько месяцев у нас, лечим, надежды как всегда никакой, труднее и труднее делать вид, что все идет по плану. Ну, то есть по плану-то все идет, но не по Мишиному, а по моему. Сперва делаем вид, что обследуем, потом – что лечим консервативно, потом – попытки внутриартериальных трансфузий, потом – попытки сдержать начинающуюся гангрену, потом – попытки лечения осложнений от нашего лечения. Попытки, попытки. Кто кого обманывает? Время шуршит, недалеко и до операционной.
    
     Заключение в предоперационном эпикризе: «Учитывая неэффективность консервативной терапии, длительно существующего заболевания, наличие признаков прогрессирующей гангрены обеих конечностей, следует признать целесообразность высокой ампутации обеих конечностей на уровне верхних третей бедер. Операция планируется в один этап под эндотрахеальным наркозом. Согласие больного на операцию получено, родственники оповещены».
    
     Дурь какая-то. Никого я не предупреждал и согласие на операцию у Миши не получал. Вот написал, и пойду в палату его оповещать, подпись, значит, получать, и сообщать ему эту радостную весть. А жена вообще уже месяц как исчезла. Совсем плохо.
    
     Порылся в ящике стола, нашел полбутылки коньяка, сунул в карман и пошел к Мише в палату. Надежда, все еще надежда в его глазах. Бред какой-то. Ноги черные, опухшие, в волдырях, а в глазах – надежда. Все, кончились игрушки, кончились прятки. Ну, давай, Миша, выпьем, давай. Завтра, брат, будешь без ног, совсем новым человеком. Завтра новая жизнь, или новая смерть. Это, конечно, я про себя говорю. Но и реальные мои слова ничуть не мягче. Выпалил и хлопнул стакан, Миша за мной. Не смотрим друг на друга, а коньяк как вода. Встал я и, не прощаясь, вышел.
    
     Все время так: сколько раз это говорил больным, а все равно жутко и тошно и как в грязи, как мошенник себя совестливый чувствуешь.
    
     Утро, трезвый и злой. На кого? На себя, что ли? Не пойму. В палату к Мише перед операционной не пошел. Если честно говорить, то просто струсил, наверное, это и есть причина моей злобы. Наверное. Или это злоба от полного бессилия? Поплелся в операционную…
    
     Ассистент – молодой интерн, Миша под наркозом. Мыл руки и думал: а может, симулировать сейчас сердечный приступ, пусть кто-нибудь другой ноги пилит? Поздно, вот и в операционной, влетел с размаху в халат, перчатки опять не те дали. У меня же четвертый номер, сколько раз говорить одно и то же. Смолчал. Анестезиолог добро дал приступить к операции. Рубанул сразу все слои до кости, циркулярным разрезом на левой ноге. Крови вообще нет. Бедренная артерия непроходима. Пилу в руки. Кость быстро перепилил. Мышцы сшил, кожу. Поднял ногу. Господи, какая тяжелая и… неживая, нереальная. Сбросил в таз. Вторую ногу ампутировал почти с закрытыми глазами и быстрее в два раза. Хотелось на волю. Все, разорвал завязки на халате, даже не поблагодарив медперсонал, выскочил из операционной. Во рту горечь и сухость, поджилки дрожат, сердце щемит, такое впечатление, что действительно сердечный приступ. Сестра со стаканом спирта разбавленного стоит рядом. Я ей, мол, – не заказывал, а она мне кивает: выпейте доктор, это первое лекарство после таких вот операций, все так делают. Улыбнулась, пожалела, значит. Ну и я тоже гримасу скорчил в ответ. Выпил залпом и пошел восвояси. К Мише в реанимацию так и не зашел, пусть гадает сам, кто его на самом деле на треть укоротил.
    
     Воспоминания, воспоминания тянутся как пленка в старом кинопроекторе, убыстряются, сливаются с настоящим, приобретают черты реальности, обретают самостоятельную жизнь… Вот палата, где Миша лежит после реанимационного отделения, вот мой обход, вот молчание между нами, игра в «ничегонепроизошло», вот перевязки, вот опять дежурство и дежурная бутылка конька, которую приношу уже теперь я. И молчание, молчание, кричащее у нас обоих изнутри, которое глушится спиртным. Что это? Сумасшествие?
    
     Просыпаюсь утром в ординаторской в холодном поту. Приснилось, что надо идти на обход, а не могу, потому как вчера мне отрезали обе ноги…
    
     Воспоминания… Слились наконец-то с настоящим, рассеялись. Та же ординаторская, то же утро, тот же Миша, без обеих ног, без жены и без детей. И, как оказалось, и без бизнеса, украденного той же женой и его компаньоном. Та же реальность. Нет выхода, нет возможности, решительно нечем помочь. Фиаско, полное поражение. Нет сил жить. А как он живет? Он сильнее меня в тысячу раз. Почему? Надо спросить…
    
     Все еще утро, которое тянется – кажется – бесконечность, кажется – целую жизнь, наполненную каждую секунду страданием и болью до краев. Они переливаются через край, топят тебя, лишая сил и Веры в хорошее. Безнадежье, мрак и на сердце и в отделении и на улице. Тянусь на утренний обход, вяло перелистав истории болезни вновь прибывших. Трое из них с Мишиной болезнью, трое из них такого же возраста и с такой же судьбой и финалом в никуда. Колесо, не успев остановиться, опять набирает силу. Мишину палату оставляю на потом, последней. Ну вот и она. Долго стою перед ней, думаю, или просто малодушествую.
    
     Наконец-то толкаю дверь ногой и наконец-то встречаюсь с его взглядом. Спокойный… и слез нет. Да, они действительно временами прекращаются. Самозащита срабатывает. Иначе можно просто умереть. Иду к холодильнику, достаю бутылку. В холодильнике палатном уже давно все, что приношу я. Вот и чувствую себя хозяином. Два стакана. Миша мотает головой. Не буду. Я хмыкаю: понятно, утро ведь. Сам наливаю себе целый. Сидим, молчим. Или говорим молча? Долго. Надо идти.
    
     – Знаешь, – говорит он вдруг, – принеси мне Евангелие. Я никогда его не читал, но что-то слышал. И знаешь, я всем все простил… Совсем простил и навсегда. И еще, можешь крест нательный для меня?
     – Могу, – отвечаю.
    
     Встаю и иду из палаты, а ощущение такое, что это я остаюсь в палате без ног, обрубком прикованным к постели, а Миша стремительно уходит от меня в неизвестный мне Мир.
    
     Доброго пути тебе, Михаил, и помолись за меня, мне это очень надо!
    

    Тихая ночь. Свет луны вызывает во мне тревогу. Не могу уснуть. Такой знакомый свет... Видимо, пришла пора. Теперь я могу открыто рассказать о прошлом...

    Рассказ "Колдун"
    
    
     КОЛДУН
    
    
     Тихая ночь. Свет луны вызывает во мне тревогу. Не могу уснуть. Такой знакомый свет... Видимо, пришла пора. Теперь я могу открыто рассказать о прошлом.
     Мой брат - колдун, знахарь, называйте, как хотите. Я говорю об этом с гордостью. Но если бы об этом узнали тогда, съели бы живьем. Я хочу рассказать о брате, чтобы дух его остался здесь, среди людей, ведь он всегда приходил на помощь.
     Тоскуя, я ушел в лес, где провел долгие годы в одиночестве. Но даже лютой стуже выходит срок. Я вновь вернулся к людям. Поселился в заброшенной хате на отшибе от других домов, прогнал поселившихся там духов уныния, затеплил огонь в обвалившемся камельке.
     Время, проведенное в одиночестве, съедает тебя на корню, сушит, оставляя лишь осадок - непременную горечь. Ко мне заходит Василь, сан старой Анюты. Я увидел его, когда мне понадобились спички, и я заглянул в семью, жившую неподалеку. Мальчик лежал на скамье у печи, накрытый толстой медвежьей шкурой. Он завороженно встматривался в огонь. Глаза - тусклые и угрюмые - говорили о долгой и тяжелой болезни. Я тогда принес ему медвежье сало. А дух сильного зверя, вместе с плотью своей, передал свою могучую силу. Вскоре мальчик встал на ноги. С тех пор он часто заходит ко мне. Я могу рассказать ему о своем брате.
     ***
     Архип был старше меня на год. Он родился ночью, бушевала метель, и по темной хате носились колючие вихри. Говорили, что то негодовали злые духи, пытаясь сгубить роженицу и ее плод. С самого начала они пытались захватить еще не родившуюся душу брата. Верно знали, что родится человек, с приходом которого ослабнет их черная власть.
     Мать рожала в муках, звала отца. Но тот был в это время на охоте. Из последних сил она начала призывать дух огня. Пламя едва тлело, потом застыло на мгновение, будто прислушиваясь. Очередной крик матери - и огонь взметнулся вверх, ярко вспыхнул. В этот момент она и разрешилась от бремени.
     В то время мы жили в лесной глуши - среди медведей, волков, среди огромных вековых елей и сосен, среди стылых озер и болот. Духи - добрые и коварные - окружали нас, оберегали, учили. Они были везде: в огне, ветре, в шепоте звезд и сиянии луны.
     Отец наш был охотником, ловким и удачливым. Подолгу он пропадал в лесу, и всегда возвращался с добычей. Мы втроем оставались в доме. Нам с братом было хорошо, ведь с нами была наша мать. Она вырезала нам игрушка из дерева - лесных зверей и птиц... Когда мама умерла, отец поседел...
     Он долго горевал, не ходил на охоту. Низко опустив голову, по долгу сидел у огня. А мы, забившись в угол лежанки, испуганно таращились на него. Черные тени бесшумно пробирались в дом, во дворе каркало воронье, и злорадно хохотал ветер.
     Как- то раз Архип увидел сон: медвежья лапа с острами когтями тянулась к нему. Отец резко встал, вышел из дому...
     Он принес домой много свежего мяса. Молча протянул брату медвежью лапу. Руки отца - кровоточащие, израненые - поведали нам о поединке, суровом и беспощадном. С тех пор лапа всегда была у нас. Она отгоняла злых духов, защищала от болезней и бед. Служила подушкой, когда мы, устав от игр, засыпали прямо на полу. С такой лапой мы не боялись ничего. Брат завывал волком, я рычал, подражая медведю.
     В тот вечер вой Архипа был особенно тоскливым. Мурашки бегали по моей спине. Я почувствовал, что произойдет нечто ужасное, что отдалит меня от брата. В дверь с силой постучали.
     - Не открывай, - прошептал я , крепко стиснув руку брата. В тишине прокаркал ворон. Огонь в очаге сердито затрещал. Архип поднялся, вытащил из огня тлеющее полено, изготовился. Лицо стало грозным и решительным.
     Вновь раздался стук, на этот раз настойчивее. Мое оцепенение не проходило. Брат, наоборот, подскочил к двери и распахнул ее. Посреди двора висел голубой шар, не больше пчелиного улия. Он медленно покачивался из стороны в сторону, шипел. В глубине шара плавали образы зверей, птиц, людей. В середине шара горел огонь. Словно всевидящее око, он пронзал насквозь. Все видел, все подмечал - и держал не отпуская. Мы застыли на пороге. Шар, сверкнув, двинулся к нам. Я закричал, брат заслонил меня, бросил полено в шар. Тот разлетелся на тысячи осколков, мощный удар швырнул нас во тьму....
     Очнулись у прогоревшего камелька. Тела ныли, словно нас кто отдубасил хорошенько. Тихо вскрикнув и поежившись от боли, брат медленно поднялся. Бледный, глаза широко раскрыты, он уставился перед собой:
     - Ты... Ты видишь, ты видишь это, брат?
     - Что?
     Он бродил по хате как во сне. Резко остановился, замер:
     - Смотри! Отец свалил медведя, свалил одним выстрелом!
     Я тормошил брата, пытаясь разузнать, где он видит то, о чем говорит мне. А он будто и не слышал:
     - А медведь какой! Матерый! Черный, с белым ошейником. Сегодня будет жирная вкусная похлебка!
     За три ходки отец перетащил в дом все мясо. Шкура медведя оказалась черной, с белым ошейником. Я молча ловил гордый взгляд брата. Я рассказал о случившемся отцу. "Дух - дал, дух - взял" - с этими словами отец кинул в огонь лушие куски мяса. Пламя, зашипев, взвилось. "Отец, я справлюсь" - тихо прошептал Архип.
     - Духам нужны жертвы. Ты знаешь это?
     - Это не жертва, это - дар! - воскликнул брат.
     Отец стал прислушиваться к словам Архипа. Укажет брат место охоты - а оттуда отец возвращается всегда с добычей. Сытно стали жить, мяса вдоволь. Но беспокойство не отпускало меня. Однажды забрел к нам охотник. Умелый рассказчик, он так и сыпал историями. Брат сидел молча, словно задумавшись о чем-то. Как только гость ушел, я пристал к брату с расспросами.
     - Такого человека редко встретишь. Чего молчал все время?
     - Вот уж верно - редко. Грех на нем, брат.
     - Что?
     - Друга своего убил, на красивое ружье позарился. Труп в лесу закопан, под деревом. Было цветущим оно, а теперь исчахло. Никому не вынести такого преступления.
     Я подавленно молчал. Я не верил в это. Но под раскидистой ольхой, в неглубокой яме, мы нашли труп с перерезанным горлом.
     - Пройдет три дня - и убийца покончит с собой, - сказал брат.
     Жадного охотника нашел отец. Высунутый язык, выпученные глаза, скорченный - он весел на суку того самого дерева, где закопал убитого друга.
     Отец похоронил их рядом.
     Я понял, как возмужал брат. Он старше всего на год, но с ним я чувствовал себя слепым котенком. Иногда дарованная прозорливость тяготила брата. Тогда он начинал играть, громко смеяться.
     Как-то к нам заехала дальняя родственница. Она очень хотела ребенка - сына. Верного помощника, надежную опору. Помню, Архип сказал ей:
     - Увы, у тебя будет дочь. Но ты не унывай. Она будет удачливой, многодетной.
     Вскоре мы узнали, что она родила дочурку. Она росла пригожая, работящая. Когда выросла, родила семь здоровых крепких ребятишек.
     Я стал побаиваться своего брата.
     - Порой я сам себя боюсь. Человека насквозь вижу. Если есть на нем грех - вижу темный и холодный туман. Все вижу. Что было, что есть, что будет. Смотрю на человека - и открываются его желания, тайные мысли. Думаешь, это меня радует?... Вчера я увидел, что осенью отец уйдет... И больше не вернется. Зверь окажется сильнее...
     Пришла осень. В тот день я повис на руке отца, просил его не уходить. Брат тоже просил.
     - Что бы ни случилось, помните: мы всегда будем с вами... - с этими словами отец вышел за порог.
     Мы нашли его далеко в лесу. Поговаривали, что его задрал раненый медведь. Но я до сих пор думаю, что отец тосковал по матери - и сам ушел к ней. Мы похоронили его рядом с мамой. Под березой они лежат теперь вместе и тихо шепчутся в лунную ночь.
     В такие ночи я сижу у их могилы. Лучина неярко горит на пригорке: надо смериться.
     После смерти отца, брат как-то сразу посуровел. Часто сидел и молча смотрел на огонь в очаге. Огонь утешал его, осыпал искрами, согревал.
     - Что ж, пришла пора идти дальше.
     - Тебе еще рано, - возразил я, - Ты на год старше меня.
     - Да, я не знаю заклинаний... Надо, сперва, обучиться...
     - А кто сможет это сделать?
     - Те, кто избрал.
     В тот вечер в нашу дверь опять постучали. Обеими руками я вцепился в брата. У порога стоял старец, седой как лунь. Длинные волосы струились по плечам, в неподвижном взоре колыхалось пламя.
     - Иди за мной, - только и произнес он.
     Я стоял и смотрел, как спина брата исчезает в глухих дебрях.
     Очнувшись, я бросился следом.
     Я увидел их на поляне. Они плавно двигались в лунном свете, словно танцуя. Что-то остановило меня, я не мог больше сделать ни шагу. Спрятавшись за ствол дерева, я наблюдал. Это мне было позволено. Старик вводил брата в новый мир, странный мир. Я старался понять происходящее. От напряжения мне стало казаться, что со мной тоже что-то происходит. В такие моменты я, будто бы, слышал голос матери, она просила меня уйти, не мешать. Но я не мог уйти. Три дня и три ночи я следил за ними. Я понял, что старик боялся воды. Утренняя роса приводила его в дрожь, словно обжигая.
     После возвращения брат сильно изменился. От рук исходил жар. Обретенная сила жгла его изнутри. Пошла молва, что появился новый знахарь. Издалека приходили люди и уходили исцеленные.
     Однажды он сказал мне:
     - Ты думаешь, эту силу дали мне ОНИ или старик?.. Нет, эта сила отца и матери. ОНИ лишь раздули во мне пламя.
     Брат на глазах стал меняться: вот уже на его месте медведь, потом волк, змея...
     - Вот какие у меня личины, брат. Какая тебе больше нравиться?...
     - Твоя человеческая, - ответил я растерянно. - Будь самим собой. Оставь это! Ты свободен!
     - Нет, это мой долг, - возразил он. - В этом - моя свобода.
     И я решил стать охотником, самым-самым умелым. Я пропадал в лесу, чуть всю живность не перевел. Как-то гнал за лосем. Чуть приближусь - он уходит, исчезает в деревьях. Позже брат пояснил мне - то дух нашего отца. Больше я не мог охотиться на лосей - в каждом чудился отец.
     Как-то раз мне приснился сон. Я лежу возле очага на шкуре медведя. Бесшумно подходит ко мне тот самый лось: "Ты чуть не убил меня. Себя чуть не сгубил. Нельзя убивать зверей и птиц, рубить деревья. В каждом из них живет дух людей. Охотникам нельзя без нужды проливать кровь..."
     Ее звали Велга. Она пришла в тот год, когда начался голод. Нас, живущих в глуши, власти пока не коснулись. У остальных отобрали все добро, согнали в колхозы. Люди выживали, как могли, многие гибли от голода. Велга, Велга, пусть не коснуться тебя черные вихри, не источать годы!
     Увидев ее, брат забыл про свое колдовство, про сны, которые уводили его в неведомый мир. Теперь вела она, по неведомым тропам и дорогам. Архип жадно впитывал новые тайны. Но огонь гасит огонь.
     - Я колдун, знахарь, Велга, пойми!
     - Ты человек.
     - У меня иная судьба. Слишком большая плата.
     - Ты просто боишься! Боишься быть самим собой. Но ты не бойся, я тебе помогу.
     - Нет...
     Когда она уходила, брат догнал ее и молча надел ей на шее медвежью лапу, сорвав оберег со своей груди.
     Брат старался забыть ее, но она была повсюду: шепот берез, пение птиц напоминали ему о ней.
     Я спрятал оберег, когда у Велги родился первенец, и она переслал обратно медвежью лапу.
     Думалось мне, что своей век мы спокойно доживем в лесу. Но это был обман.
     Приехали люди на мотоциклах:
     - Ты знахарь? Настоящий? Тогда ты - враг советской власти! Народ необразованный, темный. А вы этим пользуетесь! Собирайся, поедешь с нами...
     Они вышли вместе с братом. Я прильнул к окну. Архип поднял руки к небу, что-то произнес. Человек в кожанке выхватил наган, выстрелил. Брат! Брат!... Он раздваивался. Трое, четверо... Вот уже семь архипов стояло на дворе. Люди заметались, палили во все стороны и, наконец, с криками скрылись в чаще.
     Всех таких людей, как мой брат, объявили обманщиками, расстреливали, ссылали...
     И вновь кто-то стучался в нашу дверь. Я вздрогнул, брат, подбросив веток в огонь, произнес:
     - Ну, что ж...
     - Брат! А я?! А как же я?
     - Мужайся... Не забывай: мы всегда будем с тобой. Похорони меня в нашем доме, пусть родная хата будет для меня могилой. Посади здесь семь сосен, четыре по углам и три - в центре. Заколоти дверь - и уходи. Уходи к людям.
     ********
     Похоронив брата и заколотив дверь, я долго смотрел на небо...
     К людям я тогда не пошел, ушел еще дальше в лес. Через много лун, вернувшись, я увидел, что ничего не осталось. Только семь стройных сосен. Они весело зашелестели, узнав меня. Я низко им поклонился...
    
    

    Единственная попытка.
    
    
     Это был очень необычный человек. Со своими странностями. Со своими, так сказать, тараканами в голове. Я был знаком с ним в течение... В течение пяти лет. Мы ходили в одну школу – он приехал с родителями, когда я учился в шестом классе. Отца перевели служить в одну из частей нашего городка – и они со всей семьей переехали в наше захолустье.
     Мы подружились не сразу. Как и всякий новенький, он долго приглядывался к нам и к нашему классу, стараясь понять, кто окажется ему ближе. Пара мальчишек, с которыми он сошелся довольно быстро, на поверку оказались ярко выраженными дебилами, после этого знакомства он стал осторожнее и внимательнее. Это, кстати, сразу выявило в нем неординарный тип мышления – несмотря на юный возраст (а нам тогда было по двенадцать-тринадцать лет), он оказался чертовски логичен, взвешивал каждое слово и движение, все его поступки отдавали какой-то взрослостью.
     О том, что отец у него не просто офицер, а военный программист, мы узнали, конечно же, не сразу. То, что у нас поблизости с городком базировались какие-то таинственные «космические войска», которые мы называли не иначе как «комические» - в общем-то, тайной не являлось. То, что им нужны подобные специалисты – тоже было вещью логичной.
     Мишка... А я разве не сказал? Да, имя его – Михаил. Так вот, заинструктирован отцом он был насмерть. По части военной тайны. Может, за страх, а может, за совесть – но молчал он, как партизан. Нет, не совсем молчал, не подумайте чего. И не делайте из него идиота. Он оказался все-таки достаточно общительным... Для чего достаточно? Для того, чтобы я разглядел в нем интересного человека и захотел дружить.
     Была в нем на тот момент только одна странность, которую принять мы, мальчишки, ну никак не могли. Он был освобожден от физкультуры. Совсем. Он не ходил на нее никогда. Ни при каких обстоятельствах. Это было известно с первого же дня, когда он с мамой пришел к нам в класс. Они чего-то пошушукались с классной руководительницей у доски, потом усадили Мишку с Нонной за третью парту, сами продолжили, а спустя пару минут ушли к директору.
     Вот тогда кто-то его и спросил – совершенно неожиданно: «Ты за кого болеешь, за ЦСКА?» Как будто ничего важнее на свете нет! А он вздрогнул, повернулся и ответил: «Я – за «Зенит». Смотреть нравится...» «А играть?» - продолжили его пытать пацаны. Вот тогда он и ответил: «А играть – мне не судьба. У меня от физкультуры освобождение. Навсегда...»
     Как-то незаметно я сблизился с ним. Начал бывать в него в гостях – к себе-то пригласить язык не поворачивался, дома были еще четверо братьев, бардак несусветный, все по потолку ходят, визг, крики... Увидел отца в военной форме, его фотографии в шкафу – отец за какими-то странными компьютерами размером с человека, а то и больше... Стало интересно, начал спрашивать – но Мишка поначалу отмалчивался, отшучивался, но в какой-то момент понял, что наша дружба позволяет поделиться тайной. И он поделился.
     Отец его оказался очень большой шишкой. Очень. Правда, звание тогда у него было, кажется, капитанское – но дослужился он до подполковника, на его должности это был «потолок». Я помню, как Мишка приходил в класс счастливый и рассказывал, что мама вчера цепляла отцу на погоны новые звезды...
     Мне остается только догадываться, что такое мог проектировать и программировать Мишкин отец. «Космические войска» - звучит действительно смешно, учитывая реалии современности. Наверное, его областью были какие-нибудь устройства слежения за спутниками, а может, он изобретал скафандры и рассчитывал что-нибудь из области суперматериалов... А может, он проложил курс нашим кораблям на Марс или еще куда – неисповедимы пути Господни, а уж во Вселенной и подавно. Соблюдать режим секретности в их части умели, стоит отдать должное. Обычно в округе все до самой последней собаки знают о том, что происходит за высоким кирпичным забором – здесь было не так.
     Но отец сделал самое главное – он привил сыну любовь к компьютерам. Причем не как взрослые-неудачники, которые реализуют свои несостоявшиеся амбиции на детях, заставляя их заниматься теми делами, на которые у них самих в школьном возрасте не хватило ума. Далеко не так. Мишка занимался программированием так же, как и отец – забывая обо всем. Уже в девятом классе он выиграл какую-то городскую олимпиаду по информатике, его рекомендовали на областные соревнования – он и там был первым. Нельзя сказать, что его интересовали все эти призы, поездки и слава – он просто рос послушным и исполнительным. Просили ехать – ехал, надо было участвовать – участвовал. А так как он умел делать то, что он делал, очень хорошо – то первые места были ему обеспечены.
     Пожалуй, на весь наш класс набралось бы человек пять-шесть – таких, у кого дома был компьютер. В основном в школе учились дети военных – а доходы у них оставляли желать лучшего, даже несмотря на режимы боевой готовности и секретности, за которые доплачивали довольно хорошо. Поэтому компьютерная грамотность была у нас далеко не на высоте, такие, как Мишка, казались нам людьми из какого-то неведомого таинственного мира, эдакими пришельцами...
     Не знаю, как другие, а я Мишку уважал. Соображал он в компьютерах прилично – а поскольку у его отца по долгу службы дома был телефон, то и с Интернетом я познакомился тоже благодаря своему другу. Впервые увидел, услышал, попробовал своими руками... Мы с Мишкой даже хотели создать сайт нашего класса, выложить там какие-нибудь фотографии, истории из жизни – и он поначалу загорелся этой идеей, но потом сам же посмеялся над нашей с ним самонадеянностью и объяснил, что кроме нас этот сайт никому не будет нужен, что все это идиотское самолюбование, и не более того.
     И еще он добавил, что заниматься надо «более серьезными вещами». Именно так и сказал, сидя за компьютером. Я хорошо помню тот день, потому что Мишка произнес эти слова – и его будто подменили, один раз и навсегда, до самой...
     Я тогда не понял, что он имел в виду. Куда мне было до него!.. Он сидел за компьютером, смотрел сквозь экран и видел какие-то необозримые дали, ставил себе какие-то загадочные великие цели. Мне бы тогда повнимательнее отнестись к его словам... Но я продолжал воспринимать его как человека с другой планеты, заглядывал ему в рот во всем, что касалось компьютеров, Интернета и загадочных слов «ассемблер» и еще нескольких таких же – красивых и непонятных.
     Помните, я в самом начале сказал, что он был освобожден от физкультуры? Его мама отнесла школьной медсестре справку, та прочитала, приподняла брови и сочувственно покачала головой. Мы подглядывали – я и еще несколько мальчишек – и нам было жутко интересно, в чем же там дело. Узнать тогда ничего не удалось. Сам Мишка не отвечал ни на прямые вопросы, ни на любые другие попытки вызвать его на откровенность. Отмалчивался, переводил разговор на другие темы...
     Но при этом всегда ходил со всеми на физкультуру. Зимой он сидел в спортзале на скамейке, весной и осенью, когда уже было тепло, и школьный стадион покрывался травой – он бродил вдоль турников, повесив на один из них свой портфель, смотрел, как девчонки бегают кросс, а парни играют в футбол. Мы звали его к себе, махали руками, смеялись... Иногда он ухитрялся ударить по отскочившему мячу – но потом у него был такой виноватый вид, что мы даже пугались его выражения лица. Чертовщина какая-то! Это же как надо болеть, чтобы бояться стукнуть по мячу!
     Нет, мы не знали ничего. И не узнали. Все было по-честному. Врачебная тайна, и все такое. Не поверите, но он жил так, что не давал возможности даже заподозрить хоть что-нибудь, предложить хоть какую-то версию. Было, безусловно, понятно, что парень чем-то болен – но чем? Голова, позвоночник, суставы, сердце... Да мало ли что еще!
     Одно могу сказать точно – я видел, что он жутко завидует нам. Нам, кого он считал здоровыми и полноценными людьми. Один раз он обронил эту мысль – насчет неполноценности – в разговоре со мной, я запомнил ее надолго, понимая, что не в силах изменить его жизнь и отношение к жизни.
     Нам тогда было по шестнадцать – а он казался нам всем старше. Даже не знаю, за счет чего... Взгляд серьезный, взрослый не по годам; о чем-то все время думал, частенько можно было увидеть в его черновиках строчки, лично для меня являющиеся китайской грамотой. Каким-то шестым чувством я понимал, что это обрывки программ, которые пишет Мишка – и от этого мое уважение к нему росло; я спрашивал, что это – он особо не скрывал, объяснял, что изучает язык программирования, что хочет быть как отец, что ничего интереснее ассемблера не существует, что еще пару лет – и он будет поступать в военное училище с уклоном в информационные технологии... А я кивал, соглашаясь, а сам думал – куда же жизнь закинет меня, человека, далекого от современного взгляда на жизнь...
     Не скажу, что моя жизнь не удалась – причем во многом благодаря Мишке. То, что я сделал из себя – это дань, отданная моему другу. Моя профессия, моя жизнь – все для него... Но я отвлекся.
     Постепенно я подхожу к тому, о чем хотел рассказать. Все это случилось весной, последней школьной весной. Мишка стал много времени проводить дома за компьютером, перестал появляться на занятиях физкультурой, которые по-своему любил... Я заходил к нему пару раз – он любезно встречал меня, мама делала нам чай с конфетами (знаете, однажды я принес в портфеле пару бутылок пива, но Мишка увидел их и сразу же замахал руками, заставил убрать назад – я так и не понял, что он хотел этим сказать, но подумал, что это связано все с тем же загадочным освобождением от физкультуры)... Мы трепались не о чем, но по состоянию Мишки было видно, что я очень сильно отвлекаю его от чего-то очень важного.
     В такие моменты я чувствовал себя очень неловко и побыстрее сворачивал нашу с ним беседу. И каждый раз, уходя, я бросал взгляд в его комнату, где стоял компьютер. На столе лежали какие-то чертежи, это я точно помню, несколько толстых книжек... Да, еще очень неожиданная вещь – паяльник. Неожиданная потому, что я никогда не замечал за Мишкой страсти к радиоделу – а что еще может быть у человека, хорошо знакомому с компьютерами?
     Спрашивать было бесполезно. Один раз я не удержался, задал вопрос... Больше дверь в комнату к Мишке открытой я не видел.
     Он продолжал ходить в школу, готовился к выпускным экзаменам, не делал тайны из того, что собирается поступать в какую-то сверхсекретную военную академию, куда уже написал протекцию командир части, где служил отец, и директор их школы. Это стало известно после очередного родительского собрания, на котором мамы и папы делились своими планами насчет дальнейшей жизни их детей.
     Помню, моя мать пришла тогда, села на кухне, подперла голову руками и задумалась. Я спросил что-то насчет здоровья, насчет работы... Она посмотрела на меня и сказала: «Вот у всех дети, как дети... Поступают куда-то, о чем-то думают. А ты?» - «А что я?» - «Что... Вот Михаил – чего-то хочет от этой жизни, готовится к поступлению, из-за компьютера не встает... И ведь поступит, я уверена – и те письма, что за него написали, совсем тут будут не при чем...»
     Она помолчала, а потом добавила: «Хотя... Военная академия... Как он думает физкультуру сдавать? Ведь столько лет с освобождением. Ну, да бог с ним...» Она встала и пошла готовить ужин. А я задумался. Потому что мать была права. Нельзя поступить в военное училище, не выполнив нормативов по физкультуре. Они там бегают, подтягиваются... Еще чего-нибудь делают, я не в курсе.
     Помню, тогда мне стало действительно любопытно, как Мишка собирается преодолевать это, в сущности, непреодолимое препятствие. Можно было, конечно, предположить, что родители его готовы и денег заплатить, и использовать все свои связи и положение отца – но ведь это все-таки армия! Обязательно найдется кто-нибудь, кому не понравится офицер, не занимающийся физкультурой, не ходящий в наряды и вообще – всячески избегающий физического труда. Он ведь и в школе был освобожден – и от уборки территории, и от всяких колхозов, тряпки половой в руках не держал. Правда, вел он себя при этом нормально, своим положением не хвастался – но и ведро с водой ни одной девчонке донести не помог. Смотрел вслед – но руки не протягивал.
     Интерес к Мишкиному поступлению у меня быстро угас, ибо мне самому надо было браться за ум, читать учебники и всерьез думать о том, куда же меня занесет судьба. В один из таких дней, наполненных самосозерцанием на диване с учебником то ли истории, то ли биологии, я вдруг решил сходить к Мишке и спросить у него совета. Насчет того, кем он видит меня в будущем. Собрался и пошел.
     И я до сих пор помню этот день... Я никогда не видел Мишку таким, как в тот раз. Он открыл мне дверь – и я сразу понял по его выражению лица, что я совсем не вовремя. Выглядел он очень и очень неважно – усталый, бледный, волосы непричесанные, мокрые, словно из душа. Дышит как-то тяжело...
     Мы с ним встали в дверях, глядя друг на друга, и я уж подумал, что он заболел, собирался справиться о здоровье и сразу уйти, но он вдруг махнул мне рукой, приглашая в квартиру.
     - Нужна помощь... Раз уж пришел.
     Я пожал плечами и вошел. Дома Мишка был один. Отец – на очередном боевом дежурстве, мама – на рынке. В квартире было очень тихо – и я сразу обратил внимание на то, что из комнаты Мишки доносится какой-то тихий ритмичный писк. Мы взглянули друг на друга – и он пригласил меня войти.
     Впервые я оказался в этой комнате за последние полгода – ровно столько времени Мишка не приглашал меня к себе. Но все так же на компьютерном столе лежали какие-то чертежи и схемы, нарисованные на кальке, несколько учебников с загадочными названиями... А поверх всего этого бардака – какая-то маленькая коробочка. Серебристая, с маленьким светодиодом. Огонек мигал в такт писку...
     Я вопросительно посмотрел на Мишку, он устало махнул рукой и предложил взять стул и сесть рядом.
     - У тебя зрение как – единица? - спросил он меня. Я очков сроду не носил, кивнул:
     - Не жалуюсь.
     - Ну, тогда смотри... Вот тут парочка контактов, - он взял со стола эту самую коробочку. - Я чего-то устал, вижу хреновато... Ты паять-то умеешь?
     Паять я умел. Он объяснил мне задачу, я взял паяльник, похвалил очень тонкое и удобное для такой работы жало, за пять минут все сделал.
     - Теперь мы это хозяйство к компьютеру подключим... - он полез куда-то под стол, я протянул ему подпаянные провода. Мишка возился довольно долго, потом из-под стола сказал:
     - На кухне, в вазочке... Там таблетки в красной упаковке. Такие желтенькие. Принеси, пожалуйста, парочку. И сок. Что-то я не в форме...
     - Желтые. В красной, - повторил я, чтобы не забыть, сходил на кухню, принес все, что он просил. Мишка уже выбрался из-под стола и сидел на своей кровати. Дышал он тяжело, схватил свои таблетки и проглотил их, даже не обратив внимание на стакан сока в моей руке.
     Я первый раз видел его таким. Ведь все годы мы только и знали о нем, что он освобожден от физкультуры и всякой тяжелой работы – но по-настоящему больным его не видел никто. Я был первым...
     Похоже, он тоже это понял. Взял из моей руки стакан сока, выпил, вытер пот со лба, откинулся на стену.
     - Что, неважно выгляжу? - усмехнулся он. - Сам знаю. Ты только никому не рассказывай, хорошо... Что я вот такой. И про коробочку эту... Ну, вроде как не видел. Ты приходил-то зачем?
     Я промычал что-то невнятное, сам уже не помню, что. Мишка посидел еще немного, дождался действия таблеток, потом потихоньку поднялся и сказал:
     - Мне бы поработать... Ты извини, но мне надо одному. Программирование – дело тонкое. Давай уж завтра поговорим... Может быть...
     Жаль, что это «может быть» не насторожило меня сразу. Вполне возможно, я был в состоянии если не изменить ситуацию, то хотя бы... Даже не знаю, что.
     Но я молча кивнул, протянул ему руку и ушел. В дверях подъезда столкнулся с его матерью, которая тащила полные сумки продуктов. Мне бы тогда ей сказать, заставить задуматься, присмотреться... Но в семнадцать лет как-то не особенно внимательно относишься к окружающему миру, если проблема не касается тебя вплотную. Такой вот обыкновенный детский эгоизм...
     Мама кивнула мне, что-то спросила. Я так же вежливо ответил – и мы разошлись в разные стороны. Уже уходя, я понял, что так и не узнал, кем меня в будущем видит Мишка. Я ведь его мнение много значило для меня.
     На следующий день Мишка не пришел в школу. Это было первый раз за все четыре года, что он учился с нами. Несмотря на свое вечное освобождение и режим – школу он посещал регулярно. Правда, я помнил его вчерашнее состояние и особенно не удивился. Учительница, подняв брови, отметила в журнале его отсутствие и продолжила урок.
     А через несколько часов прилетел вертолет - большой вертолет санавиации. Он иногда посещал наш городок – когда в воинской части случался тяжелый больной, и его надо было сопроводить в госпиталь. Но на этот раз вертолет увозил Мишку. Те, кто видел, как это было, рассказывали, что вместе с ним полетела и его мать. Бледный и взволнованный отец провожал их, долго глядя в небо...
     Класс был в шоке. Никто ничего не знал и не понимал. Несколько девчонок рыдали потихоньку в углу, парни (в их числе и я) курили за школой, сплевывая себе под ноги, и молчали. Я изо всех сил сдерживался, чтобы не рассказать о моей вчерашней встрече с Мишкой, которая... Которая оказалась последней.
     Потом мы узнали, что его не довезли. Он умер в вертолете. Где-то там, под облаками... У него остановилось сердце.
     Ему было всего лишь семнадцать полных лет... Он только начинал жить...
     С раннего детства у него выявили какое-то очень серьезное заболевание сердца – говоря простыми словами, оно не хотело биться так, как положено природой. Нарушение ритма. И он всю жизнь носил в кармане кардиостимулятор. Маленькую серебристую коробочку, которая заставляла его сердце биться – шестьдесят ударов в минуту.
     Именно поэтому он не мог заниматься физкультурой - «водитель ритма» не вытянул бы потребности организма. Вот и поднимался он по лестнице с перерывами, и мяч пинал с опаской...
     Отец по каким-то своим каналам выбил ему американский кардиостимулятор – и размерами поменьше, и понадежнее. И еще в нем был процессор.
     Когда Мишка узнал об этом, он уже неплохо с отцовской подачи соображал в ассемблере. И сделал вывод – раз есть процессор, значит, в его работе можно что-нибудь изменить. Можно заставить «водитель ритма» откликаться на изменение темпа жизни. На игру в футбол. На физическую работу. И он стал писать программу...
     В тот день, когда я видел его в последний раз, он собирался залить программу в кардиостимулятор. Насколько я понял, он неоднократно тестировал ее на компьютере, прежде чем решиться выполнить прошивку прибора.
     Но что-то пошло не так...
     Я до сих пор вспоминаю о нем с огромным уважением. Ведь у него не было права на ошибку... И он очень хотел быть, как все. Бегать, прыгать, любить жизнь...
     И он был первым хакером, который хотел подобрать код к собственному сердцу. Жаль, что жизнь не дала ему второй попытки.
     Жаль.
    

    Он видит только, как петляет река и вьется тропинка,
     и не знает, что он уже в стране Персикового источника
     Дзэнское изречение
    

    Владимир Грубман
     Путешествие
     1
     "Кайф, - заявляет Длинный и плюхается на деревянную лавку. - Мазган1 тут прямо как в автобусе". Памятливый малый - в автобус он уже, кажется, лет сто как не входил. Еще и приехал на какой-то огромной и незнакомой машине. "Кстати, - говорю, - что это за аппарат там у входа? Неужели ж нас в бронетанковые войска переводят?" - "Это не аппарат, а "Сааб", - объясняет Длинный. - Легковой такой автомобиль. Хотел взять "Аутобьянки-Джуниор", как у тебя, но мне сказали, что модели 1/43 продаются только в детском магазине". Открыто издевается, поганец, над моим очень малолитражным автомобилем. - "Все, Длинный, ты не жилец. Век твой короток оказался". Продвигаюсь к нему и прихватываю за руку. "Эта рука больше не напишет ни прекрасных полотен, ни волнующих поэм", - вещаю голосом Левитана-Копеляна из какого-то советского фильма.
     Длинный делает кислое, но мужественное лицо. "Ничего, малыш, просто я плачу", - цитирует он что-то неореалистическое - руку мою перехватывает и тут же пытается бросить меня на пол из положения полулежа.
     Геша, большой любитель Фрейда, объясняет мои наскоки на Длиннного "вытеснением образа Отца". Длинный доминирует, а я его подсознательно вытесняю. Хотя сейчас именно он пытается столкнуть меня на пол - вопреки всем теориям венского охальника.
     Даже чужому человеку заметно, что за пижон этот Длинный. В баню к Дато приехал в новом твидовом костюме и белоснежной рубахе. Черная грива заплетена в какую-то дурацкую косичку. "Ты нас, кажется, с кем-то перепутал", - осторожно замечает Геша. "Стам, мадей бет2", - отвечает Длинный и загадочно улыбается. С этим балаболом мы практически неразлучны. Если пару дней не поговорим, как-то косовато становится. Было дело, отслужили мы по три года, и теперь встречаемся на милуиме3. Вот и сейчас, после целого месяца резервистской службы, сидим в бане у Дато, в Ришоне4.
     Баня эта, в зависимости от настроения хозяина, бывает и старым тифлисским духаном, и баней, и просто четырьмя стенами. Раз на раз не приходится - иногда пьем только воду из-под крана, а бывает так, что Дато готовит свою знаменитую форель в соусе из орехов с грибами, с разноцветными травками. И тогда мы поем песни, и видно, что Дато хочется быть и духанщиком, и Пиросмани. И вино красное соседствует с вином белым. Странное заведение, одним словом. Да и сам Ришон - чего в нем только нет! Посреди города стоит на пьедестале огромная винная бочка, которая сразу придает городу вкус средиземноморского разгильдяйства. Высокие башни соседствуют с маленькими домиками, все это сменяется бело-розовыми кварталами, потом песками - до самого моря. Есть даже немного Испании - район, который так и называется: Пуэбло Эспаньол. А какие вывески на русском языке можно увидеть в центре! Купеческий "Жорж - напитки", а рядом - загадочная "Мания - деликатесы".
     Мы сидим в бане у Дато и беседуем. А вот и сам хозяин - монументальный, закутанный в клочковатую бороду. Одет во что-то темное, подозрительно напоминающее черкеску с газырями. Строг, как народный мститель. Сегодня в меню, судя по всему, только вода из-под крана. В руках у Дато небольшая сумка с надписью "Time". Всезнающий Геша утверждает, что это как бы аллегория докантовского представления о времени. Время как пассивное вместилище вещей и событий. "Сюда сложи, да?" - командует Дато - и мы отдаем ему наши пистолеты. Они отправятся в сейф - мой "Иерихо" и "Дезерт Игл", который непонятно зачем таскает за собой Длинный - с этой пушкой только на слонов ходить. Вслед за ними отправляются пелефоны5 - чтобы не мешать неспешной мужской беседе. Пелефоны у нас абсолютно одинаковые - постарался тот же Длинный. Принес откуда-то три аппарата, которые достал бесплатно - и приговаривал: "Зачем нужна протекция, когда есть связи!" Еще один аппарат ему дали на работе - пижон наш очень важный программист - и Дато развлекался тем, что ходил по предбаннику, заложив большие пальцы за лацканы, и повторял: "Барышня, дайте Смольный".
     Фрейдист Геша притаился в углу - кажется, что-то формулирует. Геша он только для нас, окружающие называют его Гади. Имя это вполне благозвучное - обозначает на иврите счастье, удачу, но у меня язык не поворачивается назвать его Гадом. Задуман он как человек практический, крепкого бюргерского телосложения. Однажды вынес меня на своих плечах из одного очень негостеприимного места, но вспоминать об этом не хочется. Задуман он был как человек практический, но раз и навсегда забыл об этом. Стал философом, ищет смысл - в первую очередь там, где его нет и быть не может. С большой неохотой делает докторат по какой-то технической дисциплине, одно название которой приводит меня в страшное уныние. "Принес то, что ты просил", - говорит Геша, почему-то озираясь по сторонам. "Нашел березовые веники в Израиле? Вот это да!" Но вместо веников он достает из сумки книгу Кастанеды. Вот кто мне сейчас даром не нужен, так это Кастанеда. "Геша, - говорю, - это редкая туфта. Во всех его книгах всегда одно и то же. Автор съедает на завтрак волшебные грибы или кактусы и отправляется в параллельные миры, а ты тут сидишь, как идиот, с ясной головой. Без хорошей порции грибов эти книги просто недействительны. Как учебник иностранного языка, к которому не приложена кассета". Геша снимает очки, долго протирает их и пристально смотрит на меня круглыми желтыми глазами. "Почему же обязательно без кассеты, - говорит он медленно, - можно и с кассетой". - "Неужели "колпак свободы" достал?" - интересуюсь. "Эта штука посильнее колпака будет. Ты же у нас биолог - разберешь по вкусу". Я у нас биолог, это да, но изучение галлюциногенных грибов и кактусов было в университете поставлено очень слабо. Так и не узнал бы обо всей этой психоделической снеди с красивыми названиями. Листья пастушки Марии, лиана ололиуки, кактус пейотль. Был даже гриб, который называли Плоть Бога - ацтеки его подавали Монтесуме во время коронации. Колпак свободы - это просто лысый остроконечный гриб, который так и зовут - "псилоцибе", то есть лысая голова. Он содержит и псилоцин, и псилоцибин, без которых невозможно попасть в параллельные миры. Но что-то сегодня очень уж ладно все получается. "Не могли тебе какую-то посторонннюю наркоту втюхать? А то я тут соберусь с вещичками попутешествовать в другом измерении, а вместо этого увижу мерзкий калейдоскопический узор, синюю собаку величиной с дом - и очнусь через двое суток на помойке в каком-нибудь Кирьят-Гате". Геша еще не успевает открыть рот, как тут же встревает Длинный: "Зачем же тогда вообще догоняться, если трип6 тебя никуда не приведет?" Хороший вопрос получился. Суперприз в студию! Если нет дня в прошлом , в который ты хочешь вернуться, или не намечен такой день в будущем, то и вправду нечего собираться в дорогу. Хотя дело, кажется, не в этом. Когда-нибудь нам будет лет по сорок, и в головах у нас осядут только цифры из банковского счета, программа телепередач - или еще какая-нибудь мура. Тогда уж точно не захочется выходить за пределы сознания. "Обещали хороший продукт,- (это уже Геша), - про Кирьят-Гат и собак ничего не говорили, но большой разницы я не вижу. Если ты помнишь, еще Кант утверждал, что время и пространство - это формы нашей интуиции. Так что куда скажешь - туда и повезут". Геша снова открывает сумку и что-то достает оттуда. "Теперь уж точно Гурджиев какой-нибудь", - предполагаю я. "Теперь - веники", - улыбается Геша, хотя эвкалиптовый веник, даже свежий и зеленый – это, конечно, одно позорище. Лучше уж даже крапивой париться.
     В парилке у Дато - чистейший запах дерева. Лавки цвета темного янтаря пышут жаром так, что хочется отвести глаза. Кто вообще придумал ложиться на эту сковородку? Но брезентовые лапы уже вминают мои плечи прямо в огонь. Веники легко бегут по телу, и сейчас они начнут молотить со всего маху, разглаживая каждую мышцу и сухожилие. Жара стоит, как в мартене к концу смены, а товарищи мои знай себе поддают, так что обжигает уши. И я лежу, как камень в пустыне, который не знает - будет дождь завтра или через тысячу лет.
     Чай после баньки - важная часть нашего ритуала, может быть даже самая важная. Никуда не торопимся, обсуждаем самые разные вопросы. " Вот ты был в Индии, - пристаю я к Геше, - на Цейлоне и во всяком таком Непале. А приходилось ли тебе там пить настоящий красный чай - такой, как мы пили в детстве?" Геша несколько удивлен. "Я вообще старался там ничего не пить, кроме минералки - поэтому отравился только на четвертый день. А красный чай, или там маковый пирог, или петушок на палочке - они ушли безвозвратно", - веско заявляет Геша и тянется за печеньем. Разговор пошел о свойствах времени, и тут его уже не остановить. " Существуют мощные реверсивные потоки, которые перемещают целые пласты времени. Но это малоинтересно. Любопытно наблюдать всякие чуланчики и закоулки с нелинейным движением. Туда путешественник еще как-то попадает, чаще всего с помощью травки или грибов". - "О красном чае шла речь", - напоминает Длинный. "Так вот, детство и есть самый дальний угол в этой системе. Свежесть ощущений ребенка недоступна никакому зелью. Отсюда такая острота и такая необратимость". И без всякого перехода говорит: "Возьми меду поешь". - "Горчит твой мед", - замечаю. Темный, почти черный эвкалиптовый мед всегда имеет особенный привкус, но сегодня он откровенно горчит. И тут я замечаю темные точечки на поверхности. Фрагменты чего-то. Как это я сразу не сообразил - галлюциногенные грибы обычно так и хранят - в меду. "Геша, ну как же так, без предупреждения!" - "Только о том и говорили", - парирует он. Делать нечего - доедаю грибной мед и даже облизываю ложку. Еще часок беседуем на разные темы - и ничего не происходит. "Геша, - говорю, - кинули тебя с этими грибами, как последнего лоха. Нарезали маслят - а ты и поверил". - "Ладно, - отвечает он примирительно, как дзэнский наставник, - кинули так кинули. Выпей чаю". Но чаю мы и так выпили много. Пора собираться домой. Разбираем свое оружие и пелефоны. И я прослушиваю сообщения, накопившиеся на автоответчике. Вначале - что-то малопонятное и потому неинтересное, а потом я слышу этот чудный, сильный голос, который нельзя спутать ни с каким другим. Еще и еще раз прослушиваю сообщение. Кажется, что голос неподвижен, а я кружусь в потрескивающем космосе. Интересно, что ощущают потоки музыки, теснясь в узкой мембране? "Опять, что ли дикторша?" - ворчит Длинный. "Ма питом?7" - "А у тебя всегда такое блаженное выражение лица, когда ты ее слышишь?" - "Отец всех балбесов", - говорю я на арабский лад. "В стебель пошел, паразит, - радостно продолжает Длиннный (репертуар мой он изучил досконально) , - как самочувствие, Высоцкий, не нахлобучивает еще?" Высоцкий - это моя кличка, но об этом как-нибудь потом. Прощаюсь с ребятами. Хоть трип не состоялся, но дорога предстоит неблизкая. Еще раз прослушиваю сообщение. Сегодня вечером в Барселоне, на нашем месте. Сегодня вечером в Барселоне - и это означает, что надо спешить. Рейс "Иберии" уходит в 17.10. Но почему этим вечером, после стольких месяцев молчания - и того, что в песнях называется разлукой? Откуда я знаю...
    
    
    
     2
     И тут самое время вспомнить, как мы познакомились. Дикторша тогда еще не имела имени - оно появилось у нее много позже. Я к тому времени прослужил в армии года два - точно помню, что командирша моя еще носила на погонах не один фалафель, а только три гроба8. В тот день меня послали по каким-то делам на базу в Црифин, и поехал я почему-то не на армейской машине, а на своей. С делами управился быстро, но потом встретил у ворот базы своего земляка-голанчика9 и мы поговорили о том-о сем. Наши с голанчиками обычно враждуют, и если собирается достаточно народу, устраивают хорошую драку, хотя, как по мне, то голанчики эти - вполне нормальные ребята. Так мы стояли и беседовали у самой дороги, когда земляк мой заметил девочку с булочкой. Она ловила попутную машину уже минут десять, хотя тремпиада в Црифине - место очень оживленное. Оказалось, что ехать ей надо было в Яффо, и это мне подходило, потому что я собирался заглянуть к товарищу в Бат-Ям. "Ну садись - поедем". - "А где же машина?" - спросила Девочка С Булочкой, хотя "Аутобьянки" стоял всего в нескольких метрах от нас. Автомобиль у меня не самый приметный, но друга давать в обиду я не собирался. И вообще мне этот разговор очень не понравился. "Кадиллак в гараже остался, - говорю, - ведерко для шампанского плохо выдвигается".
     Двинулись помаленьку. Девочка достала из сумки еще одну сдобную булку и стала сосредоточенно жевать. Я смотрю на разматывающуюся ленту шоссе и боковым зрением ухватываю девочкин левый профиль. Ничего особенного - светлая челка, падающая на глаза, бесформенная футболка с матерной надписью по-английски, драные по моде джинсы. Девочка рассказывает, что родилась она в Питере, школу закончила уже здесь, в армию пока не пошла и занимается в театральной студии.
     В Яффо ее ждет какой-то Мишмиша, который делает хороший промоушн. - "Что-что делает?" - не удерживаюсь я. Что это такое, она не может объяснить, но он самый главный промоутер в местном театральном мире. Теперь более или менее понятно. Мы спешим к взрослому дяде, который наплел девочке про подмостки и свет софитов, про запах кулис и грустных клоунов. Про Питера Брука и театр, где зрители сидят на сцене, а актеры - в ложах. И тут я замечаю, что голос у девочки такой глубокий - и такой мягкий одновременно, что мне интересно слушать про этого поганца Мишмишу и про репетиции в бомбоубежище. Но мы уже приехали в Яффо.
     "Зайди, посмотришь на интересных людей, - приглашает девочка, - а Бат-Ям твой никуда не убежит". Заходим - и попадаем в русско-еврейскую интеллектуальную тусовку. Почти всем лет по сорок-пятьдесят, и разговоры у них соответствующие. "Только особый путь", - слышится из одного угла. "Но экзистенциальный выбор", - отзываются из другого. "Пей, солдат", - обращается ко мне сосед по столу - и протягивает полный стакан. "Спасибо, не могу". - "А вчера, наверное, очень хорошо мог", - говорит мой сосед и начинает смеяться, и все гости вслед за ним. Это, видно, шутка такая в этой компании. "Возьми тогда хоть "шубу" поешь". - "Спасибо, я сыт". Водку я вообще не очень уважаю, да и "шубу" не люблю, но есть селедку под шубой без водки - это просто государственное преступление. Сосед мой, небольшой ладный мужичок с острыми карими глазами, продолжает свой монолог. Что-то такое про духовный потенциал алии10. Сплошной баблат11, одним словом. "А вот что ты, солдат, обо всем этом думаешь?" - не отстает он. "Про потенциалы не помню, физику давно учил". - " В смысле - покажем мы им? Дадим им чертей?" - "Вне всякого сомнения", - отвечаю, хотя не могу понять, о чем идет речь. Вижу, что сосед мой уже никак не меньше пол-литра освоил. Девочка звонит кому-то по телефону, и конца этому не видно. Настроение мое портится. Ухожу на кухню курить, хотя и в комнате дым коромыслом. Сижу там битый час, выкуриваю пол-пачки сигарет - и тут заявляется Девочка с Булочкой. "Отвези меня домой", - просит. "А Мишмиша как же?" - "А Мишмиша, - отвечает она, - подонок и профура". - "Ай-яй-яй, такой человек..." - говорю, но вижу, что девочке не до шуток. Фарфоровое ухо горит на свету, розовый носик хищно раздувается.
     Выходим из этого странного места - и я вижу, что девочка все еще не в себе. Зову ее прогуляться по Старому Яффо. Мы осматриваем все полагающиеся достопримечательности - башню с часами, горбатые улочки, влажные от лунного света, дерево, которое растет из каменного кокона, висящего в воздухе. Ходим до тех пор, пока не начинает казаться, что мы уже в Багдаде. Спускаемся к порту - и в историческом дворике натыкаемся на каких-то неприятных типов. Состав компании классический: двое субтильных шестерок и здоровый жлоб посредине. Как видно, художественный руководитель номера. Разговаривают на иврите с каким-то мерзким акцентом, похожим на арабский. Тематика довольно известная. Что-то девушка замерзла - плохо ее согреваешь - и не найдется ли закурить. Ладно. Вас понял - перехожу на прием. Ставлю винтовку на землю и бедром прижимаю ее к стене - чтоб не утащили под шумок. Выдвигаюсь немного вперед - в направлении здорового быка - и заряжаю правым прямым по корпусу. Со всей правды - под дых, так что у него хрустит что-то внутри. Стоит, привалившись к стене, прикрыв глаза, и, похоже, не дышит. Не завалил ли я его? Вроде нет, открывает один глаз, как циклоп - и начинает кашлять. Не повторить ли нам процедуру? И тут я замечаю, что промахнулся - метил в солнечное сплетение, а попал куда-то в желудок. И этот пьяница, кажется, только того и ждал. Его начинает выворачивать так, что старый добрый Везувиий кажется сейчас просто питьевым фонтанчиком. Я кручу головой - пытаюсь хотя бы лицо убрать от смрадного потока. Со стороны это, наверное, напоминает игру в гляделки. Форма моя безнадежно изгажена. Отступить нельзя ни на шаг - бедром я прижимаю к стене винтовку, а сзади девочка вжимается спиной в мою спину, отступая от анемичных шестерок, которым так некстати захотелось любви. Пару минут мы топчемся в каменном дворике, как деревенские танцоры, и тут девочка начинает свою речь. Глубоким дикторским голосом, на русском - с переводом основных положений на иврит. Такого мата я не слыхал ни в израильской армии, ни во дворах своего детства. Ни в Шхеме, и ни в Дженине. Шестерки завороженно слушают. И тут девочка находит очень сильный аргумент - хватает с земли бутылку, расшибает ее о стену и делает розочку12. Тут уж, как сказал бы фрейдист Геша, имманентный страх кастрации вытесняет либидо - и шестерки исчезают. Потом как-то я спросил девочку - откуда у нее такие замечательные познания. Оказалось, что это чисто актерское свойство - фиксировать в памяти текст на иностранном языке. Запоминать надо только интонации.
     С горящим от стыда лицом, в заблеванной форме стою я под фонарем и с тоской думаю о том, что первый же поганец из военной полиции, которому я попадусь на глаза, организует мне и стол, и дом в военной тюрьме. А девочка тем временем сообщает, что я - подонок, в машину мою она в жизни не сядет, и вообще - чтобы я убирался куда подальше. Но сначала отвез ее домой. "Куда едем?" - "В Цфат13". - "А в Шамбалу не хочешь? В Беловодье или там в Тибет? Где Цфат и где мы?" - "Ты как немец какой - шуток совсем не понимаешь. Давай тогда в Лос-Анджелес". Ну и денек, думаю. Съездил к товарищу в Бат-Ям. "Не боись, - говорит девочка и радостно смеется, - в наш Лос-Анджелес - в Кирьят-Малахи14". Ну, это еще куда ни шло. Заедем хотя бы в мое поселение и почистимся.
     Маленький "Аутобьянки" весело мчит нас к Иерусалиму, и я задаю девочке вопрос, который надо было бы задать уже давно. "Послушай, а как тебя зовут?" - "Михаль". Красивое имя, но, кажется, счастья оно не принесет. Как не принесло счастья царской дочери, отвергнутой Давидом. Хотя девочку-то, наверное, в Питере Маринкой звали. "Ну а ты кто такой будешь?" - "Высоцкий". Кличка - это все-таки атрибут свободного человека. В армии у тебя есть только фамилия, и она вроде номера. Только потом появляются имена и характеры. А там и клички.
     Машина въезжает в поселение, и мы подкатываем к моему караванчику. Бегу в комнату и сразу же сбрасываю изгаженную форму, но тут вспоминаю, что стиральная машина поломана всерьез и надолго. И еще вспоминаю, что с завтрашнего дня у меня - регила15, серьезным мыслям в голове не место, как нибудь само-собой все придумается за семь суток. Надеваю человеческую одежду и выхожу к девочке. "Скажи, есть у тебя рубашка?" - спрашивает она. "Какая рубашка?" - "Мужская", - отвечает девочка - и смеется в темноте. Выношу ей рубашку и выхожу на крылечко. Полная луна играет в старинную игру, цепляясь за вершины холмов и упруго отскакивая от них. За холмами тихо дышит пустыня - простой двухкоординатный мир не-времени и не-пространства, видимый только ночью. Понятный только верблюду, где змея вначале жалит, а потом шипит, меняет кожу - и рождается из раскаленного яйца.
     В комнате горел свет, и я вошел. На меня смотрели глаза цвета позднего меда. Небольшое созвездие родинок спускалось от шеи к груди. Светлая кожа соперничала с лунным светом. Такой красоты я в жизни не видел. "Свет, - сказала девочка, - свет. Выключи его совсем".
     Проснулись мы, когда солнце стояло уже высоко. Девочка открыла глаза, по-кошачьи потянулась, и сказала жалобно: "Человек просыпается и не видит цветов. Как такое может случиться?" Через минуту она уже спала. В расщелинах камней я нарезал бело-лиловых цветов каперсника, которые на иврите носят почему-то военное название цалаф16, и поставил их в воду. Написал записку - и отправился за настоящими цветами, горячим хлебом и хмельным вином.
     Семь дней мы провели в моем караване - и нам было хорошо вместе. Даже единственный наш свидетель - "Аутобьянки" - был абсолютно счастлив. Весело мчался ко всем четырем морям, находя дорогу и по солнцу, и по звездам. Иногда мы забывали его заправить, и тогда он кружил, бедняга, ловя попутный ветер, пока не останавливался, как вкопанный.
     Отпуск мой прошел очень быстро. Девочка вскоре ушла в армию - и отслужила свои год и девять на той же самой базе в Црифине. Когда ее отпускали, мы часто ездили на Средиземное море. Иногда она просила: "Поехали в Испанию", и это означало - проедем через Пуэбло-Эспаньол. Или "на наше место" - вечером, в бухту за Михморет - густую,фосфоресцирующую - и все равно почти невидимую. С крохотными крабами, сидящими под каждым камушком.
     Дальше наступило то, что историки обычно называют смутными временами. Мы сходились и расходились, мучили друг друга как могли - и все равно жили от встречи к встрече. Девочка даже успела выйти замуж за какого-то русского деятеля, но это мало что изменило. У моего "Аутобьянки" появилась новая подружка - белая "Тойота" - и он сильно робел перед аристократкой с тихой поступью и легким дыханием. Когда эта гостья появлялась, мой друг безмолвно уступал свое место перед караванчиком. Русский деятель пошел в политику - то присоединялся к каким-то партиям, то уходил из них и попадал в другие такие же. И мы тоже - вслед за ним - то притягивались, то отталкивались - и каждый раз навсегда. Девочка получила пару небольших ролей в театре "Гешер" и программу на радио РЭКА - второй и четвертый вторники, сразу после новостей на амхарском языке. Называлась эта программа "Только раз в году" - концерт по заявкам именинников. И как-то так всегда выходило, что я и был этим самым именинником - под самыми разными именами. А когда ей надоедало придумывать, она просто ставила диск Высоцкого. Но именинники ее терпели и даже любили. Тем временем караванчик мой стал уже небезопасен. Белая "Тойота" и маленький "Аутобьянки" встречались все реже, и всякий раз забирались в такие места, где их никто не знал. И мы вслед за ними. Это мог быть Арад , где огромные звезды пульсировали, как маяки, указывающие путь в пустыню. Или Ашдод, где обычный маяк светил чуть не в самые окна. Однажды это была лодочка с будкой, стоявшая между Кинеретом и ночным небом. "Высоцкий, - сказала как-то девочка в хорошую минуту, - а давай полетим в Испанию". И мы полетели - только не в Испанию, а в Каталонию. "Есть какая-то разница?" - спросил я, выкладывая доллары в турагенстве. "Два совершенно разных мира", - ответил служащий и стал подгребать к себе наличные, сложив ладонь лопаточкой. Так мы в первый раз полетели в Барселону.
    
    
    
     3
     Рейс "Иберии" уходит в 17.10, и времени остается совсем немного. От Ришона до Бен-Гуриона17 недалеко, но есть еще много дел. Скорее, скорее! Поворачиваю ключ зажигания, и слышу отвратительный скрежет. Пробую еще и еще - наконец заводится, чихая и кашляя. Выжимаю сцепление, прибавляю газу - поехали. "Жми, братишка, - прошу, - жми, скуластый и глазастый. Гони во все лопатки. Давай, малыш, мы их всех сейчас сделаем!" Я кричу ему что-то, и ветер заталкивает слова обратно в рот. Мы сейчас - одно целое, и уже не знаешь, чье сердце выскакивает, и у кого сейчас содрогаются клапаны и поршни. Кто из нас кричит - и кто обгоняет крик.
     - Но это мое, мое сердце содрогается, и мои тормозные колодки стерлись чуть не до крови! Как он не понимает - я стар для таких гонок. Моих ровесников давно уже нет на дорогах. Не знаю - сколько еще смогу так прыгать из ряда в ряд, подставляя побитые бока для новых ударов. Я с трудом понимаю его. Иногда я начинаю думать - есть ли у людей душа, как у машин, чувствуют ли они опасность и помнят ли о смерти, как мы?
     Знают ли они свой час? Когда грар18 увозит на свалку такого же, как ты, бедолагу, что-то обрывается внутри - будто пережали шланг бензонасоса. И висит бензиновое облачко, и не улетает. Ему тяжело, я это вижу. Я подчиняюсь его рукам. Но его ведет какая-то другая, неотвязная сила. А над его руками, и над этой силой - Тот, Кто Разбросал Сеть Дорог. Тот, кто забирает машины и водителей. Потому что и они смертны. Ему тяжело, моему водителю. "Еще немного, - говорит он, - и я отпущу тебя на волю. Там будут длинные пустые дороги без конца и края, и ты будешь резвиться, то обгоняя свою подружку, то прижимаясь к ней". Но я уже не верю ему. Он снова называет меня скуластым и глазастым - и это правда, потому что фары у меня большие, и для такой маленькой машины они очень широко разнесены. Таких автомобилей уже нигде нет. Мне страшно. Мне кажется, что меньше меня нет никого на свете.
     Вот и Бен-Гурион. Осталось всего ничего - поставить машину на стоянку, снять деньги со счета, купить билет. Пройти контроль, вынув из карманов всякие железки, и потом притвориться, что ты легче воздуха и выше облаков. Путник из пункта А, оставляя за собой бассейн с двумя трубами (суть время и забвение), грубо обманывает задачник. Он поднимается на десять километров, и прибывает в пункт Б совсем с другой стороны.
     В первый раз мы летели в Барселону утренним рейсом "Эль-Аль". И стоило мне вытянуться в кресле, как со всех сторон стали надвигаться настоящие чудища - какие-то пурпурные и лиловые морды с блестящими, как головешки, глазами. Оказалось, что это были всего-навсего болельщики, летевшие на футбол.
     Чтобы не терять времени даром, они уже в самолете раскрасили свои лица в сине-гранатовые19 цвета. Трое ребят, сидевших перед нами, были даже одеты в одинаковые футболки "Барсы" с девяткой на спине и надписью "Клюйверт"20. Сейчас, в аэробусе "Иберии", никаких болельщиков уже не было. Вместо них летели улыбающиеся хасиды, затравленные туристы, ищущие глазами своего экскурсовода, еще какие-то люди в майках и шортах, вроде бы пришедшие прямо с пляжа. Передо мной сидели две монахини и негромко беседовали. Разобрать слова было невозможно, и я просто слушал испанскую речь, прихотливо накатывающую, как морская волна. Наверное, так писал свою музыку Альбенис21 - оркестровал этот язык, ничего не добавляя. Тем временем стюардесса принесла еду и вино - неожиданно хорошее испанское вино с веселыми солнечными бликами на поверхности. Солнце заливало огнем края облаков, и я просил его - исчезни совсем, что тебе стоит. Зачем мне сейчас твое великолепие? Вечер и тьма - вот чего я жду. На меня смотрели глаза цвета позднего меда. Небольшое созвездие родинок спускалось от шеи к груди. Светлая кожа соперничала с лунным светом. Мои глаза уже отказывались видеть что-то другое.
    
    
    
     4
     И вот самолет зависает, как будто в замешательстве, над кромкой моря. День прошел, и в сумерках по одному зажигаются огни. Распускаются золотые нити, и земля расцвечивается светлячками. Снижаемся - самолет зачерпывает крылом чернильно-синий воздух с большими накренившимися домами. Уши наполняются гулом, и колеса толкаются в землю. Это уже Барселона. Город вроде бы совершенно осязаемый - и абсолютно потусторонний. Существующий одновременно в двух версиях - реальности и сна. Доктор Джекил - для своих просто Хайд. Посреди распланированного по линеечке средиземноморского великолепия - вдруг - безумные химеры Гауди22. Лентообразные фасады, пористые объемы, сталактитово оплывающие колонны - это все из добротной, но неосязаемой материи сна. Ни одной прямой линии - потому что нет их в потустороннем мире.
     Вечером на Рамбла23 уже не так оглушает пение птиц в клетках. Больше не видны бродячие артисты, переодетые рыцарями, статуями и дикими зверями. Течет разноликая толпа, обтекая огни витрин. Я ищу наше место, о котором говорила девочка. Захожу в кафе, в самом начале Рамбла, между музыкальным магазином и колбасной лавкой. Самое обычное кафе, но мы его почему-то очень любили. Останавливаюсь возле мозаики Миро. Выхожу к рынку Бокерия - там мы всегда покупали малину. Но и на рынке уже никого нет. Теперь - на улицу Иерусалим, сразу за рынком, - в наш ресторанчик "Эль Конвент". Мраморные столики на балконе пусты. Где же она? Нет ее и в пансионе. И на площади Испании, у фонтанов. Нет ее нигде. Лежат в фонтанах позеленевшие монетки, которые мы бросили когда-то на счастье. Я сижу в кафе и пью что-то крепкое и горькое. Горечь подступает даже раньше, чем я подношу стакан ко рту. Потом еду куда-то в странном барселонском метро, где поезда идут слева направо. Даже эти вагоны, появляющиеся совсем не оттуда, откуда их ждешь, несут какое-то беспокойство. Темным-темно в такси, которое везет меня в аэропорт, из колонок доносится какой-то грустный блюз, и водитель, отрешенный и потусторонний, похож на дона Карлоса Кастанеду. Я возвращаюсь домой первым же чартерным рейсом.
     Вывожу машину со стоянки - и перед глазами все плывет после бессонной ночи. Выворачиваю на обочину - и еще раз прослушиваю по порядку все сообщения на автоответчике. Начинаю с тех малопонятных, которые были записаны еще до девочкиных слов про Барселону. Незнакомый хриплый голос - про такой еще говорят "джазовый". "Доктор Михаэли, больница "Хадаса Эйн-Карем". - "Очень приятно, - отвечаю ему мысленно, - а я - Высоцкий". Но тут незнакомый доктор называет свое отделение, и мне становится жутко от одного этого названия. "Госпитализация - завтра утром, - продолжает доктор, - время, конечно ушло, но надежда есть". Черт бы тебя побрал, доктор Михаэли, вместе с твоей больницей. Я тебя знать не знаю. Ничего у меня не болит. Пару месяцев назад меня посылали на какое-то обследование, но тем дело и кончилось. Я должен был почувствовать что-то. Так не бывает. Завтра утром, говорит он, - и это значит: сейчас. Что там дальше на автоответчике? Чем еще порадуют? Уди, страховой агент. Новые условия страхования автомобиля. И мне становится смешно - даже лет десять назад никому бы в голову не пришло страховать мой "Аутобьянки". Это не про нас. И тут приходит интересный вопрос - чей ж это пелефон я взял из сумки с надписью "Time"? Длинный когда-то принес три одинаковых аппарата - себе, мне и Геше. Кому сегодня идти к доктору Михаэли? И цепляться за свою жизнь зубами и ногтями? И вот еще что - кому девочка назначила свидание в Барселоне? Геша? Никогда в жизни, нет. Геша, тащивший меня на своих плечах из Касбы? Нет. Длинный? Балабол, пижон и сноб. Человек, без которого я неделю не могу просуществовать. Опять нет. Я чувствую, как мир рушится, не фигурально, а вполне геологически - разламываясь и круша живое. Смерть, измена - все сейчас рядом. Низкое небо висит уже прямо над головой. И я гоню куда глаза глядят по пустому утреннему шоссе, выжимая все 130 из "Аутобьянки". А дальше - как в очень плохом кино - прямо по встречной полосе на меня несется огромный грузовик. Вправо, вправо я выворачиваю руль, в кювет, в обрыв - и тут все исчезает. Как будто порвалась пленка.
    
    
     "Это баня, а не морг", - говорит Дато над моим ухом. Хорошие слова - и, главное, вовремя сказаны. Хотя я и не очень понимаю, где нахожусь. Опускаю глаза в пол - и украдкой смотрю, отбрасывает ли Дато тень. Я сейчас лежу на диванчике в его комнате. С тенью, кажется, все в порядке. "Идиот, - говорит Дато, - идиот. Пять часов смотрел в одну точку - все увидел, да? Могли любые прийти - зарезать, убить. В Кутаиси я бы тебя сам зарезал - своими руками. Мамой клянусь". Крут хозяин, чего уж говорить. "Я тут отлучился немного, прости", - говорю ему примирительно. "Машину вести сможешь?" - "Спасибо, Дато, будь здоров".
     Верный "Аутобьянки" поджидает меня, как ни в чем не бывало. Деликатно покашливает и даже чихает от возбуждения, когда я завожу разговор. "Всё-таки мы с тобой были там, - напоминаю ему. - Посмотрели на этот аттракцион, который называется "Колесница времени", и краем глаза увидели все, что полагается - любовь и измену, болезнь и смерть. Даже глаза цвета позднего меда - каких, наверное, никогда и не было на свете. Поехали, малыш". И он послушно трогается с места. "И вот еще что, глазастый. Мудрецы дзена говорили так: прикоснись к цветам - и их аромат пропитает одежду. Зачерпни воду - и луна будет в твоей руке. И мы с тобой вычерпывали луну... "
    
    
    
    
     1 Кондиционер ( иврит)
     2 Так, повседневная форма (иврит)
     3 Резервистские сборы (иврит)
     4 Ришон-ле-Цион, город в Израиле
     5 Израильское название мобильного телефона
     6 Наркотическое путешествие
     7 Что вдруг? (иврит)
     8 Знаки различия Армии Обороны Израиля - круг, похожий на шарик фалафеля, у майора и три объемных прямоугольника у капитана
     9 Боец бригады "Голани"
     10 Евреев, приехавших (буквально - поднявшихся) в Израиль
     11 Армейская аббревиатура, употребляемая человеком, которому морочат разные части тела
     12 Превращает верхнюю часть бутылки в грозное оружие
     13 Город на Севере Израиля, на протяжении веков - центр еврейской мистики
     14 Город в Израиле, название его в переводе напоминает о Лос-Анджелесе
     15 Солдатский отпуск
     16 "Цалаф" на иврите означает и 1) каперсник и 2)снайпер
     17 До аэропорта им. Бен-Гуриона
     18 Буксир (иврит)
     19 Цвета футбольного клуба "Барселона", он же "Барса"
     20 Клюйверт - центр нападения этого клуба
     21 Исаак Альбенис (1860-1909) - испанский композитор
     22 Антонио Гауди (1852-1926)- испанский архитектор, работы его во многом определили облик Барселоны
     23 Центральный бульвар в Барселоне
    
    

    Алена
    
     - Я просто устала жить…
     - И что тебе мешает?
     - Вопрос не в этом.
     - А в чем? Какой вопрос я должен тебе задать?
     - Как тебе помочь покончить жизнь самоубийством? Наверное, так…
    
    
    
     Настя
    
     Я стоял лицом к окну и смотрел во двор многоэтажного дома. Там на детской площадке в песке, обгаженном кошками и собаками, игрались маленькие дети, а рядом на лавочке сидели их мамаши о чем-то, ведя беседу, с наслаждением затягиваясь сигаретами, купленными у бабки за углом, торгующей еще семечками и презервативами…
     Я видел, как во двор заехала старая обшарпанная машина, по-моему, старенький «Опель», и вышедший, уже немолодой, хозяин начал доставать из багажника огромные сине-полосатые тюки, набитые товарами. Завтра, с самого раннего утра, еще затемно, его жена займет свое место за прилавком, на городском рынке, и будет торчать там в ожидании покупателей…
     - Ты слышишь меня? Эй!
     - А, что? – Я оглянулся.
     - Я спрашиваю тебя: ты меня слышишь?
     - Извини, Настена, задумался….. Я повернулся и посмотрел на девушку сидящую за столом. Глядя на нее, я не думал, что жизнь вот так может изменить человека. Кто посмотрел бы на нее со стороны, обозвал бы бомжихой, опущенной нищенкой, в ней трудно было узнать еще вчера преуспевающую девушку, оптимистку по жизни, профессионала, с которым мне всегда работалось легко и спокойно. В этом, оплывшем от водки, усталости и бессоннице лице нельзя было узнать красивую и яркую девушку. Ее василькового цвета глаза были пусты и безжизненны, а волосы цвета спелой пшеницы когда –то яркие и блестящие, спутанными патлами безжизненно свисали вниз…
     - О чем, ты, интересно знать, задумался?
     - Обо всем, Настя, обо всем…
     - Брось все нахрен, не думай, лучше сходи на кухню и принеси мне еще выпить.
     - Не надо пить, - попытался я возразить, прекрасно зная, что уже все равно, что от одного лишнего стакана паленой водки ей хуже не станет, как не станет и лучше. А так возможно забудется на некоторое время….
     - Неси, давай! - Крикнула она на меня и с силой стукнула по столу.
     - Хорошо. – Я сходил на кухню и принес новую бутылку. – Настя….
     - Ничего не говори…. Я знаю, что ты прав. Ты всегда был прав, а я дура, тебя не послушалась, ну так чего теперь, сейчас за это и расплачиваюсь…. Налей, Пашка, выпей со мной….
     - Нет…. – Налив ей в стакан я снова подошел к окну и, опершись на подоконник, смотрел на девушку за столом…
     - Ну, тогда я сама… Она одним движением опрокинула содержимое стакана себе в рот, эхнула, прикрыв рот ладонью, из ее, когда-то красивых глаз, покатилось несколько слезинок, а еще через секунду она спросила:
     - А что остается делать?
     Вопрос был не ко мне, ни к кому вообще, в пустоту, в пространство, в космос, и мы оба знали, что выбора нет, и ничего сделать уже нельзя…
     В маленькой комнате повисла гнетущая тишина. Настя смотрела на меня уставшим тяжелым взглядом…
     - Настя…
     - Ты хочешь спросить, сколько так будет продолжаться?
     - Нет.
     - А что?
     - Надо сделать еще один тест.
     - Не обманывай себя и не обманывай меня, не зачем, понимаешь? Три теста и в трех случаях из трех в яблочко! Стопроцентное попадание! Вот ответь мне. Ответь! Почему вот так? За что? Неужели я сделала что-то не так, в чем моя вина?
     - Я не знаю, Настя.
     - Ответь мне. Паша, ты мой партнер, мы с тобой вместе работали несколько лет, и мне всегда казалось, что ты знаешь ответы на все вопросы, я прошу тебя… - из ее глаз потекли слезы, а голос хоть и становился тише, но резал душу на мелкие кровоточащие кусочки…
     - Я не знаю, что тебе ответить. Мне больно, так же, как и тебе. Одно могу сказать, это я виноват, что не смог отговорить тебя…
     - Тебе не удалось бы этого сделать, а жаль…
     - Настя, тебе надо возвращаться к жизни, хватит пить…
     - А зачем? Сколько той жизни осталось? День, два, или может быть год? А на кой она такая нужна? Я ведь ходячая смерть, Паша, и мое место среди таких же умирающих…
     - Не говори чушь.
     -Это ты говоришь чушь, впервые с того самого момента, когда мы познакомились. Не надо, ты сам знаешь, мой дорогой, что это все…. И ты прекрасно знаешь, что я никогда не буду такой как прежде…
     - Настя….
     - Что, Настя? – крикнула она на меня. – Что Настя? Я уже двадцать пять лет Настя, причем не будет не двадцать шесть, ни двадцать семь, ни тридцать и пятьдесят не будет! Не будет не мужа у меня, ни детей, ничего у меня не будет, все закончится очень скоро. – Она говорила, как рубила наотмашь. Ее жизнь текла в другом, ином измерении. – Что, скажешь я не права?
     Я молчал, прекрасно зная, какого ответа она от меня ждет. И сказать это было не просто.
     Она снова посмотрела на меня и потребовала:
     - Скажи! Не молчи!
     - Да… ты права. – Выдавил я из себя.
     - Вот видишь и ты все прекрасно понимаешь…. Это очень хорошо, Паша, очень хорошо…
     - Эх…
     - Выпьешь?
     - Нет.
     - А ты сейчас не на работе. Выпей с боевой подругой, или ты может, брезгуешь?
     - Я просто не хочу.
     - Вот скажи. Как ты расслабляешься, как ты снимаешь стрессы, которые каждый день получаешь на работе, тем более на нашей работе?
     - Сон – лучшее лекарство, я когда закрываю глаза сразу отключаюсь. Мне даже не снятся сны, я проваливаюсь в черную пустоту и все.
     - Увы, сон мне тоже не помогает, и никогда не поможет. Кстати, сколько на нашем счету?
     - Не считал, наверное, около сотни человек. Я стараюсь не думать об этом.
     - Это работает, ты прав, иначе можно сойти с ума.
     - Ну, мы же с тобой не сошли.
     - Не знаю, как ты, но я точно с ума не сойду, мне не долго осталось.
     - Да что ты все заладила, не долго, не долго! Хватит уже! Не тебе решать!
     - А кому это решать! – Настя вскочила и оперлась руками на стол, ее белый банный халат распахнулся, обнажив упругую грудь. – Кому решать? Этому Парню на Верху? Так он, мудила вонючий, уже все решил! Понимаешь, решил, и за меня, и за тебя, за всех, решил, а сейчас сука, смотрит сверху и, наверное, смеется, наблюдая, как я медленно умираю! Но знай, я ему такого удовольствия не дам, ни кому не дам и себе не дам, ни тебе, ни кому! Понял!
     - Успокойся, сядь! - крикнул я в ответ, - не ори!
     - Ох, какие мы чувствительные, какие мы непривыкшие к крику! Что, Пашка, хреново тебе? А мне какого? Ты меня спросил? – Настя кричала, размахивала руками, халат распахивался все шире, и от этого ее тело обнажалось все больше и больше, но она этого не замечала, ей было все равно. Давно мы не орали друг на друга, давно. И я тихо сказал:
     - Я предполагаю.
     - Твое счастье, что только предполагаешь, а я точно знаю. Вчера я забрала очередные результаты теста. Диагноз, в который раз подтвердился: ВИЧ! – Настя обмякла, плюхнулась на стул и потянулась к бутылке. И только когда она выпила еще полстакана водки, только тогда она обратила внимание на то, что сидит обнаженной. Полы халата разъехались в стороны и только белый, обмякший поясок все еще болтался чуть выше пупка своими кончиками спускаясь к лобку…
     - Что, нравлюсь? Красивая?
     - Нравишься, ты очень красивая… - Я, не стесняясь, осмотрел ее всю, и снова повторил: - красивая…
     - Может, хочешь меня трахнуть? – она засмеялась и, отодвинув назад стул, раздвинула ноги: - Ну так иди, повеселись! – она смеялась уже истерическим хохотом и не могла остановиться: - Иди, возьми меня! Наверное, с первого дня знакомства хотел меня, так сейчас самое время! Чего ж ты стесняешься? Бери, говорю! Я уже девушка свободная, и ни кому не нужная!
     - Успокойся!
     -Что ты смущаешься, сегодня я даю всем! Просто трахни меня!
     Я подошел к ней и со всей силы отвесил ей оплеуху. От удара она свалилась на пол, а я крикнул:
     - Заткнись дура! И хватит пить!
     - Все, Пашенька, все, извини, прости, пожалуйста…..
     - Настя, это ты прости меня.
     - Все правильно, со мной так и надо.
     Я помог ей подняться, развязал тесемки халата, запахнул его и снова завязал, после чего посадил девушку на стул и спросил:
     - Зачем ты меня позвала?
     - Паша, помоги мне уйти…….
    
    
    
    
     День пятый
    
    
    
     Алена
    
     - И все-таки этих причин недостаточно чтобы расставаться с жизнью.
     - Иногда хватает и одной причины.
     - Верно. Но у тебя, их много и ни одной веской. Жить надоело, только оттого, что она стала не интересной - не причина.
     - О, еще какая…
     - Объясни, пожалуйста.
     - Да с удовольствием…
     - С удовольствием, говоришь…
    
    
    
     Настя
    
     - То есть, как это уйти?
     - Только не играй со мной в непонималки, ты прекрасно знаешь, как, совсем. Из жизни.
     - Настя, ты что?
     - Ты удивлен? Не верю, Не поверю, потому что прекрасно знаю, что и ты считаешь это лучшим вариантом решения моей проблемы.
     - Настя, нет!
     - Паша, а не ты всех ли убеждал на семинаре, что всех ВИЧ инфицированных с самого начала, нужно было сажать в лагеря и держать под охраной? Не ты ли утверждал, что это было бы благом для общества, не ты ли говорил, что больные СПИДом убивают государство, как раковые клетки убивают человека? Это ведь твои слова!
     - Да, я это говорил… - я действительно это говорил на одном из семинаров посвященных профилактике ВИЧ – инфекции и СПИДа. Тогда мое выступление вызвало бурную дискуссию, но настоящий взрыв произошел тогда, когда я заявил, что наркоманы - основные разносчики инфекции, должны не просто сидеть в лагерях, а должны быть медленно усыплены. А наркоторговцы – расстреляны. Тогда, мне даже не дали обосновать свою точку зрения, сразу обвинив меня во всех грехах смертных, и грозя мне карами божьими. Моему директору задавали вопрос, как такой человек, с такими взглядами, может работать в психологическом отделе. Как он вообще помогает людям, а может его стоит убрать с такой ответственной работы? Его взгляды – взгляды человеконенавистника, фашиста. Упырь! Да как он посмел! Тот день на семинаре закончился всеобщим моим осуждением. Высказался каждый и каждый хотел пнуть меня ногой, каждый хотел отвесить мне хороших оплеух и навесить тумаков, и только один человек не сказал против меня ни единого слова. Настька слушала выступающих ораторов, а потом бросилась меня защищать. Но после семинара, когда мы шли к нашему офису, она мне заявила, что не согласна со мой по всем статьям.
     - А чего же ты меня защищала?
     - Тебе знакомо такое понятие, как профессиональная этика? Мы партнеры и всегда должны быть одним целым.
     - Эротично звучит. – Неудачно пошутил я и сразу пожалел об этом:
     - Дурак, я серьезно. Между собой мы можем гавкаться, как собаки, но мы делаем одно дело. Скажи, ты и вправду так думаешь, как говорил полчаса назад?
     - Да, поразмысли сама, профилактика ни к чему не приводит, нам только и остается, что пожинать плоды своей беспечности, а все из-за того, что не оценили угрозу, возможную катастрофу. Всегда, когда где-то вспыхивает эпидемия, вводится жесткий карантин. Так пусть Настенька, больные тифом или сибирской язвой, чумой, бродят из города в город, летают на самолетах, ведь мы не имеем права ограничивать переносчиков этих заболеваний в передвижении? Не имеем. Чем они отличаются от всех остальных людей? А ничем! Две руки, две ноги, голова на месте.
     - Ты перегибаешь?
     - Ни сколько, разница только в одном, все эти болезни убивают быстро и сразу, а ВИЧ – долго и медленно. Вот это единственная разница и профилактика не даст никакого результата, и не будет давать до тех пор, пока сам вирус не мутирует и не станет привычным и безопасным для человека, как сопли или ОРЗ. А пока болезнь распространяется, убивая все новых и новых людей, и каждый больной, как раковая клетка развивающаяся, растущая, а все вместе они опухоль, убивающая тело – наше с тобой общество, Настенька.
     - Я с тобой не согласна. Эти люди нуждаются в помощи.
     - Ну, еще бы, ты еще скажи, что наркоманы полноправные члены общества.
     - Скажу…
     Зайдя в офис, мы завершили спор на эту тему, так как там нас ждала работа.
     …А сейчас мы вдвоем в маленькой двухкомнатной квартире, Настя смотрит на меня и говорит:
     -Я тебе ничего особого не предлагаю, просто уничтожить одну маленькую раковую клетку, вот и все.
     - Ты отдаешь себе отчет….
     - Не переживай, я не так много выпила, чтобы не понимать, о чем говорю. Помоги мне умереть… Я тебя очень прошу. Ты ведь сам меня учил, еще в самом начале, еще, когда я была у тебя на практике, что бывают случаи, когда человеку надо дать умереть…
     - Я помню Настя…
     - Это тот самый случай, и ты знаешь, что я права…
     - Мне нечего тебе сказать….
     - Пашенька, мне просто нужна помощь, я уже все решила, понимаешь, решила. Я хочу умереть.
     Я молчал.
     - Это окончательное решение, я еще не знаю способ, но точно знаю, как я не хочу умирать.
     - Как?
     - Я не хочу вскрывать вены. Глупо, и не то, чтобы я крови боюсь, нет. Я ее столько навидалась. Просто после меня будут убирать, и не дай бог, кто-то еще заразиться. Так ты мне подскажешь способ, родной?
     В комнате, в которой уже очень давно никто не убирал, где пыль толстым слоем покрыла все, что только возможно повисла мертвая тишина, мы оба молчали, смотря друг другу в глаза. Она смотрела на меня, и умоляла, взглядом своим умоляла, помочь ей уйти, и я понимал, что не смогу ей отказать. Не смогу сказать нет девушке, которая бок о бок проработала со мной несколько лет, вместе со мной возвращала к жизни самоубийц, работала с жертвами изнасилований, составляла психологические профили преступников. Не смогу отказать девушке, которая, с ментами, полгода охотилась на подофила и вычислила его из десятка возможных подозреваемых, а потом вместе со следаком расколола его по всем статьям. Я не смогу отказать ей потому, что она наравне со мной работала и с резавшими вены, и лезшими в петлю, для всех для них она находила новый смысл, новую жизнь, вот только для нее жизни совсем не осталось…..
     - Мне некого больше попросить…
     Я пошел на кухню, вымыл чашку, вернулся в комнату, налил водки, и сев на пустующий стул нарушил молчание:
     - Выпьем?
    
    
    
    
     День седьмой
    
    
    
     Алена
    
     -Мне совершенно не важно, как это произойдет. Абсолютно. После, мне будет все равно, но сейчас ты увидишь, что я ясновидящая, ты сможешь в этом убедиться, когда меня не будет.
     - Это что-то новенькое.
     - Я все знаю заранее. Меня положат в шикарный гроб. Нет, сначала оденут в красивое цвета морской волны платье, а потом положат в шикарный гроб. Почему шикарный? Ну, как же, мой папик и здесь не ударит лицом в грязь, он закажет мне самый дорогой из дорогих, из красного дерева, а мама положит мне мои любимые бриллианты… Будет много цветов, белые розы наверное, подруги – суки прольют для приличия пару слезинок, Скажут, что я ненормальная… Вот такой меня и запомнят...
     - Сколько раз ты рассказывала эту историю?
     - Не знаю, но так и будет.
     - Только за одну неделю я слышу эту фантазию девятый раз, кстати, а ты не хочешь узнать, что будет до этого?
    
    
    
    
     Настя
    
    
     - Ты понимаешь, что это черта, через которую трудно переступить.
     - А мне самой тяжело, я трусиха, мне одной страшно. И как жить дальше? Я не хочу. Не говори мне сейчас «нет», подумай, отнесись к этому, как к издержкам нашей проклятой профессии. Представь себе, что не я это тебя попросила, а какая-то посторонняя клиентка. Помоги мне спастись. Это моя последняя просьба.
     - Я не смогу.
     - Ты? Ты сможешь! Прекрасная возможность на практике подтвердить свои идеи! Или тебе слабо?
     - Не надо меня брать на «слабо», терпеть этого не могу, детский сад, и только.
     - Ну, правильно, одно дело рассуждать с умным видом, другое, сделать то, что говоришь. Да и ты отказываешься ради приличия, ради успокоения своей собственной совести. Но ведь именно ты меня всегда учил, что ни мораль не нравственность не может быть критерием наших поступков, что это все мерзкая химера, придуманная философами – дилетантами, что эта муть не имеет никакого отношения к жизни. Ты сам мне говорил, что только собственная совесть есть наш высший закон. Сколько копий было сломано по этому вопросу, и жизнь показала твою правоту. Сделай так, как подсказывает тебе твоя совесть. Не дай мне мучаться дальше.
     - Не говори чепуху.
     - Да какая уж тут чепуха, Паша, всего лишь маленькое одолжение для умирающего человека.
     - Настя…
     - А кого мне еще попросить? – закричала она во весь голос. – Кого? Нет никого, кто знал бы меня лучше, чем ты, и нет никого, кто знал бы тебя, лучше, чем я. Мы столько лет вместе работали. Я прошу тебя, пожалуйста!
     - Ты считаешь, я способен на убийство?
     - Не морализируй, ты циничная сволочь, тебе это не идет, на убийство нет, но только ты умеешь спасать.
     - Это грех.
     - Это кто же тут заговорил о греховности, душе и Боге? Не вспоминай его, понял! Не в наших это правилах, хотя когда необходимо мы его призывали на помощь, но черт с ним, он обошел меня стороной, хотя решила помогать больным наркоманией. Будь они все прокляты, ублюдки! Твари! Скоты! – Настя ругалась, грубо и грязно и каждое свое слово сопровождала ударом маленького кулачка по столу. В какой-то момент я перехватил ее руку и прижал к столешнице.
     - Какое сегодня число?
     - А? Какое? Да не сбивай ты меня!
     - Остынь!
     - Скоро совсем остыну….. Поможешь?
     - Налей.
     В моей чашке забулькала водка. А я смотрел на девушку сидящую напротив и спрашивал себя: за что ей такое наказание? Ведь никому не сделала зла, спасла столько жизней, помогла стольким людям…. Одна клиентка в благодарность, назвала ее именем свою родившуюся дочь, За что, за какие такие грехи на нее свалилось это несчастье? Где, в каком месте и чем был занят Парень там, на Верху, когда нарики втыкали в нее свои шприцы, наградив ее целым букетом заболеваний….
     Глядя на Настю, я ненавидел нашу работу, ненавидел жизнь, которой мы живем, ненавидел государство, в котором мы обитаем. Так как одни от безысходности лезли в петлю, другие, раз за разом вскрывали вены, причем все время поперек, раз за разом – поперек, и только самые отчаянные, те, кто по настоящему решил уйти и плюнуть Богу в душу вскрывали себя вдоль: от кисти к локтю, глубоко и на всю длину. Чтобы кровь фонтаном, чтобы зашить не смогли. Другие прыгали с мостов или кидались под поезд, и на них, на всех не находилось ни копеечки, ничего. Где было это проклятое государство, когда мать двоих детей осталась без работы и от голодухи и невозможности оплачивать квартиру, бросилась из окна седьмого этажа? Где было государство, когда уволенный со службы офицер пустил себе пулю в висок, так как не нашел себя в гражданской жизни. Увидевшая труп мужа жена сошла с ума... Где было это государство, когда на реабилитацию девочки изуродованной одноклассницами только за то, что в пятнадцать лет она была еще девственницей, нашлось только Настино терпение и забота…. Где были все эти морализаторы, когда корейский мальчик и русская девочка сделали свой последний шаг в пустоту, с крыши девятого этажа, только потому, что, по мнению ее родителей, встречаться нужно только с русским…
     Но вот позаботиться о наркоманах, об этих тварях, деньги нашлись. Пример надо брать с цивилизованных стран, понимаешь. Надо им шприцы раздавать, а в придачу к ним презервативы и бинты, и все что бы было стерильно. Использованный шприц сдаешь – новый получаешь, я тогда еще спросил: «А презервативы, использованные они тоже будут сдавать?»
     И Настенька, дорогой мой человек, хорошая моя девочка, взяла на себя эту роль. И как я ее не отговаривал, сколько между нами было разговоров по этому поводу, как я не убеждал, что этого делать нельзя, ничего не помогало. Значит плохо убеждал! Идиот!
     А через некоторое время и точку определили, где будет происходить обмен шприцов. Только вся эта благотворительность работала не долго, не более месяца. До тех самых пор, пока наркоманы не решили, что Настенька, должна в придачу к шприцам, еще и ширку давать. И тоже бесплатно. Вот тогда они и покуролесили….. Мент, кто должен был ее сопровождать, где-то задержался, за что был в последствии избит своими коллегами и, уволен. А Настя начала работать одна. И наркоманы вместо того, чтобы обменивать шприцы этими же самыми шприцами ее начали обкалывать, долго, жестоко, методично. Трое держат, а один набирает у себя немного крови, совсем чуть-чуть и в Настю - один раз, второй, третий, десятый….
     - Не подходите ко мне!!!! Не подходите!!! Все вон! – кричала она, когда появилась в дверях нашего офиса, избитая, окровавленная, в разорванном платье…
     - Что случилось? – был единственный вопрос, который задавали все коллеги.
     - Скорую вызовите, и идите нахер! Не приближайтесь! Паша, иди ко мне! Я сказала, скорую, скорую, вашу мать!!! - Настя с трудом прошла в комнату для консультаций, я хотел ее поддержать, но она так цыкнула на меня, что я впервые испугался. А когда я заглянул в ее глаза, меня охватил ужас: они были пусты, холодны и безжизненны. Настя сползла по стене на пол и сказала:
     - Там в моей сумочке лежат ключи от квартиры…
     - Да что случилось, Настюха?
     - Нет больше Настюхи, сдохну, я Паша…
     - Что случилось?
     - Меня наркоманы, шприцами…..
     - Что!!!!!!! Порву ублюдков!!!!!!!!! – я рванул из комнаты, но Настя остановила меня: - Стой! Стой! Помоги мне, я прошу тебя, помоги….Эти твари никуда не денутся, помоги…. – говорила она сквозь рыдания..
     Я опустился напротив нее на пол и тут увидел в дверях столпившихся коллег.
     - Пошли вон! Вон, я сказал! – И вскочив, захлопнул дверь.
     - Там в моей сумочке ключи от квартиры, пожалуйста, сейчас пойди туда, собери все вещи моего парня в сумки, и принеси сюда, потом позвонишь ему, пусть здесь их заберет и проваливает. В общем…. В общем… Не будет у меня свадьбы…. – и тут ее прорвало. Она не плакала, не рыдала - выла во весь голос, проклиная себя, меня, жизнь, профессию, родителей, все, и всех….
    
    
    
    
     День десятый
    
    
    
    
     Алена
    
     - А ты уже сочинила эпитафию?
     - Какую?
     - Ну, ту, что будет выбита на памятнике,…
     - А это… Да, у меня есть несколько вариантов, поможешь выбрать?
     - Ну что ж, рассказывай, как ты это себе представляешь?
    
    
    
    
     Настя
    
     - Я должен подумать….
     - Да чего тут думать! Когда ты с двадцатого этажа снимал семнадцатилетнего парнишку ты много не думал. Кстати, ты тогда такой спектакль разыграл, даже я поверила. Додумался тоже - страх разыграть. Играл так, что парнишка решил тебе помочь сойти вниз…
     - Я не играл, Настена.
     - В смысле?
     - Я действительно боюсь высоты. Просто я использовал свой страх…. К тому же тогда я спасал человека, то, что ты предлагаешь….
     - … тоже спасение, Паша, спасение. А я всегда думала, что ты там на крыше играл. А тогда, с самосоженцем?
     - А что?
     - Ты не боялся сгореть вместе с ним?
     -Вероятность была, только его глаза хотели жить, понимаешь. Я когда посмотрел в них, сразу понял, что он хочет, чтобы его остановили. Остальное было делом техники…
     - Ты помнишь, я работала с мальчиком – жертвой педофила?
     - Да.
     - У меня была его мать.
     - Это когда?
     - Ты как раз уезжал в район на консультацию. Мы встретились, и она мне исповедовалась. Не священнику, этому алкашу, а мне молоденькой девчонке. Так вот она убила этого подонка.
     - Педофила?
     - Да.
     - Каким образом?
     - Она заплатила, чтобы в тюрьме его кастрировали и повесили. Кстати вешаться я тоже не хочу.
     - Настя…
     - Я серьезно. Выпьем еще?
     - Хватит.
     - А я выпью.
     Я взял бутылку и налил ей совсем немного.
     - Лей больше!
     В ее стакане снова забулькала водка.
     - Паша, а чего это «подвешенный» перестал к тебе ходить?
     - Ты имеешь в виду директора службы знакомств?
     - Его.
     - Так там проблема уже решена.
     - Каким образом ты его «сделал»? – Настя одним глотком выпила налитое, и занюхала рукавом своего халата.
     - Помнишь, у меня появлялась клиентка, которая интересовалась, нормально ли то, что она из своего мужа хочет сделать раба?
     - Ну?
     - Баранки гну! У нее теперь два раба. Сейчас наш «подвешенный» у нее в рабах и служит. И главное хорошо служит, так как только за примерное поведение она его подвешивает доводя таким образом до оргазма.
     - Фу как противно!
     - Водка?
     - То чем мы занимались. Мерзость. Как только тебя жена терпит? – Настя впервые за сегодняшний день улыбнулась.
     - Привыкла уже, твой же Вовка тебя терпел. – Улыбнулся я в ответ.
     - Не напоминай мне о нем. Его больше нет. И спасибо тебе большое, что поговорил с ним, я бы не смогла ему все сказать. А так, в больнице, мне было проще, когда он пришел. Спасибо.
     - Не благодари. Это было не легко.
     - С меня, Паша, и родителей хватило. Слава Богу, мы не общаемся. Отец, правда, запил, мать пытается приходить, но я ее не впускаю. Плачет под дверью, умоляет, а я сижу с этой стороны и тоже плачу, а что мне делать, брателло? Ты единственная моя связь с этим говенным миром. Ладно, иди, давай, тебе еще на работу.
     - Я отменил все консультации…
     - Все равно, иди, я хочу побыть одна. Уходи!
     Я встал, попытался ее поцеловать на прощание, но Настя меня оттолкнула сказав:
     - Бросай эту дурацкую привычку.
     Я спускался по лестнице и вспомнил, как ее парень – Володя, вечно был недоволен, видя, как мы с Настей целуемся, при встречах и прощаниях. В его глазах эти невинные поцелуи были маленькой изменой. Мы редко проводили вместе свободное время. Когда круглыми сутками трешься, бок о бок на работе, когда на консультациях взаимопонимание достигает той высшей точки, что уже не нужны слова, когда хватает взгляда, кивка головы, жеста, движения, надо друг от друга отдыхать. Но каждое утро Володя завозил свою девушку на работу, говорил всем «здрасьте», недовольно морщился, видя «наше» приветствие и исчезал в дверях, чтобы поехать к себе в банк. Бедный мальчик... Тяжелый между нами был разговор. После был еще один, но все по порядку… Я сделал все, как и просила Настена, собрал все его вещи, даже бритву и гель для бритья кинул в сумку.
     - Володя, привет! - звонил я уже с работы. Начальница всех разогнала к чертовой матери, сидела на своем телефоне, общаясь с ментами, звонила в вышестоящие инстанции, и поливала матом всех, кого было возможно. В этот момент для нее не существовало ни субординации, ни авторитетов…
     - Паша ты что ли? Чего звонишь?
     - Нам надо встретиться – как можно спокойней сказал я.
     - После работы, я за Настей заеду, тогда и поговорим.
     - Нет, Вова, ты не понял, нам надо сейчас поговорить и очень срочно.
     - Что-то с Настей?
     - Да. – С трудом выдавил я из себя после долгой, гнетущей паузы, - приезжай к нам.
     - Что случилось? - орал он в трубку, но я уже отключил телефон.
     Пока мы разговаривали, шефиня стояла под дверьми держа наготове початую бутылку водки и успокоительное. Мы все прекрасно знали, что не сейчас, а через несколько месяцев у нашей коллеги выявят, и ВИЧ и гепатит и еще что ни будь. Володе нужно было уходить, так хотела Настя и выбора у него не было, никакого.
     Каков между нами был разговор? Лучше не вспоминать. Володя орал и метался по кабинету как сорвавшейся с цепи бешенный пес. Я был олицетворением вселенского зла, и вся его боль вывалилась на меня в полной мере. Когда он выбежал из офиса и умчался в больницу, нарушая на своем Фольксвагене все мыслеммые и немыслимые правила дорожного движения, в комнате консультаций был полный разгром. Журнальный столик представлял собой груду щепок, кресла были перевернуты, картина, висевшая на стене, была разодрана в клочья, а я потирал ушибленную челюсть и восстанавливал дыхание после сильного удара кулаком в солнечное сплетение.
     - Может, выпьем? – директриса заглянула в кабинет.
     Я посмотрел на нее, на бутылку в ее руках, и ощутил, что мне плохо. Пустота окружала меня со всех сторон, а чувство потери мерзкой, скользкой змеей скручивало мне душу, не давая не вдохнуть, не выдохнуть.
     - Да что же сегодня за день такой? – заорал я и, опустившись на пол, заплакал, от внезапно накатившего на меня одиночества. Все вокруг перестало обладать каким - либо смыслом, перестало быть значимым и весомым… Я физически ощущал, как я теряю не коллегу, не напарника, а очень хорошего друга, к которому так сильно привязался. А теперь все будет иначе. Все будет не так, все будет… без нее….
     - Да будь оно все проклято!!!!!!!!! – орал я и не мог наораться…. – Проклято!!!!!! Проклято!! Проклято!!!!
     А через неделю по городу поползли слухи, что милиция на наркоманской квартире нашла семь трупов. Все убитые были наркоманами. А следующим вечером на «наркоманском пятачке» были застрелены трое, причем звука выстрелов никто не слышал. Вот были они: один продавал наркотики, двое покупали, и вот их не стало: упали замертво. Один видно пытался убежать, но его добили еще парой выстрелов. А через пару дней опять наркоманов порешили, а еще через день пристрелили четверых торговцев наркотой. Одного прямо в квартире, другого в гараже, а еще двух на их «точках». В городе завелся уборщик.
     А у нас в офисе раздался телефонный звонок. Директриса позвала меня к телефону, и еще через пару минут я шел в «ментовское кафе» «Уют» на встречу с офицером убойного отдела.
     - Мы прекрасно знаем, что это Володька за Настену мстит. Ты бы не мог с ним поговорить? – спрашивал меня офицер.
     - Зачем? Он ведь делает полезную работу. Да и не станет он никого слушать – сразу пристрелит.
     -. Но мы не можем долго на это закрывать глаза, сам понимаешь. Если убийства будут продолжаться, то все списывать на разборки между наркоторговцами нам не удастся. Поговори с ним, мы не хотим его арестовывать, мы не хотим, чтобы он попался. У нас уже есть сигналы, которые твердо указывают именно на него, но сам пойми, Настька не чужой нам человек, ей и так плохо, какого ей будет, если Вовка сядет? Пожалуйста, поговори с ним.
     - Хорошо.
     - Только чем быстрее, тем лучше, а мы всех этих жмуров спишем на местные разборки, заодно и сами пошмаляем подонков. Кстати, те суки, что Настю…. В общем, их уже нет.
     - Вы что сами?
     - Нет, Володька их порешил.
     - А откуда он узнал, что это именно они?
     - Настя, наверное, сказала. Кстати о Насте. Как она там?
     - Хреново, как может быть?
     - Паша, тут такое дело… У нее нет шансов… Как бы это сказать… В общем трое были в списках ВИЧ-инфицированных. Результатов можно не ждать, тут все и так понятно. Ты, это, того, с Володей поговори…
     - Хорошо. Сделаю, правда не думаю, что он захочет меня видеть. Может, вдвоем к нему на работу, зайдем?
     - Да ты что, парень с катушек слетел, еще увидит нас двоих, достанет пушку и пошмаляет всех, кстати, он ее за пару косарей вместе с глушаком на Южном Берегу приобрел, мы даже знаем у кого. Все давай, я побежал, а ты сегодня поговори…
     Наш разговор с Владимиром закончился только следующим вечером…. Еще через пару дней Владимир уехал. В городе снова стало тихо…..
    
     ….- Ну, как она там? – спросила меня директриса, когда я вернулся в офис.
     - Сама все знаешь…. Выпить дай.
     - Коньяк, водка, вино?
     - По хрену, напиться хочу…..
    
    
     День пятнадцатый
    
    
    
    
     Алена
    
     - Ты же понимаешь, что это не игрушки, что жизнь дается один раз…
     - Не грузи меня. Я так хочу.
     - Ты уверена?
     - Абсолютно.
     - Это твое окончательное решение?
     - Да. Значит, ты мне поможешь?
     - При одном условии, ты будешь делать все, что я говорю…
     - Я согласна!
    
    
    
    
     Настя
    
     За дверью раздавались соловьиные трели нажимаемого мною звонка. Я звонил уже несколько минут, но никто не открывал. И только, когда я уже повернулся, чтобы уйти, за дверью обитой с двух сторон дерматином послышался голос:
     - Кто?
     - Кто, кто, дед Пихто, открывай, это я пришел.
     - Пашка ты что ли?
     - Ну да! Открывай!
     Щелкнули открываемые замки, и дверь отворилась. Из-за двери выглядывала Настя. Черты ее лица обострились, глаза запали глубоко в глазницы, лицо вытянулось, а кожа высохла. А может, мне это просто показалось? Я не заходил к ней уже очень долго.
     - Проходи. – Сказала хозяйка квартиры и заперла за мной дверь. – Чего приперся?
     - А что, ты уже не рада меня видеть?
     - Нет. Я никого не хочу видеть и ты не исключение. Говори, зачем пришел и проваливай!
     - Настя, я тебя не узнаю.
     - Это я тебя не узнаю! – Настя скрестила на груди руки и облокотилась на стенку коридора обклеенной давно выцветшими обоями.
     - Почему это не узнаешь?
     - Да потому и не узнаю, что ты трус!
     - Мы будем ругаться в коридоре или все-таки можно пройти?
     - Если ты пришел пожалеть меня, то проваливай, жалость мне не нужна.
     - Да знаю я, знаю, – я снял с плеча рюкзак и поставил его на пол. – Значит, не хочешь разговаривать?
     - О чем? О чем с тобой говорить? Ты ведь меня уже списал давно, нашел себе новую девочку – практиканточку, ее учишь всяким штучкам- дрючкам. - Настя скривила рот в презрительной усмешке. – Что не права?
     - Именно в этом вопросе ты хочешь быть правой?
     - Вот только не начинай, не надо. Я сама так могу! Ясно!
     - Ты чего завелась с полуоборота? Я к тебе пришел посидеть, поговорить, рассказать новости, а ты на меня орешь!
     - Из новостей меня может интересовать только одна, каким образом мне быстрее умереть.
     - Так, короче… - я поднял рюкзак и, не разуваясь, пошел в комнату.
     - Я тебя не приглашала!
     - А я тебя и не спрашивал. – Убрав с кресла скомканное покрывало, я кинул его на диван, где уже была небольшая подушка и старое верблюжье одеяло, а затем я плюхнулся в кресло, кинув у своих ног рюкзак, потом снова поднялся, расстегнул куртку, снял, и отдал Насте.
     - Иди, повесь. У меня есть разговор.
     - Если ты пришел меня отговаривать, - ультимативно заявила Настена, идя в коридор, а оттуда на кухню, - то бесполезно. Чай будешь? А может водки?
     - От чая не откажусь.
     - Что, сегодня еще работаешь? – Настя гремела на куне чайником, ставя его на газовую плиту.
     - Да, еще две консультации. Одна была с молоденькой девочкой – хочет на тот свет раньше времени, одна консультация с семейной парой и потом проблемы личностного роста.
     - А у этой дурочки с головой все в порядке? – Настя вернулась в комнату с подносом, на котором были две чашки с дымящимся чаем. Я достал из рюкзака коробку печенья и положил на стол.
     - Какие же мы циники, Настя. У человека суицидальные намерения, а ты вот так!
     - Садись к столу, - пригласила Настя, - а как же иначе? Так что она выкобенивается?
     - Депрессия от ничего неделания, я бы так сказал. Молода, красива, ни в чем не нуждается, скучно ей стало жить.
     - Уже наметил план терапии?
     - Да, на днях она у меня жить захочет, каждой своей клеточкой.
     - Ну и правильно. Сколько ей лет?
     - Двадцать три.
     - На несколько лет моложе меня, только вот я, каждой своей клеткой умереть хочу, и причины тебе известны. Паша, мне ужасно больно, одиноко и страшно. Днем еще как-то нормально, терпимо, то телевизор включишь, то просто лежишь в потолок смотришь. Думаю ни о чем, но за окном, за этой тонкой, почти невидимой перегородкой - жизнь, а у меня сплошное медленное умирание. У меня даже кактусы начали умирать. Страшнее становится под вечер и не оттого, что устала, а потому что наступает ночь, и снова возвратятся кошмары. Я даже свет не выключаю. Начала панически бояться темноты. Так и сижу всю ночь, укутавшись в одеяло. Я прямо физически ощущаю, как болезнь распространяется по моему телу, как вместе с кровью отравляет все мои органы. Они еще работают по старой, выработанной годами привычке, но скоро начнут давать сбои, начнутся проблемы, я буду чаще болеть, а потом загнусь. Не хочется всего этого, понимаешь? Мне так страшно, так страшно. Сколько раз я работала со страхами и у детей и у взрослых, а вот с собой ничего поделать не могу. Боюсь. На меня ничего не подействует, потому что знаю, как это работает. Ужасно сидеть и чувствовать, как ты умираешь. Лучше уж сразу. Паша…
     - Что?
     - Я снова делала тест.
     - Я в курсе.
     - Откуда?
     - Я был в центре и просил при мне провести анализы, потом их там же сравнили с предыдущими результатами.
     - Ну что убедился? Я ходячая смерть, дружище и держись от меня подальше. Я так поняла, ты наплевал на мою просьбу о помощи? Сбежал? Струсил?
     - Нет. Все это время, дорогая, я занимался только тобой.
     - Именно поэтому тебя не было в городе?
     - Откуда ты знаешь?
     - Наша директор приходила, приносила мне продукты, сказала.
     «Еще бы не сказала, если я лично ее об этом просил» - подумал я, а сам пригубил уже чуть-чуть остывший чай.
     - Так зачем ездил?
     - Консультировался по поводу твоего лечения.
     - Брось, какое лечение? Ты еще веришь в эти сказки о достижениях современной медицины? Миллиарды долларов ухлопали, а лекарства так нет, и не будет.
     - Ну почему, я кое-что тебе привез.
     - Просто продлить жизнь? Чтобы мучатся, каждый день, нося в себе эту заразу? Ты что сдурел? Мне такое не подходит! – Настена закрутила головой из стороны в сторону. Даже и не надейся. Я мучатся, не собираюсь.
     - Настя… милая моя девочка…. – начал я, - пойми, дорогой мой человечек, что, то, о чем ты просишь не так просто.
     - Я сама не смогу, я думала над этим. Понимаешь, не смогу. Я очень тебя прошу. Ты столько раз помогал мне, помоги мне и сейчас.
     - Я думаю, Настя. Думаю…
     - И как долго ты будешь думать?
     - Поставь себя на мое место. Тебе было бы легко принять такое решение?
     - Нет. Я тебя понимаю, но не дай мне гнить, не дай разрушаться…
     Я молчал и смотрел на свою умирающую коллегу. Чай был забыт, время остановилось. Я смотрел в ее страдающие глаза и задавал себе вопрос, сможет ли меня кто-то простить за то, что я сделаю, смогу ли я себя простить, смогу ли дальше жить с пониманием того, что убил человека. Пусть и безнадежно больного, умирающего, но убил…. И ведь никто и никогда не сможет понять меня. Выслушают, сделают сочувственное лицо, скажут проникновенные слова и… и, все. А дальше вот так, как Настька сидеть по ночам, и задавать себе вечный и глупый вопрос: «а если бы?». И боль останется навсегда внутри и потеря…. Нет, просто надо видеть ее глаза.
     - Паша, что ты говоришь?
     - Извини, я задумался.
     - Нет, ты что-то прошептал.
     - А? Я вспомнил твои стихи:
    
     Все бросить, уйти, позабыть…
     В каплях дождя раствориться….
     Лицо водою омыть
     И снова на свет появиться…..
    
     - Нашел, что вспомнить, просто я тогда медитацией увлекалась. Вон в шкафу несколько тетрадей моих стихов, кстати, заберешь? – Настя встала и пошла к книжному шкафу, среди книг нашла три общие тетради, - будет тебе на память. – Настя размахнулась и кинула тетради на кресло, но одна тетрадь недолетала и плюхнулась на пол.
     - Черт с ней. Чай остыл. Подогреть еще?
     - Сиди, я сам сделаю. – Я взял чайник и пошел на кухню. Там весь кухонный стол был завален окурками, валялись пустые пачки из-под сигарет. Набирая воду в чайник, я крикнул:
     - Ты не слишком много куришь?
     - Нет, нормально, - Настя подошла, и встала в дверях кухни, опершись на косяк двери. – Я когда курю, открываю настежь окно и думаю, может мне бросится из окна? Паша, может мне из окна броситься?
     - Есть другие способы. Ты их знаешь не хуже меня.
     - Давай об этом поговорим. Выберем мне наилучший способ, я подготовлюсь и тогда…
     - Сегодня я не готов к этому разговору. Мы обязательно об этом поговорим, когда я скажу, что готов тебе помочь уйти, договорились?
     - А что мне делать все это время?
     - Пить лекарство. – Как можно спокойнее сказал я.
     - Какое еще лекарство?
     - То, что я тебе привез.
     - Не буду я ничего пить.
     - Тогда я больше не приду. Вообще. – Я посмотрел на девушку и сказал еще раз: - Вообще.
     Наши глаза встретились. Через минуту Настя сказала:
     - Хорошо, что там за лекарства?
     - Таблетки. Я пока закончу с чайником, а ты возьми в рюкзаке. Там есть подробное описание, почитай. Иди.
     Настя удалилась, а я остался на кухне, смотрел, как нагревается полуторалитровый чайник красного цвета с белым горошком. Меня вдруг заинтересовало, а, сколько всего горошков? Я подошел к плите, посчитал, оказалось восемь, я пересчитал еще раз, медленно и снова оказалось восемь. Чайник закипал, выдавая голосистые серенады, и я сделал огонь поменьше, так как хотел, чтобы Настена, сама, без моей помощи разобралась в бумагах. Если у нее не будет лишних вопросов, то все пройдет нормально. Я прекрасно знал, о чем написано на семи страницах под логотипом Московского Центра по борьбе со СПИДом. Телефоны, факсы…. Умные слова в самом начале, а далее текст о применении новых экспериментальных лекарств «Атрипалан» и «Иммунат 9 +». И дальше результаты применения на ранних стадиях обнаружения инфекции. Расписаны курсы лечения: Пять дней по десять таблеток после еды…. Рекомендуется обильное питье…. Возможные побочные эффекты: сильная потливость, сонливость, в крайних случаях рвота. В некоторых случаях у женщин наблюдается сбой менструального цикла. Потом применяется препарат «Иммунат 9 +». И так же расписана схема лечения: : первый день две таблетки утром и вечером, второй день три таблетки и так по возрастающей до десяти таблеток в день, предварительно приняв пищу. Через день начинаем прием препарата по убывающей. Таблетки рекомендуется запивать молоком…..
     Я знал наизусть, весь текст, так как сам его составлял, и готов был ответить на любые вопросы Насти. А еще в рюкзаке Настя нашла три больших пластмассовых баночки, на которых были соответствующие названия.
     - А чего коробки с лекарством открыты?
     - Так я и открыл, должен же я знать, что тебе везу.
     - Ты скоро там?
     - Уже иду! – Я снял с плиты, наконец-то, закипевший чайник, обмотал горячую ручку кухонным полотенцем и пошел в комнату. Настя разложила таблетки на столе и внимательно их разглядывала.
     - Ты действительно считаешь, что они задерживают развитие инфекции, стабилизируют иммунную систему?
     - У меня нет оснований не доверять профессорам.
     Настя взяла зеленую таблеточку из банки с надписью «Атрипалан», покрутила ее перед глазами, посмотрела на меня, снова на таблетку и сказала:
     - Что-то они мне барбитураты напоминают…
     Я чуть не поперхнулся чаем, но все-таки спокойно сказал:
     - И мне. Ну, так давай выкинем, но тогда я не знаю, что тебе предложить…- Я сделал еще один глоток и посмотрел на Настю.
     - Ладно, уж. Давай начнем.
     - Когда? – задал я вопрос.
     - А прямо сейчас – ответила Настя, с вызовом глядя на меня. Она смотрела долго, внимательно, изучающее, но я выдержал ее взгляд и сказал:
     - Хорошо. Отсчитай десять штук и запей чаем.
     - Принеси лучше стакан прохладной воды.
     Когда я вернулся, десять таблеток были разложены рядком перед молоденькой девушкой. Она с улыбкой приняла чашку и начала пить таблетки, после каждой, говоря ее номер:
     - …Вторая…. Седьмая…. Девятая…. Десятая. – Закончив, Настя поставила стакан на стол и сказала.
     - Спасибо, Паша, а теперь можешь оставить меня одну?
     - В смысле?
     - Ну, если я проблююсь тебе будет неприятно.
     - Лучше приляг.
     - Сейчас уберу со стола, а ты иди, иди. Я сказала, не мешай. Да, и ключи возьми, там, на зеркале, а то трезвонишь постоянно.
     - Хорошо, – я пошел в коридор, надел куртку, и уже открыл дверь, когда услышал:
     - Паша!
     - Что?
     - Ты очень хороший друг! Иди!
     Я захлопнул за собой дверь и через пару минут оказался во дворе многоэтажного дома.
     «Вот ты и стал убийцей, хороший друг…» - сказал я вслух самому себе и ничего не почувствовал…..
    
    
    
     День двадцать первый
    
    
    
    
    
     Настя
    
     … хотела написать длинное письмо, но почему-то мысли скачут с одной на другую. Так многое хотелось сказать, наверное, потому, что в последний раз, а, по сути, сказать нечего. Пустота и никакого страха… Безразличие…
     Хотя… Да ладно, сам все знаешь… Спасибо тебе…
     Что тебе еще сказать? Не хочется быть банальной, не хочется писать заумно, но все что напишу, будет не то, что думаю, чувствую... Поэтому просто…
     Просто живи. Прощай.
    
    
    
    
     Алена
    
    
     - Куда мы приехали?
     - А разве не видно? Это городской морг. – Я крепко держал руку девушки, а сам несколько раз нажал на звонок. – На протяжении многих встреч и наших бесед, ты не раз говорила, что хочешь лежать в гробу, в красивом платье, так зачем же это дело оттягивать, зачем все время разговаривать, я обещал тебе помочь, я помогу, тебе, остался только пустяк.
     -Какой?
     – Выполнить свое обещание: умереть.
     Дверь открылась и на пороге появилась женщина в белом халате, средних лет с бесцветным, ничего не выражающим лицом, посмотрела на нас и сказала:
     - Проходите, вас ждут.
     - Спасибо! – сказал я, переступил порог и дернул за собой девушку.
     - Вам в третий зал, - услышал я сзади и, увидев табличку «Зал №3», толкнул дверь рукой.
     В нос шибануло резким запахом, смесью каких то препаратов, но я не обратил на это внимания.
     - Кого разделываем, Михалыч? - Спросил я у патологоанатома, который вместе с помощником стояли над распанаханым трупом. Зрелище было противное, еще и потому, что у трупа уже давно был раскроен череп и надрезано горло. Девушке, которую я тащил за собой, стало плохо. Я бы и сам упал в обморок, но дело есть дело! Эмоции и чувства на потом! Я подхватил девчонку и хорошенько потрепал ее по щекам, чтобы она пришла в себя. Когда она открыла глаза, и еще не до конца придя в сознание, огляделась вокруг, то увидела белые стены до половины, покрытые кафелем, противного салатного цвета, несколько плакатов, пару стеклянных шкафов, какие-то огромные бутыли, трубки, садистский блеск инструментов… труп, который потрошили два дядьки в белых халатах, поверх которых были накинуты фартуки неопределенно-грязного цвета, кафельный пол… Девушка снова готова была потерять сознание, но я дал ей пару пощечин, развернул ее лицом к столу, одной рукой схватил за волосы, а другой крепко обнял вокруг талии
     - Кто на столе Михалыч?
     - Да вот бандюгана на перо поставили. А вы девушка не стесняйтесь, проходите поближе – обратился Михалыч к моей клиентке, - сейчас мы с ним закончим, а там и ваша очередь.
     «Ну, молодец, играет, как по нотам» - подумал я, а сам потащил девушку к столу.
     Она хотела вырваться, но я крепко ее держал. И чтобы не рассусоливать, я просто поднял ее и перенес несколько шагов.
     - Ну, же, ну же, самое интересное пропустим, - говорил я, - посмотри, сейчас они будут резать брюшину. Нет, ты не закрывай глаза, не бледней, внимательно смотри. Смотри, как скальпель разрезает человеческую плоть... Ты ведь этого хотела, правда? – Девушка, не смотря на то, что я крепко держал ее за волосы мотала головой из стороны в сторону, что, по-видимому, означало «нет», но я продолжал говорить:
     - А как же лежать в гробу из красного дерева в платье цвета морской волны? Как же цветы и плачущие подруги? Смотри! – заорал я, и сразу же сменил тон, - без этого невозможно, никак не возможно, - уговаривал я девушку, а в это время скальпель погрузился в тело умершего, и уверенная рука патологоанатома повела его вниз, разрезая брюхо, до самого лобка. Девушку начало мутить, я снова треснул ее по щекам. Опять схватил и заставил смотреть на уже разделанный труп.
     - Ну что. Ты еще хочешь умереть? – задал я вопрос шепотом, но это прозвучало так резко и так пугающее, что девушка дернулась со всей силы и впервые за это время сказала, как выдохнула:
     - Нет!
     - Поздно, ты же обещала! Обещала, я спрашиваю? – Так же тихо спрашивал я, и затем сразу крикнул: - Отвечай!
     - Я… Я…. Я…
     - Не понимаю! Ты еще хочешь умереть? – Я с силой наклонил девушку, прямо к распанаханой брюшине и, наклонившись вместе с ней, сказал, жестко, тоном, не терпящим возражений:
     - Видишь, что будет с твоим красивым и прекрасным телом, когда ты воткнешь в себя скальпель? Видишь? И как бы ты не хотела умереть, как бы ты не захотела расстаться с жизнью, все равно ты попадешь голой на этот холодный, ледяной стол, понимаешь, все равно! Смотри! Смотри! Смотри! Повесишься ты, или сиганешь из окна, вскроешься в ванной или же отравишься, ты будешь лежать здесь, и тебя будут так же потрошить, понимаешь? - Я резко убрал ее голову назад и совершенно другим голосом спросил: - Ну что буднем заканчивать?
     - Нет! Нет! Нет! – во все горло заорала девушка, - Нет! Пустите меня! Я не хочу!
     - Я резко ослабил захват, и девчонка от неожиданности, и потери равновесия сползла на холодный кафельный пол и тут она схватила меня за штанины и начала дергать в такт своим словам:
     - Я не хочу! Я не хочу!
     - Меня не интересует, что ты не хочешь! - Крикнул я сверху, и тут же тихим голосом добавил – возьми скальпель.
     - Я не хочу!!!! Пустите меня отсюда, - заорала она.
     - А меня не интересует, что ты не хочешь! Ясно! – и тут же тихо и спокойно, - возьми скальпель.
     - Не надо!
     - Поздно! – орал я и сразу же почти ласково: - возьми скальпель…
     - Я больше не хочу, не хочу, не хочу!!! – Как заклинание повторяла она. А я перехватил ее руки, резко поднял и требовательно спросил:
     - А меня не интересует, что ты не хочешь, я хочу знать, что ты сейчас хочешь больше всего! – заорал я. – Что ты сейчас хочешь больше всего????
     - Я ничего не хочу, ничего не хочу! – девушка продолжала биться в истерике.
     - Тогда бери скальпель – тихо сказал я, - раз ты ничего не хочешь - бери… - я повернулся, чтобы взять хирургический, остро заточенный нож.
     - Нет!! Не хочу! – орала она
     - А чего, чего ты хочешь!!! Вчера ты хотела умереть, а что ты хочешь сейчас??
     - Жить, жить, жить, хочу! Я жить хочу!!! - Еще громче заорала она.
     - И ты хочешь, чтобы я тебе поверил? – орал я в ответ! - А завтра ты снова захочешь умереть! – и тут же тихо, почти ласково: - Возьми скальпель…
     - Я обещаю, дайте мне шанс, дайте мне возможность! Я жить хочу, – голосила девчонка, стуча головой о мое плечо: - Жить хочу!
     Двумя руками я схватил ее голову, повернул спиной к трупу, посмотрел ей прямо в глаза, постепенно снижая накал своего взгляда, делая его мягким, спокойным, приветливым. И когда я увидел, что полностью захватил ее внимание, почти ласково спросил:
     - Значит, хочешь жить, говоришь? А что ты для этого готова сделать, как ты собираешься жить? – И я резко ослабил давление рук.
     - Я! Я…. Я…. не… зна…. ю…. – говорила девушка сквозь рыдания. Я просто оч… чень хочу жить… Я дура была…. Прости…. те….
     - Жить всегда хорошо, да? И у тебя есть еще тысячи не сделанных дел, да? – я говорил и слегка кивал головой, а она, смотря мне прямо в глаза, как завороженная, тоже кивала в ответ. - А сейчас мы с тобой отсюда выйдем и больше сюда не вернемся, да? Ты проживешь еще много лет, да? – Девушка снова кивнула головой.
     Я подхватил ее на руки и вынес из здания морга. Девушка обнимала меня за шею и плакала, уткнувшись в плечо, а выйдя на свежий воздух, под лучи октябрьского солнца, я снова ее спросил:
     - И ты знаешь с чего начать, и обязательно расскажешь об этом, да?
     - Да….
     - И все будет хорошо…
     - Да…

    Ты слышишь тихое дыханье?
     Мой шепот боли в темноте?..
     Столь обжигающе касанье
     Холодных губ. И ночь... везде.

    Бывают такие моменты в жизни, когда силы покидают тебя, и смотря на очередной рассвет, ты не радуешься его красоте. Оливер сидел на крыльце своего дома и пристально вглядывался куда-то за горизонт. Серебристый туман поднимался к деревьям, мягко окутывая пожелтевшую к осени траву. Здесь было холодно, здесь царил ветер и сырость. Но вот что странно, ему совсем не хотелось возвращаться в теплую уютную постель к жене, такой же теплой и привычной, как и все вокруг. Вот только… Он удивленно привстал. Что же это за запах?
     Охваченный странным волнением, Оливер обошел дом. Маленький такой, с белыми стенами, и тремя небольшими окошками. Он всегда говорил Энн, что ему нужен простор, и предлагал прорубить еще одно окно, но она отмахивалась от его слов, словно прогоняя никчемных мух. Так ничего и не найдя, он подошел к северному окну, жена всегда почему-то любила эту сторону света, и, чувствуя себя двенадцатилетним мальчишкой, встал на цыпочки и заглянул в комнату. Как это глупо наверно смотрится со стороны. Он усмехнулся. Просто так, от нечего делать, резко свистнул. Энн вздрогнула, включила свет, стала оглядываться. Оливер внезапно устыдился своей детской выходки, и пригнулся к земле. Нет, наверно все-таки стоит пойти в дом, солнце уже встало, через несколько часов на работу… Последний раз вдохнул этот чудный странный аромат с примесью липового меда, погладил старый, изъеденный жуками, столетний дуб, и ушел.
     Деревянная кровать с мягкими подушками обещала ему покой, но он покачал головой и сел за письменный стол. Время еще было, и ему захотелось что-нибудь написать. Рассказ? Нет, не получится. Вдохновение уже давно оставило его, или это он покинул свою музу в поисках быстрых денег. И славы, конечно. Человеку так хочется признания, что он готов разрезать и заново перекроить самого себя, чтобы достичь чего-то. А вдруг какой-то маленький, но очень важный кусочек души возьми и потеряйся?...
     -Что ты сказал, милый?
     Оливер посмотрел на жену. Она терла заспанные глаза одной рукой, и пыталась второй пригладить волосы. Вот кто точно знает, ради чего живет и что будет дальше. В семь утра – подъем, потом двадцать минут дыхательные упражнения, завтрак – раз сегодня среда, значит стручковая фасоль, яблоко и черный кофе, сахар не класть; затем пять минут на разговоры с подружкой по телефону, двадцать на макияж… Потом Энн сделает ровно три шага к входной двери, посмотрит на позолоченные ручки, и недовольно скажет: « Нам сегодня же надо купить новые! Оливер, любимый, тебе же не трудно съездить в магазин, заодно купишь там…» Конечно, он снова промолчит, и покивать можно, жена сморщит нос, поцелует его в небритую щеку, и упорхнет на улицу. Через минуту он услышит ровный шум мотора, и сам выйдет из дома. И так всегда, как по кругу, с редкими исключениями…
     -Оливер, ты опять где-то витаешь?
     -Что? Нет, просто я… - он развел руками, виновато улыбнувшись. - Задумался немного. Ты ж меня знаешь.
     -Это меня и пугает, - серьезно кивнула она и широко зевнула. – Сколько времени?.. Пять десять?! Оливер, ты, конечно, редкий эгоист, но не до такой же степени! Я понимаю, что ты любишь вставать ни свет, ни заря. Это твое личное дело. Но у меня есть еще мои законные…
     -Да, да, твои законные два часа, - он наклонился, поцеловал ее в лоб. - Все, меня уже нет. Поработаю на кухне.
     -Отлично, раз ты все равно не спишь, приготовь завтрак.
     -Как всегда, дорогая.
     -Сегодня среда, значит фасоль…
     -Знаю!
     -И в кофе не клади…
     -Помню.
     -И, Оливер, ты меня совсем не слушаешь!
     -Абсолютно не слушаю, спи уже.
    
    
     Если лежа смотреть на свое отражение в воде, можно забыть, где ты настоящий. Потеряться между двумя мирами, разделенными прозрачной поверхностью озера. И будут над головой плавать неторопливые рыбы, а под ногами будут пружинить зеленые деревья, и чайки будут кружить, где – не понятно, но точно будут.
     Было воскресенье, еще одно среди многих, бесконечно долгих, наполненных запахом и вкусом ветчины, свежеиспеченного хлеба, и обязательно красного вина урожая семьдесят четвертого года. Другого вина Энн не признавала. Итак, пикник. Слово, впитанное с молоком матери всеми приличными людьми, для которых оно олицетворяло день отдыха на идеально постриженной лужайке, с плетеной корзиной и какой-нибудь старой скатертью, которую муж втихаря от жены выдал за только что купленное покрывало. Надежды мужа, разумеется, никогда не оправдывались, и ему приходилось под гневную проповедь избранницы собираться и бежать в ближайший супермаркет покупать достойное, а не «скатерть моей мамы!», покрывало.
     Да, для Оливера это был самый скучный день за всю неделю.
     -Ты так и будешь сидеть? -Энн пощелкала пальцами у него перед носом - Помочь не хочешь?
     Честно? – спросил он. - Нет. Думаю, ты сама отлично управишься.
     -Мужчины все одинаковы, - пробурчала жена, нарезая ананас тонкими ломтиками. Она терпеть не могла этого делать из-за постоянно брызжущего сока, но делала, за чем Оливер с удовольствием и наблюдал.
     -Конечно, дорогая, и это наш плюс. Мы надежные и постоянные, не то что вы, ветреные изменницы.
     Улыбке, которую выдала в ответ Энн, могла бы позавидовать любая акула. К счастью, их милую беседу вовремя прервали.
     -О, это Стифлеры! Оливер, пригласим их к нам?
     -Может, не стоит? Мы вроде хотели побыть наедине…- он попытался вяло сопротивляться. Поздно. Энн уже вовсю махала руками наподобие ветряной мельницы.
     Многодетные соседы всей оравой направились к ним. Оливер глубоко вздохнул, и попытался убедить себя, что его здесь нет. Сейчас они подойдут и начнется…
     -Дрейк, черт возьми, ты почему не был на футболе?! Да за нашу сборную весь город болеет! Не понимаю, как ты можешь…
     - Оливер, мне Энн говорила, что вы прикупили чудные розы, а где…
     -Мам, Том укусил меня за палец!!!
     -Дядя, Оливер, а если вас проткнуть шпагой, вам будет больно?
     -Ты мужик или кто?! Футбол – это же…
     -Пчела!! Уберите ее, я боюсь, боюсь, боюсь…
     -Розы такие замечательные цветы! Но фиалки мне тоже нравятся… И маргаритки. Энн, ты помнишь, мы были в ботаническом саду…
     -Уррра, война!!! Инопланетяне нападают! Умри, мерзкий предатель!
     -Оливер, дорогой, закрой рот, и верни свои глаза в нормальное положение, иначе про тебя подумают, что…
     -Мам, мам, мам, мам, мам, я хочу колу!!!
     -Они, гады, все ж побили наших. Но я им говорю: «Чертовы янки!!! Да это мы придумали футбол…»
     -Оливер, ты не знаешь…
     -Слушай сюда, Дрейк!!..
     -Дядя Оливер!!
     -Дорогой!!! Выйди из ступора!!!
     Так прошел почти весь день. Ближе к вечеру, когда дети Стифферов обпились соком и осоловевшими глазами смотрели на мир, а их родители уже угомонились, и больше не приставали к Оливеру с вопросами, он понял, что можно снять оборону.
     Рядом сидела Энн и задумчиво смотрела на закат. Когда он наконец зашевелился, пытаясь размять затекшие конечности, она чуть повернула голову в его сторону:
     -А, вернулся, мой герой, - она улыбнулась. - Как тебе денечек? Когда у нас появятся дети, будет так же.
     -Да не дай Бог! – искренне ужаснулся Оливер.
     Жена надулась, и отвернулась в сторону. Пришлось ее успокаивать, говорить ласковые слова, и тщетно перебирая свой скудный словарь, придумывать новые. На этапе «мой усталый милипусечек» Энн гордо отстранилась, сказала, что с ей уже лучше, и начала собираться домой. Замечательно, очередной пикник за плечами, впереди – целая неделя отдыха, то есть работы, тяжелой, изматывающей… Ура.
     -Рано радуешься, любимый, - подколола жена, - у нас отпуск.
     -Неужели радуюсь? – огорчился Оливер.
     -У тебя все на лице написано, - улыбнулась Энн.
     -Сотру, - торжественно пообещал он. - Ладно, ты тут собирайся, я пойду пока прогуляюсь по парку.
     -Через десять минут уходим, не опоздай.
     -Я что, имею привычку опаздывать?!
     Энн засмеялась:
     -К счастью, это худшая из твоих привычек.
     Он показал ей язык, и сам удивляясь своему поведению, направился к озеру.
     Ивы склонились к воде, тонко шелестели на ветру зеленые листья, солнце рассыпалось в мелких волнах на тысячи маленьких блесток. И внезапно Оливер снова почувствовал какой-то неуловимо манящий запах с нотками липового меда. Он приоткрыл рот, и явственно ощутил терпкий сладкий привкус, который, правда, тут же исчез.
     -Любите закат, да?
     Оливер обернулся, на него с интересом смотрела молодая женщина. Но какая это была женщина! Прекрасная, с идеальным овалом лица, чуть приподнятыми, словно в удивлении, четко очерченными бровями, коралловым ртом и пронзительными, ярко-зелеными глазами. Он невольно отступил на шаг, и не отрывая от нее восхищенного взгляда, сбивчиво прошептал:
     -Да… Любуюсь иногда, воодушея… Воодушевляет очень.
     -Ясно, - улыбнувшись, незнакомка небрежно откинула назад длинные, до пояса, иссиня-черные волосы. С тупым удивлением Оливер подумал, что такие волосы, наверно, тяжело носить, выглядят они густыми, и блестят, когда в них отражается солнце. И как повезло ветру, что он может играть с ними по вечерам, с натугой и любовью раздувая их черным ореолом…
     -Вот ты где! Пошли скорей, мы уже собраны, - голос Энн подействовал на него, словно ведро ледяной воды.
     Он покрутил головой по сторонам. Незнакомки нигде не было.
     -Ты никого тут не видела?
     -Что? Да нет, ты один стоял. Ол, - она поежилась, - идем, я замерзла.
     -Сейчас, сейчас… - он выглянул на дорогу, куда она могла пропасть, ведь была только что здесь…
     -Дорогой!
     -Иду, – ее нигде не видно, может, ему это приснилось? Или он снова замечтался, и представил себе… Но нет, она такая живая, и волосы, ветер шевелил ее волосы…
     -Посмотри, что я нашла! Какая прелесть…
     Оливер вздрогнул, в руке его жена держала серебряную цепочку с крупной черной жемчужиной.
     -Странно, не находишь? Кто-то потерял такую дорогую вещь… Или, Оливер! Не говори! Это твой подарок мне? Конечно, дорогой, как умно. Сказал, что прогуляешься, а сам купил жемчуг, вот только к чему бы это? Наша годовщина еще не скоро, а…
     Он непонимающе на нее уставился. Подарок? Нет, цепочка принадлежит ей, незнакомке с зелеными глазами. Значит, он ее не выдумал, она существует!
     -Нет, Энн, - он разжал ее ладонь, бережно взял цепочку. - Я разговаривал с одной… дамой. Надо вернуть, дорогая, прости, - Оливер поцеловал ее в щеку, ощущая вкус меда на языке. Он никогда не врал ей раньше. Никогда.
     -Ничего, - грустно улыбнулась жена. - Ты мне купишь такую же, правда? Сделать приятное своей любимой – это полезно для организма, так мне отец говорил. Не переживай, милый, не разоримся. И тебе что-нибудь примерим…
     -Обязательно, - кивнул он. - Обязательно.
    
    
     Иногда все вокруг, все лица, голоса, ощущения, - вся жизнь становится размытой, нечеткой. Кажется, что стоишь посередине какой-то большой комнаты, а вокруг тебя кружатся в бешеном танце желто-бурые листья, не останавливаясь ни на секунду, и кажется, они столь хрупкие и легкие, что могут рассыпаться от твоего прикосновения… Но протягивая руку, ты натыкаешься на твердую стену, за которую тебе дороги нет. Чувство потери, вот что сопровождает тебя постоянно. И кружит, кружит в вечном вальсе хоровод опавших листьев…
     Прошла неделя. Оливер безостановочно ходил взад-вперед по номеру, который они с Энн сняли на время отпуска. Жена настояла на поездке к морю, и он не смог ей отказать, если честно, ему было все равно. На следующий же день после пикника он пришел к озеру и прождал там до глубокой ночи. И еще один день, и еще. Она не появлялась. Ни намека, ничего. Словно ему действительно все это приснилось. И только прохлада серебра говорила о том, что их встреча – реальна.
     Каждый раз, встречая на улице женщин с черными волосами, он пристально вглядывался в их лица. Некоторые смущались, иные пытались флиртовать, но от последних он сразу же убегал. И плевать, что это выглядело нелепо!.. К субботе Оливер уже был готов завыть от безысходности, ничего не радовало, Энн постоянно требовала к себе внимания, его это, конечно, очень раздражало. Хуже всего было то, что он понимал, что не прав, пытался как-то поладить с женой… Надо ли говорить, что ничего дельного из этого не получалось. Только чаще стали звучать из их номера взаимные упреки, Энн дважды разбила в гневе посуду, чего Оливер от нее не ожидал, и пообещав «промыть ему мозги», хлопнув дверью, исчезла в неизвестном направлении.
     Он остался один. Сел в кресло. С тоской посмотрел на телефон. Позвонить кому-нибудь, что ли? И тут в голову стукнуло: Дэн! Его брат. Ведь он собирался их навестить здесь, и заодно подправить свое «ну просто очень хилое здоровье». Какое сегодня число? Черт возьми, двадцать шестое августа, до первого еще несколько дней… Плюнув на все сомнения, Оливер набрал подзабытый слегка номер:
     -Два-два-шесть… нет, не то! Два-два-семь? Да чтоб тебя, Дэн, ты что, опять номер сменил?.. А… Алле, Дэн! Братишка! Привет, как дела? Да ты что? Ммм… Нет. Я об этом как-то не думал. И… Дай мне хоть слово вставить!.. Спасибо. Слушай, мне нужна твоя поддержка, срочно. Сможешь приехать на несколько дней пораньше? Точно? Отлично, ты меня просто спасаешь. Нет, с Энн все хорошо, потом расскажу… Раз ты такой умный, женись сам. Не хочешь?! Молчи тогда, советник. Собирайся, и… Дэн, ладно, я плачу, закажи бизнес-класс, только быстрей. Ты сама скорость? Ну надо же, что деньги с людьми делают… Я шучу, не придирайся. Пока, и не забудь солнечные очки. Я знаю, что я тебе не мать! Дэн!!!
     Тщетно. В трубке послышались короткие гудки. Маленький негодяй! Умеет же выводить из себя. Несмотря ни на что, Оливер ужасно обрадовался скорой встрече. Если кто и сможет его подбодрить, так это двадцатилетний задира, шутник и забияка. Оставалось только надеяться, что рейс не отменят, или что беспутный братец не залетит случайно в Гонконг.
     Оливер сжал голову руками и приложил жемчужину ко лбу:
     -Быстрее, Дэн. Иначе я сойду с ума…
    
    
     …Что такое счастье? Энн бы определила его как чувство защищенности, нежности, любви – конечно - и еще чего-то… Доверия. Именно так. Когда ты ощущаешь все это рядом с любимым – вот оно, счастье. Что же делать, кода счастье разбивается, словно подброшенная вверх посуда?... Нет, а все-таки ловко она попала той тарелкой по торшеру! Чуть правее – и голове Оливера было бы плохо. Оливер, Оливер… Что же он творит? Зачем все рушит?! И что твориться с ним самим?.. Ему что, нравится, над ней издеваться7 Чем она это заслужила, чем?
     Внезапно Энн вспомнила день их первой встречи. Как ни прозаично, встретились они в библиотеке. Она – капитан группы поддержки, королева бала, и он – ссутуленный очкарик, закоренелый ботаник. Оливер все дни напролет сидел за книгами и читал, читал, читал… Словно не было занятия лучше. Они стали партнерами по домашнему заданию на химии, сначала она сторонилась странного задумчивого парня, затем вдруг увлеклась разговорами о всемирной истории, и через полгода поняла, что жить без Оливера ей не то чтобы невозможно, а как-то непривычно. И это было началом…
     -Как мы дошли до этого, Олли? – она смахнула набежавшие слезы.
     Ей, конечно, никто не ответил. Набережная была пуста, дул холодный, пронизывающий ветер, море беспокойно шумело. Кричали на все голоса белые прожорливые чайки. Энн стало обидно, а ведь они могли бы быть здесь вместе…
     -Ты мне не нужен, - прошептала она. - Видишь, мне и без тебя хорошо! Делай, что хочешь, мне все равно…
     -Не нужен, говоришь? - прошелестело за спиной.
     Энн судорожно обернулась, и наткнулась на колючий взгляд зеленых глаз. Ветер словно рвал черные волосы, в неестественно белых руках слабо мерцал бронзовый фонарь. Вокруг, властно поедая кислород, разлился острый пряный запах корицы, окутанный ледяным дыханьем морской соли.
     -Кто… кто вы? – прошептала Энн, ей стало вдруг страшно.
     Женщина проигнорировала ее вопрос:
     -Я заберу его.
     -Что? Я не понимаю..
     Незнакомка холодно улыбнулась:
     -И не нужно, девочка. Ты сама от него отказалась…
     Запах соли стал невыносим, он словно тяжелым шарфом опутал лицо, не давая вздохнуть, царапал горло, оседая серебристыми кристалликами на щеках… На секунду у Энн закружилась голова, тьма нахлынула и отступила, а когда все прошло – женщины нигде не было. Так же надрывался ветер, и недовольно шумело море..
     А за несколько миль оттуда дворник, старательно подметающий двор перед отелем, застыл в немом восхищении, когда мимо него, не взглянув даже, прошла женщина с черными волосами. За ней тянулся шлейф с дурманящим запахом роз, и трава под ее ногами не пригибалась к земле. Земля отторгала ее, как и небо. И солнечные лучи, залившие мир, не касались ее лица. Женщина не отбрасывала тени. Вечная спутница людей гнездилась в самом ее сердце, черном, как ночное небо, и застывшем, как звезды на нем.
     …Оливер почувствовал чье-то присутствие, и нехотя поднял голову. Удивленно вскочил с бешено бьющимся сердцем. Она стояла перед ним, безмолвная и гордая, и ждала.
     -Идем, любимый, - ее кожа была обжигающе горячей и успокаивающе холодной. - Я так долго тебя искала.
     Не осознавая того, что он делает, Оливер шагнул к ней навстречу. Вялые и тягучие мысли медленно шевелились в голове. Страха не было. Он ждал.
     - Ты хочешь в последний раз увидеть дом?
     Оливер кивнул, взял ее за руку, и закрыл глаза. Впервые водоворот осенних листьев стих от одного его прикосновения. И он увидел… пустоту.
    
    
     Что Она такое?! Не кто, а что! Откуда?.. Энн бежала к отелю, сбивая по пути удивленных прихожих, кровь стучала в голове, сердце отзывалась короткими вспышками боли. Но ей нельзя было останавливаться, иначе Оливер… А что Оливер? Что с ним может случится? Вопросы, вопросы требуют ответа… Как тяжело найти истину, единственную золотую песчинку среди моря обычного песка, сыпучего, ускользающего сквозь пальцы, одинакового, как минуты нашей жизни… Впереди показалось нужное здание, Энн добежала до входа, споткнулась, расцарапала коленку. На скамейке рядом сидел, сгорбившись, старый дворник, и бормотал что-то себе под нос.
     -Ундина, моя Ундина, она пришла, столько лет не верил…
     Энн отряхнула шорты, и хотела уже бежать дальше, как вдруг блуждающий взгляд старика остановился именно на ней:
     -Поздно, ты упустила…Она забрала его… его, не меня! Почему, почему, я так долго ждал…
     -Что вы сказали?! – она боялась вздохнуть. - Повторите!
     Она подбежала к нему, схватила за грудки, и стала трясти как дерево, словно надеясь вытряхнуть правдивый ответ. Голова старика быстро моталась из стороны в сторону. Ее руки задрожали, ноги подогнулись и ужаснувшись тому, что она делает, Энн зарыдала. Старик неловко погладил ее по голове, он не рассердился, он понял ее поступок, принял, и словно пропустил через себя, усмиряя отчаянье, клокотавшее в девушке.
     -Ундина… Сирена, вестница смерти, Хранящая Врата…Она приходит и забирает лучших, позвавших ее… Я тоже звал, но она не пришла, не пришла… - он безнадежно покачал головой. - Я не нужен ей… Одиночество – удел стариков… Я так мечтал…
     -Что вы говорите! – Энн с яростью вытерла слезы. - Оливер не звал ее, эту вашу вестницу. Он был счастлив!
     -Счастлив? - старик удивленно посмотрел на нее.
     -Да! - ответила она с вызовом, - да, - повторила уже тише, - Наверно…
     -Он звал ее, как и я, искал постоянно… Сам не знал, что… Смотрел вдаль, и растворялся в тишине, говорил вслух, и хотел покоя… умиротворения., неизведанного… Ундину. И она явилась к нему, не связанному ни с кем…
     -Неправда! Он мой муж… Он связан со мной!
     Дворник посмотрел на небо, заслонился рукой от палящего солнца.
     -Она забирает одиноких… Таких, как я… Что словно облака, гонимые в небесах, никому не нужные… Все вместе – и врозь. Все вместе – и врозь… - его голос постепенно стих, он задумался.
     И так они сидели в безмолвии, каждый думая о своем, вспоминая ошибки, вспоминая удачи, вспоминая…
    
    
     Через три дня Энн вернулся домой. Дом обнял ее своими надежными стенами, встретил легким запахом пыли, скрипом деревянных ступенек. Он пробуждал ее ночными звонками из полицейского управления, и кто-то спокойным, и оттого безжизненным голосом, говорил, что тело пока не найдено, но они ищут, что есть надежда… Энн молча кивала, аккуратно клала трубку на место. Иногда под окнами ей слышался чей-то свист, в такие ночи она вскакивала с кровати, и как была, полуголая, выскакивала на улицу… И смотрела в ночь, пытаясь различить среди множества силуэтов и переплетения теней один единственный знакомый силуэт…
     И лишь с рассветом она возвращалась в уже остывшую кровать. Дом убаюкивал ее мерным тиканьем дедушкиных часов, но сон приходил не сразу. Под пение птиц она погружалась в его пучины, и снились ей осенние листья, множества ярких, пахнущих солнцем, листьев, что кружились вокруг в причудливом танце, под странную, томящую душу мелодию… И слушая музыку Вечности, Энн улыбалась.
     Прошло два месяца. Дни становились все холоднее, и вечером изо рта прохожих то и дело вырывалось облачко пара, застывая на секунду перед лицом бесформенным туманом. Минуты сменялись часами, так же неторопливо стучали стрелки, в положенное время в часах с едва слышным скрипом открывались деревянные створки, и высовывалась медная кукушка, предвещая новый день. Но единственной обитательнице старого дома не было дела до времени. В ее жизни появился новый Бог. И ему она посвящала все свои секунды, бесконечную череду однообразных мгновений. Работа поселилась в мыслях Энн, угнездилась на ее письменном столике, забралась под подушку и постоянно напоминала о себе по выходным.
     Покрывало для пикника сиротливо висело в шкафу, никому не нужное. Отдых отошел на второе место, ведь только работа давала Энн возможность забыться. И хоть она по-прежнему вставала с рассветом, вздрагивая от свиста соседских мальчишек, стало ясно, что вся ее надежда на возвращение Оливера – лишь хорошо отрепетированная игра, давно вошедшая в привычку.
     Энн умирала. Ее тело было здорово, но сам дух оказался сломлен. Друзья сначала пытались ее развеселить, как-то отвлечь от бессмысленного существования, но, узрев бесполезность своих попыток, вскоре перестали ее навещать и лишь изредка звонили, чтоб как обычно услышать: «Извините, у меня сейчас много работы. Перезвоните потом».
     Как работа сделалась богом Энн, так и слово «потом» стало для нее девизом. Дом же постепенно приходил в запустение, он словно заболел без веселого смеха, шуточек Оливера, без их постоянных споров ни о чем. Вечерами ему не хватало тепла разожженного камина и шипения капающего с сосисок жира. Зеленая лужайка вся заросла и пожелтела, и если это хоть как-то объяснялось приближающейся зимой, то отсутствие птиц на ветках дуба именно около ее дома, было необъяснимо.
     Так продолжалось до тех пор, пока однажды утром, часы, с натугой сделав два удара, совсем не остановились. Энн нехотя оторвалась от двадцатистраничного отчета для компании, и подошла к погибшим ходикам. Ее взгляд немного прояснился, словно вид неподвижной кукушки вернул ее к действительности. А впрочем, так оно и было.
     Через полчаса в дверь позвонил мастер.
     -Пыльно тут у вас, - чихнув, пожаловался он. - Вы что, здесь редко бываете?
     -Нет, почему… Постоянно, - ответила Энн, и сама с удивлением обвела взглядом заброшенную комнату, словно видя ее впервые. На миг устыдившись, она кинулась было за тряпкой, но вдруг случайно заметила фотографию смеющегося Оливера. В глазах защипало, и ей все снова стало безразлично.
     Небритый несколько дней мастер, показавшийся Энн из-за этого жутко неопрятным, снова оглушительно чихнул, и, ругая сквозь зубы свою аллергию, осторожно снял часы со стены.
     -Не понимаю, как они у вас еще работали! Это ж антиквариат в чистом виде. Где брали?
     -Нигде, - пожала Энн плечами, злясь про себя на то, что сразу не ушла дальше работать. - В наследство досталось.
     -А… - понимающе усмехнулся мужчина, - какой-нибудь скряга-прадед небось откупился…
     Энн промолчала, покачала головой и отвернулась. Шутка вышла на редкость неуклюжая. Снова накатило раздражение, захотелось, наплевав на все приличия, уйти на кухню и засесть за отчет.
     Мастер немного смутился, он всего лишь надеялся подбодрить эту красивую, но отчего-то очень несчастную девушку, а она на него даже не взглянула. В который раз чихнув – будь проклята вся пыль на свете! – он с некоторым разочарованием в голосе продолжил:
     -Вообщем то ничего страшного – починить можно, если поднапрячься. Работа виртуоза, сразу чувствуется. Видите, тут резьба по краю… Когда создаешь какую-то вещь, и вкладываешь в нее частичку себя, она всегда получатся чуть лучше, нежели у других. Такие часы – что сердце для дома. Даже странно, что они ни с того ни с сего сломались. Вы же ими, наверно, в баскетбол не играли?.. Вот-вот, и мне так кажется… Черт, а это что?
     С едва слышным вскриком Энн подняла вывалившийся из часов клочок бумаги. На нем знакомой рукой были выведены какие-то буквы. Строчки вдруг поплыли перед глазами, и земля ушла из-под ног.
     -Эй, что с вами? – чьи-то сильные руки не дали ей упасть, и бережно усадили на диван.
     -В-все н-нормально, - запинаясь, произнесла она, смахивая ладонью выступивший пот. - Дайте мне воды…
     -Воды? – встревожился мужчина. - Да-да, конечно. Сейчас…
     Под грохот кастрюль и звон чашек, она с выпрыгивающим из груди сердцем стала читать. Это был, наверное, отрывок из какой-то его книги. Зачем только Оливер спрятал бумажку в дедушкиных часах?..
    
     «…и странно все… Понимание того, что человек не вечен, приходит не сразу. Мы сперва живем, словно бабочки – одним днем. Нам кажется, что в наших силах достать рукой до небес, и перейти вброд море. Время – наш друг и советник, мы чувствуем его покалывание на своей коже, но это даже приятно… Это сближает.
     Нам кажется, что человек – не просто одиноко мчащаяся песчинка во Вселенной, а что-то более значимое. Чей-то Великий Замысел. Идеальное Творение, действительно с большой буквы. Но и это заблуждение вскоре проходит, лишь только стоит нам увидеть смерть, узнать, что мир не содрогнется, когда нас не станет, и солнце все так же будет весело сиять на горизонте.
     Тогда, о да, именно тогда нам становится страшно. Мы острее чувствуем покалывание Времени на коже – но уже как приговор. Все проходит. Человек смертен. Я – смертен.
     Я уверен: вот оно, второе рождение! Мы перестаем быть детьми, когда в полной мере осознаем свою сущность. И ее неминуемый конец – но лишь как часть одного целого. Принять это знание или оставаться бабочкой – каждый решает сам. Я – принимаю, и рождаюсь в третий раз. Я вижу впереди дальнюю дорогу, ей нет ни конца, ни начала. Я знаю – вот он, путь в Вечность. И смерть не пугает меня, а лишь предстает очередной остановкой...
     Ведь именно для тебя, Энн, я всегда буду огоньком в ночи. Указующим светом во мраке. Ты только не забудь вовремя распахнуть окно».
    
     Стакан с громким стуком ударился об пол и разлетелся на сотню мелких осколков.
     -Что такое? Вам нехорошо?! – взволнованный голос мастера резанул по ушам.
     Но Энн ничего не ответила, глядела сквозь него широко раскрытыми глазами. По щекам текли слезы, и руки мелко дрожали. Но с каждой секундой тупая боль, сжимавшая все время ее сердце, удивительным образом исчезала.
     -Не бойтесь, я вызову врача, - бросил мастер, и поспешил к телефону. - Лучше прилягте!
     -Не стоит, - прошептала Энн, и рывком поднялась на ноги. Во всем теле была странная легкость. - Подождите, я сейчас…
     -Куда вы? – он кинулся остановить ее, но не успел.
     Через несколько минут наверху послышались дробные шаги, и затем все перекрыл грохот падающей мебели.
     -Что на вас нашло, в конце концов?! – испугался он, и галопом взбежав по лестнице, распахнул дверь. - Все из-за этой бумажки? Там было что-то важное, я сразу так поду…
     Не договорив, он пораженно застыл на пороге. Энн, не обращая на него ровным счетом никакого внимания, быстро срывала со стен картины. Рядом валялся опрокинутый шкаф, книги из него выпали и веером разлетелись по всей комнате.
     -Да не стойте вы столбом! – яростно воскликнула она, отдуваясь, и с трудом подняла опасно ощерившуюся бензопилу. - Помогите мне!
     Только теперь он в смятении заметил, что на стене ярко-розовой помадой очерчен большой и не совсем ровный квадрат.
     -Помочь? – заплетающимся языком переспросил он, лихорадочно нащупывая сзади дверную ручку. - Что вы… Что ты делаешь?!
     Энн уверенно откинула волосы со лба и торжествующе ему улыбнулась:
     -Разве не видишь?.. Впускаю свет!
     …Через неделю дом вновь задышал.
    
    

    Дежавю просто так не бывает

    
     Малик МУРАТОВ
    
     ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ЖИЗНИ
    
     Новелла
    
    
    
     -Посмотри-ка, дочка, какого мужчину ты родила!
     Сердце новорожденного бешено заколотилось. Он почувствовал, как ему чем-то мягким протерли глаза, и он их разлепил. Яркий солнечный свет резанул по ним. Через некоторое время глаза привыкли к дневному солнцу, врывавшемуся в небольшое окошко маленькой комнатушки. Прозрев, младенец разглядел двух женщин, одна из них уверенно держала его в руках. Но он смотрел на другую - ту, которая только что произвела его на Свет. В бледной, взмокшей от пота молодой и смуглой женщине он вмиг узнал свою мать, чей образ видел уже когда-то...
     Пожилая повитуха чувствительно шлепнула новорожденного ладонью по мокрым ягодицам, что-то освободило его горло, и в легкие ворвался воздух. Младенец вдохнул полной грудью и закричал. В этом крике была вся боль безысходности, замкнутого круга, который он не в силах был разорвать...
     -Ты слышишь, дочка, как громко кричит твой сын? – Седая повитуха скалилась своим полу беззубым ртом.– Он, видать, станет большим человеком!
     Обессилевшая роженица смотрела на своего ребенка и вымученно улыбалась. Она простерла к нему руки. Повитуха отдала ей младенца, мать приложила кричавшее дите к своей груди, к набухшему соску, и новорожденный сразу умолк, как только ощутил во рту вкус сладковатого молока. Новорожденный, причмокивая беззубым ртом, блаженно сосал материнскую грудь – он мгновенно забыл, из-за чего только что плакал – ему было тепло и уютно в этих нежных руках. Он закрыл глазки и заснул беззаботным младенческим сном...
    
     Диктор центрального ташкентского аэропорта мягким, но официальным голосом объявила поочередно на трех языках – узбекском, русском и английском – начале регистрации на рейс узбекской авиакомпании Ташкент – Дели. Сразу же к стойкам регистрации стала выстраиваться пестро одетая публика – пассажиры с багажом. В большинстве своем это были индусы и граждане других государств, которые летели в Индию транзитом. Жителей Узбекистана среди пассажиров было гораздо меньше; мощный костяк их составляли летевшие за ширпотребом сплоченные нелегким трудом «челноки», рядом с ними терлись туристы – люди, пожелавшие за свои «кровные» просто отдохнуть и посмотреть на экзотическую страну с древней культурой и цивилизацией. За стеклянными стенами аэровокзала радостно палило узбекское июльское солнце, в этот период температура воздуха обычно превышала сорокоградусную отметку в тени. Но обилие мощных кондиционеров исправно обеспечивало комфортный микроклимат внутри здания, а тонированные витражные стекла и белые пластиковые жалюзи приглушали яркий полуденный свет, бивший снаружи.
     Среди всей, нетерпеливо перетаптывавшей с ноги на ногу, пестрой очереди контрастно выделялся тучный пожилой индус в своей национальной одежде: широких кремового цвета штанах, ниспадающей до колен рубахе того же цвета и сочно-синем тюрбане, аккуратно обвивавшем коричневую голову, на ногах его были надеты дорогие английские сандалеты из качественной мягкой кожи. Его лицо обрамляли густые, но уже сильно поседевшие борода и усы, чуть пожелтевшие от никотина у кромки губ. Густые, но ухоженные брови, подчеркивающие общий портрет нависали над поблекшими от суровой жизни глазами, повидавшими много за свою не короткую жизнь. В его роскошном тюрбане не хватало только огромного сапфира и пера, выдранного из хвоста королевского павлина. Индус стоял третьим в очереди у стойки номер два и с видом философа задумчиво перебирал в пальцах четки, сделанных из опала. Его багаж составляли только средних размеров чемодан из крокодиловой кожи и легкая дорожная сумка.
     -Смотри, Феликс, какой колоритный дядька, - восторженно прошептала стройная девушка с темно-вишневой гривой густых и длинных волос. Она была одета в розовый топик и туго обтягивавшие очаровательную фигурку джинсы. На лбу девушки покоились солнечные очки, которые не давали упасть на лицо роскошным волосам.
     -Типичный представитель своего народа, - усмехнувшись, согласился кучерявый молодой человек лет двадцати пяти, глянув на соседнюю очередь. Он держал в руке два паспорта с вложенными в них авиабилетами. На нем были надеты шорты цвета хаки и темно синяя футболка навыпуск.- Там в Индии все такие.
     -Интересно, что он у нас забыл?
     Молодой человек пожал плечами.
     -Может, Бухару осматривал или Самарканд. А может, Хиву с Хорезмом или Кокандом. И, даже, может, все это вместе…
     …Молодая пара без проблем одной из первых поднялась на борт трансконтинентального лайнера ИЛ-62 и с помощью вежливой стюардессы нашла свои места в салоне самолета. Девушка села у иллюминатора, ее спутник разместился рядом. Пока они устраивались на своих местах, к их ряду подошел тот самый «индус», приветливо кивнул им, и, затолкав в багажную нишу наверху свою дорожную сумку, грузно плюхнулся в третье кресло. Парень и Девушка в ответ вежливо поздоровались и весело переглянулись между собой. Они тактично не стали заострять свое внимание на колоритном попутчике и завели беседу о своем.
     -Ну, как тебе начало нашего медового месяца, Эля? – поинтересовался Феликс, вальяжно развалившись в удобном кресле.
     -Начало многообещающее, милый, - ответила с нежной улыбкой Эля. - Как здорово, что ты устроился на такую классную работу, в эту вашу фирму.
     -Да, любимая, здорово, - улыбнулся Феликс. – Мой финансовый баланс стал резко положительным.
     -Теперь уже наш баланс, сударь, - поправила его спутница.- Мы уже две недели как семья.
     -Ты абсолютно права, малышка,- Феликс нежно поцеловал жену в нежную, пухленькую щеку.– Мы теперь самая настоящая семья, и почти все деньги, которые я зарабатываю, буду складывать в общий бюджет.
     -Почти все? – вскинула длинные брови Эля.
     -Почти все,- подтвердил Феликс.– Нормальный мужик должен иметь денежки на карманные и оперативные расходы. Или ты против?
     -Нет. На карманные расходы можно. Но только на карманные…
     Так они беззаботно переговаривались, пока самолет не вырулил на взлетную полосу и стал разбегаться. Только после того как самолет взлетел и почти набрал высоту, молодожены продолжили свою воркотню. По истечению некоторого времени они, утомившись от болтовни, достали из пластикового пакета с изображенной на нем девушки в узком купальнике книжки явно легкого содержания и углубились в чтение.
     Феликс повертел в руке желто-черную брошюрку, на его лице заиграла скептическая ухмылка – на обложке была надпись: «ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ». Р. Моуди. Он раскрыл книгу на заложенной странице, скучающе глянул в окно, и нехотя углубился в чтение.
     -Интересуетесь реинкарнацией? – услышал Феликс голос экзотичного соседа. Индус произнес эти слова по-русски, мягким баритоном и с заметным акцентом.
     Феликс оторвался от чтива и с интересом посмотрел на соседа. У индуса на носу сидели чуть затемненные оптические очки в тонкой золотой оправе, он вежливо улыбался.
     -Да так, время коротаю,- улыбнувшись, ответил Феликс, заметив краем глаза, что его супруга тоже оторвалась от чтения.
     -И что вы можете сказать? Вы верите в реинкарнацию? – полюбопытствовал индус.
     -Да как вам сказать,- пожав плечами, ответил на отличном английском Феликс, чем заметно удивил собеседника.- Скорее нет, чем да. Я материалист и реалист. И как биолог верю только в то, что шевелится, дышит, потребляет и выделяет.
     -А вы не плохо владеете английским,- снисходительно улыбнувшись, перешел на английский попутчик.
     -Да и вы тоже по-русски хорошо говорите,- ответил комплиментом на комплимент Феликс.
     Индус довольно хрюкнул и достал из складок своего одеяния инкрустированный драгоценными камнями золотой портсигар и, отжав фиксатор, открыл его. В нем в два ряда покоились сигареты марки «Parliament». Он предложил сигарету Феликсу, но тот вежливо отказался, достав из кармана шорт початую пачку «Rothmanns».
     -Спасибо, но я предпочитаю эту марку.
     -Ваши соотечественники в большинстве своем английского языка почти не знают.– Индус вынул откуда-то из своей хламиды золотую, инкрустированную драгоценными камнями, зажигалку «Zippo» и, дав прикурить Феликсу, прикурил сам.
     -У него мама переводчица,- встряла в разговор Эля.– А я прожила пару лет в Ливии, где мой папа был в командировке. Мой английский оттуда.
     -Она еще и арабским владеет,- не без гордости отметил Феликс.– А вообще-то вы правы, в СНГ как-то английский был не особенно востребован – хватало информации и на русском языке. Вот если бы, к примеру, Индия в свое время оказалась не английской, а русской колонией…
     -Давайте не будем вдаваться в историю,- доброжелательно улыбаясь, предложил индус, выпуская из своего толстогубого рта густую струю дыма в табло с высвеченной надписью: «Курить разрешено».- Давайте лучше познакомимся. Меня зовут Раджив Сингх.
     -Меня Феликс,- охотно представился молодой человек.– А мою жену зовут Эльвира, студентка мединститута.
     -На четвертый курс перешла,- улыбаясь, добавила Эля, протягивая Сингху для знакомства руку.
     -Очень приятно,- Сингх чуть склонил голову на бок и, улыбаясь в ответ, аккуратно пожал руку девушки.- Очень рад.
     -А где вы научились русскому? - поинтересовалась Эля.
     -Я, кроме русского и английского, владею еще испанским и французским языками, - похвастал индус.– И, разумеется, своим родным хинди. Иностранные языки мне даются легко, и я их изучал, чтобы общаться в других странах, где мне приходится бывать со своими лекциями.
     -Так вы ученый? – заинтересовалась Эля.
     -Скорее философ, - поправил Сингх. – Я как раз и занимаюсь наукой о реинкарнации.
     -Как Моуди? – восторженно удивилась девушка.
     -Раймонд может считать себя моим учеником, если хотите,- чуть высокомерно заявил Сингх.– Он начал заниматься этой проблемой, когда я к этому времени издал несколько книг на эту тему. Моуди был слушателем моих лекций и брал у меня автографы, когда я выступал в США.
     -Так вы знакомы с самим Раймондом Моуди?! – Эля в восхищении сложила в ладонях руки.
     -Это он имеет честь быть со мной знакомым,- желчно ответил Сингх.
     Феликс, некоторое время слушавший диалог между женой и индусом, закрыл книжку и произнес:
     -Моуди у нас в стране известен, а вот вашего имени мы как-то не слыхали.
     -Он пишет очень популярно, для несерьезного чтения.– Сингх выглядел явно ущемленным в своих чувствах.- Поэтому и известен в читательской массе. Да и вообще он занимается совсем другими вопросами, пишет о потустороннем мире, а это, знаете ли, не реинкарнация,- это продолжение жизни человека как личности после биологической смерти. Он коммерческое лицо, зарабатывает себе деньги на волне популизма. А я пишу для другого круга людей, заинтересованных в области познания о путях реинкарнаций, о перерождении в другое обличие.
     Индус грузно приподнялся со своего кресла и, достав с багажной ниши свою дорожную сумку, вынул из нее черную книгу в жестком переплете, на которой белым шрифтом было по-английски написано: «СМЕРТЬ КАК НАЧАЛО ЖИЗНИ». Р. Сингх.
     -Одно из ваших ташкентских издательств собирается перевести эту мою книгу и издать.– Сингх, как фокусник, достал откуда-то из своего пышного одеяния авторучку с золотым пером и размашистым, но каллиграфическим росчерком вписал на внутренней стороне обложки книги дарственную надпись с автографом.– Это я вам дарю на память.
     -Спасибо,- поблагодарил Феликс и, взяв из рук попутчика книгу, с легким любопытством стал пролистывать страницы.– Будет чем похвастаться в кругу знакомых.
     -Мы обязательно прочтем вашу книгу,- пообещала Эля.– Тем более на родине индуизма.
     -Я должен предупредить, что моя книга читается труднее, чем опусы Моуди,- в голосе Сингха сквозила плохо скрываемая досада.– Он пишет легкодоступным языком, но качество, поверьте, оставляет желать лучшего. Это точка зрения человека, который не в пример глубже знает эту сферу философии.
     -Мы постараемся усвоить содержание и суть вашей книги,- сказал, вежливо улыбаясь, Феликс.
     -С вашим знанием английского это будет сделать легче,- слегка высокомерно произнес Сингх.
     -Да уж,- продолжал улыбаться Феликс, вежливо, но уже чуть натянуто. Ему не понравилось, что какой-то неизвестный ему тип, хоть и в солидном возрасте, разговаривает с ним несколько свысока, да еще при его жене.– Как-нибудь разберемся.
     Сингх чуть надменно кивнул и раздвинул свои толстые коричневые губы в улыбке.
     -Ну, кем является ваша очаровательная супруга, я узнал. А чем занимаетесь вы? Если не секрет, конечно.
     -Не секрет…
     В этот момент стюардесса подкатила тележку с набором напитков, Феликс взял Эле банку пива, а себе бокал, наполненный на треть ароматным коньяком и розетку с черными жирными маслинами. Сингх взял бокал минеральной воды.
     …-Я работаю менеджером в одной фирме торгующей биохимическими препаратами на внешнем рынке, а по совместительству там же являюсь экспертом биологом.
     Сингх удовлетворенно кивнул и, вынув из портсигара новую сигарету, закурил.
     -Как я понимаю, вы путешествуете?
     -Да,- кивнула Эля, отпив пива и слизнув с верхней губы пену.- У нас медовый месяц, вот и решили посмотреть Индию. Мы летим в туристической группе, с нами еще человек тридцать в самолете летит.
     -Вы интересуетесь Индией? – полюбопытствовал индус. Он, наконец, снял с себя свой экзотический головной убор и протер белоснежным платком свою бритую голову.
     -Интересуемся.– Подтвердил Феликс, отпивая глоток коньяку.– Загадочная, экзотическая страна - Тадж Махал, Ганг, ну и все такое…
     Он закусил сочной маслиной и, прикрыв в наслаждении глаза, стал смаковать ее с видом гурмана. Сингх благодушно глянул на него, и, сбросив с тлеющей сигареты столбик пепла, спросил:
     -Так, как я понял, вы не верите в реинкарнацию?
     Феликс с удовольствием проглотил остатки маслины и пожал плечами.
     -Так категорично ответить не могу. Но если вас интересует мое мнение на этот счет, то я повторюсь: скорее нет, чем да – хотя реинкарнация, на мой взгляд, по сути своей, будет интересней, чем моя гипотеза. Ну не верю я в переселение душ в других людей, в животных, в растения и тому подобное. Что тут поделаешь?
     -А как же свидетельства людей, переживших клиническую смерть? По-вашему, все они врут?
     -Некоторые сочиняют,- кивнул Феликс.- А некоторым просто привиделось. Почудилось или приснилось, я так думаю. Вы знаете, что когда человек находится безсознания, под наркозом или просто спит, то ему могут привидеться разные фантастические сюжеты, типа воспарения над своим безжизненным телом, полетом сквозь черный коридор с ярким светом в конце и т.д. и т.п.
     Сингх скептически приподнял свои густые брови, но промолчал.
     -А вы чем у нас интересовались? – спросила Эля.
     -Читал лекции для общества брахманистов. Я, к вашему сведению, являюсь профессором частного университета, пропагандирующего философию о реинкарнации. Кстати, вы знаете, что душа должна прожить на Земле определенное количество жизней, в череде которых она, своими чистыми помыслами и поступками, очищается от всего плохого и тяжелого, после чего возносится в высшее царство и обретает там вечный покой?
     -А почему именно на Земле? – ответил вопросом на вопрос Феликс.– Вы исключаете возможность жизни в других местах Вселенной?
     -Не цепляйтесь к словам, молодой человек, речь сейчас не об этом,- одернул его профессионально Сингх.– Под понятием «Земля» предполагается любой обитаемый мир, где возможна жизнь. По крайней мере, в нашем понимании. Я говорю о реинкарнации вообще.
     Феликс чуть приподнял левую бровь и, отпив коньяку, с удовольствием закурил новую сигарету.
     -Мы вас с интересом слушаем,- произнес он, выпуская в воздух тонкую и длинную струю ароматного табачного дыма.– Продолжайте, пожалуйста.
     Индус недовольно пожевал губами, но, уже войдя в раж, продолжил:
     -Философия о реинкарнации относит нас к брахманизму, и первые упоминания о ней…
     Сингх пустился в историю индуизма, в которой органично переплетались ведические учения и брахманизм, с течениями вишнуизма и шиваизма. Он подчеркивал свои доводы высказываниями древних и, не очень, философов. Доказывая с пеной у рта, что человек с каждой своей последующей жизнью стремится к совершенству, чтобы прервать, в конце концов, цепь перерождений. И навечно, в конце-концов, упокоиться… Сингх бурно жестикулировал, стараясь разъяснить суть.
     Феликс и Эльвира слушали его, не перебивая, стараясь не обращать внимания на эмоциональную жестикуляцию необычного попутчика, глаза которого сверкали так, словно он четко помнил все свои прошлые реинкарнации и как будто знал наперед, что его ждет в следующей жизни. Закончив свою лекцию, Сингх замолчал, перевел дух и осушил свой почти полный бокал минералки. Эля смотрела на него во все глаза, а Феликс лишь скептически усмехался.
     -У вас другая точка зрения? – спросил Сингх с вызовом, увидев, что молодой человек усмехается, не принимая его слова всерьез.
     -И даже диаметрально противоположная вашей,- невозмутимо ответил Феликс, глотнув еще коньяку и с удовольствием закусив маслиной.- Я имею полное право именовать свою, как вы сказали, точку зрения своей личной теорией. Так сказать, концепцией материальной реальности. Хотите узнать?
     Cингх закурил новую сигарету и чуть надменно покосился на Феликса.
     -Времени у нас еще достаточно,- словно делая одолжение, согласился он,- и я могу себе позволить выслушать вас. Мне просто любопытна ваша точка зрения, не более. Может, это мне пригодится в спорах с оппонентами.
     Феликс глянул на удивленную жену, стряхнул пепел с сигареты в пепельницу и глубоко затянулся сигаретой...
     -Вы знакомы с астрофизикой? – для начала спросил он Сингха.
     -В общих чертах,- кивнул индус.– Интересовался в свое время.
     -Вы знаете о теории «Космического Яйца»?
     -Первый раз слышу. А что это такое?
     -Был один такой американский астроном - Эдвин Хаббл, который установил, что галактики дружно разлетаются от какого-то общего центра. И на этом основании выдвинул гипотезу, что, вероятно, этот самый центр является эпицентром колоссального вселенского взрыва, где некая суперплотная материя, занимавшая в своем объеме сущий мизер, но обладающая невероятной массой и сконцентрированной внутри энергией, взорвалась как бомба с часовым механизмом. Затем на научную сцену вышел другой ученый по фамилии Фридман, он доказал, что Вселенная расширяется, и даже вычислил скорость разлета галактик: 75 километров в секунду на каждый мегапарсек. А через некоторое время другой ученый, если мне не изменяет память, это был русский астроном Лебедев, предположил, что вселенная после взрыва расширяется до определенного состояния, а затем обратно сжимается! Сжимается она тоже до определенного критического момента; превратившись в компактную, чрезвычайно плотную материю и, достигнув критической точки сжатия, вселенское вещество с гигантским взрывом, где предмет размером с нашу Землю не вооруженным взглядом и не разглядеть, распыляется, с одновременным выбросом мега энергии, в безразмерном пространстве. То есть, вновь расширяется. После взрыва образуется гигантская раскаленная газопылевая туманность, которая, остывая и конденсируясь как капли воды из насыщенного пара, в конечном итоге превращается в звезды и планеты. Из этих скоплений формируются галактики… Вселенная, таким образом, как бы дышит. Это я вам объяснил упрощенно, чтобы вам было понятней.
     -Ну и что? – спросил Сингх, не понимая, куда клонит Феликс. Он не заметил его тонкой злорадной ухмылки.
     -А то, что этих сжатий и последующих взрывов вселенской материи в бесконечном пространстве и времени бесконечное число. Вы понимаете – БЕС-КО-НЕЧ-НО-Е.
     -Допустим,- кивнул Сингх, чуть насторожившись. Он не любил, когда к нему оппонировали с научной точки зрения. В такие моменты, в аудиториях, он умело отшучивался от научно обоснованных контраргументов и переходил к вопросам, на которые он мог легко ответить. Но сейчас, в обществе только двух человек, Сингх готов был выслушать другую точку зрения.
     Феликс загасил свой окурок в пепельнице.
     -Назовем каждый момент после очередного Взрыва - Вариантом Вселенной. В нынешнем Варианте Вселенной живем мы все с вами: существует наша галактика в форме, видимого для нашего глаза, млечного пути, наша солнечная система, планета Земля и ее естественный спутник Луна. На Земле существуют известные нам с вами континенты, где мы живем, и, в данный момент, беседуем на высоте десять километров над уровнем моря. Согласны?
     -Согласен,- согласился Сингх.
     -Чудненько. Через какое-то определенное время эта наша Вселенная начнет сжиматься и, в итоге достигнув состояния «Космического Яйца», тоже благополучно взорвется. А затем, расширяясь, образует другой Вариант Вселенной. В которой уже и в помине не будет нашей галактики, Солнечной системы и планеты Земля вместе с нами и вообще с нашим человечеством.
     Феликс допил остаток коньяка и с удовольствием смачно закусил маслиной.
     -Так вот: меня, моей жены и вас уже там не будет. Чтобы, пока вам не противоречить – нас с вами в нашем теперешнем обличье. В следующем Варианте Вселенной,- так же нас с вами не будет. И так многие и многие Варианты Вселенной, пока вновь не возникнет похожий как две капли воды на наш Вариант Вселенной… То есть, возникнет Вселенная с абсолютно идентичной структурой нынешней Вселенной. Снова появятся известные нам созвездия, наша Солнечная система, планета Земля с вращающейся вокруг нее Луной. Грубо говоря, это как если скидывать пронумерованные кубики, закономерные комбинации которых будут повторяться в результате определенного количества сбрасываний. Но это же самое можно отнести и к комбинациям вновь складывающейся из Хаоса Вселенной…
     Феликс сделал многозначительную паузу, глянув на Сингха, чтобы убедиться, что тот его понимает.
     -Следите за моей мыслью? – спросил он у индуса. Тот скептически качнул головой, пока соглашаясь с Феликсом.
     -Итак,- продолжил Феликс,- в конце концов, в каком-то энном варианте снова возникает наша родная Вселенная, восстав, как птица Феникс из пепла.– Феликс прикурил загодя приготовленную сигарету, мысленно любуясь своей формулировкой.– Но! - Он поднял вверх указательный палец.- На ней почему-то нет жизни… Кстати, вы знакомы с теорией академика Опарина, был такой советский биохимик?
     -Это случайно не он объяснил с материалистической точки зрения возникновение органической жизни на Земле? – спросил, уточняя Сингх, чем несказанно удивил Феликса.
     -Совершенно верно. Это был он, и, между прочим, его теория была подтверждена экспериментально. Так вот: так сложилось, что органическая жизнь не возникла в этом Варианте. Ну не получилось. В следующий раз органика возникла, эволюция пошла другим путем. К примеру, динозавры не вымирают - астероид мимо проскочил,- а свободно процветают и создают свою высокоразвитую цивилизацию ящеров. А млекопитающие, в результате, так и остались в норах сидеть, или же были ящерами одомашнены.
     Феликс взял у стюардессы, толкавшей перед собой тележку с напитками, дополнительную порцию коньяка и маслин. Раджив Сингх взял еще минеральной, а Эля сок.
     -Но,- продолжил он, отпив и закусив,- опять-таки «но»,- в следующий раз все же возникает та вселенная, где все прошло, как положено. Где есть человечество. Но, так случилось, что кто-то из моих прадедов не познакомился с какой-то моей прабабкой или, к примеру, мои папа с мамой в тот час, когда они должны были меня зачать, использовали банальный презерватив. Туда же можно отнести, аборт или выкидыш и тому подобное. Короче говоря, в итоге, меня нет в этом Варианте вселенной...
     Феликс отпил сок из Эллиного бокала.
     -Рассуждая, таким образом, можно прийти к Варианту Вселенной, когда я доживу до своих двадцати пяти лет, но не стану тем, кем являюсь сейчас. Потому как могу не поступить в свое время в Университет, пойти служить в армию и, следовательно, у меня уже будет другая судьба. Но все равно в итоге бесконечной череды перерождений Вселенной возникнет тот Вариант, где я буду в точности тем, кем в данный момент являюсь, полностью повторив свою теперешнюю судьбу. А если брать по большому счету, то я считаю, что у человека имеется основной корень судьбы, от которого ему, увы, никуда не деться.
     Почему я так считаю? Да потому, что любой индивидуум появляется на свет и живет в определенной ему, можно сказать, замкнутой системе. Как то: страна, город, район, квартал, улица, дом, детсад, школа и, наконец, семья и окружающее его общество. Все это в совокупности и определяет Судьбу человека. Ну и, разумеется, врожденный характер и генетические способности. Правда, согласитесь, внешние факторы могут, как дать развиться способностям человека, так и не дать им проявиться. Например, человек одарен талантом художника, но в стране, где он родился и живет, тоталитарной религией строго запрещено изображать образы созданные Богом - в результате этот человек не становится великим художником. Проживает всю свою жизнь тускло, вынужденно занимаясь тем, что ему не интересно. Вам много известны художники из мусульман или же иудеев? Мне нет – раз-два и обчелся. Этот человек может миллионы раз рождаться и умирать в череде вселенных, но так и не суметь себя полноценно реализовать как личность. Если только не его величество Счастливый Случай, который может произойти в одном из энных вариантов Вселенной. Например, этот, скажем так, «протохудожник» каким-то чудом в юном возрасте окажется в другой стране, где изобразительное искусство очень развито.
     -А если человек родился очень умным? – возразила Эля.– Вспомни Ломоносова, ведь он родился в семье неграмотного рыбака, да и сам до девятнадцати лет был таким же. Однако ж стал светилом мировой науки.
     -Куколка моя,- Феликс чмокнул жену в щеку.– Такие люди как Ломоносов имеют такой мощный потенциал, что они фанатично добиваются своего несмотря ни на что. Они испытывают такую жажду самореализоваться, такой кайф от того, чем занимаются, что их может остановить только смерть,- как это произошло с Джордано Бруно, которого сожгла римская инквизиция за то, что утверждал о бесконечности Вселенной. В Ломоносове было столько всяких талантов, что их хватило бы на десяток человек. И потом в Ломоносовской России благодаря Петру и Екатерине наука процветала, поэтому у него был реальный шанс совершить то, чего он и совершил,- получить образование в духовной семинарии и, затем, стать тем, кем был,- а был он, к теме говоря, убежденным материалистом. У таких людей как Михайло Ломоносов интеллект бьет через край, но и в этом случае, я не уверен, что во всех своих вариантах Вселенной он был и будет тем, кем был в этот раз. Мне кажется, мы несколько отвлеклись от темы разговора.
     -Я понял вашу мысль,- Сингх, сидевший до этого молча, в некоторой задумчивости, натянуто улыбнулся.- Вы полагаете, что человек, прожив свою жизнь и, затем, умерев, через какое-то число рождений и смертей Вселенной, снова появляется на свет в том же обличье, в том же месте и в том же времени?
     -Вы правильно меня поняли. Определенная, в данном случае, человеческая личность может возникнуть только в том случае, если она произошла от определенной половой клетки отца,- а в одном мужском эякуляте содержится в среднем двести миллионов сперматозоидов - представляете какой конкурс? - и определенной половой клетки матери, в совокупности которых будет именно тот набор генов, что определят живое существо как единственное и неповторимое. А наукой уже доказано, что генами передаются интеллект, способности и даже характер.
     Сингх усмехнулся в свои седые усы.
     -А как же тогда близнецы или, вот, новомодное ныне слово – клоны?
     Феликс позволил себе в отместку снисходительно улыбнуться.
     -В процессе развития эмбриона, под действием определенных внешних факторов, происходит постоянная мутация генов, которая так же обуславливает неповторимость личности, приспосабливая ее к той среде, в которой она должна появиться на свет.
     -Выходит, по-твоему, человек обречен всегда быть только самим собой? – задумчиво спросила Эля.– И он будет совершать практически те же самые ошибки в своей жизни, болеть теми же болезнями и переживать те же личные трагедии и потери?
     -Получается - так,- произнес серьезно Феликс.
     -Бедные, несчастные самоубийцы,- с печалью в голосе промолвила Эля.– Делая роковой шаг, они надеются избавиться этим от своих непосильных страданий, а на самом деле они обречены...
     Феликс неопределенно пожал плечами, покосился на Сингха, и заметил, что тот сидел глубоко задумавшись.
     -Согласитесь, господин Сингх, ведь мое предположение логически обосновано.
     -Обосновано,- бесцветным голосом подтвердил Сингх, продолжая размышлять о чем-то своем. Он не заметил, как его сигарета истлела до синтетического фильтра, зачадила едким дымом. Он рассеянно загасил в пепельнице окурок.– А что вы скажете, уважаемый Феликс, по поводу случаев, когда люди вдруг вспоминают, что жили до этой своей жизни в другом времени и еще к тому же в другой стране? И даже ни с того ни с сего, вдруг, заговаривают на иностранном языке, которого абсолютно не знали?
     Феликс, явно озадаченный этим вопросом, отпил глоток коньяка и, задумчиво смакуя его вкус, поглядел в иллюминатор на сочно-синее небо. Эля и Сингх выжидающе наблюдали за ним.
     -Вам нечего ответить?- оживился индус.
     -Нет, почему же,- почти сразу же отреагировал Феликс и усмехнулся чему-то.- Вам
     известен такой термин «Дежавю»?
     -Это когда человек сталкивается с чем-то в первый раз в своей жизни, а ему кажется, что на самом деле это уже с ним когда-то было? – переспросила Эльвира.
     -Абсолютно верно, дорогая,- ласково улыбаясь, подтвердил Феликс.– По-другому это еще называется «Ложная память».
     -Мне известно это явление,- медленно кивнул Сингх.– И что?
     -А то, что это явление, некоторые ученные объясняют воздействием на возбужденный мозг человека энергоинформационного поля, где сохраняются, как на магнитной пленке, мысли людей, живших когда-то на Земле и живущих на ней сейчас. Предполагается, что мысль материальна; как и материя, она ни откуда не появляется, и ни куда не исчезает. Она существует сама по себе. Вы знакомы с теорией о Ноосфере?
     Сингх согласно качнул головой.
     -Это понятие было введено французскими учеными Леруа и Тейяром де Шарденом, трактовавшими его идеалистически, впоследствии развитого и обоснованного великим русским ученым Вернадским.
     Во взгляде Феликса появилось удивленное, нескрываемое уважение к собеседнику. Он сам подзабыл имена французских ученых.
     Так точно. Так что, вполне возможно, что мозг человека, как радиоприемник, настроенный в определенных условиях на какую-то частоту восприятия, улавливает из эфира некую информацию. Возможно, что некоторые люди, например, в результате какого-то сильного стресса или черепно-мозговой травмы, которые могут обострить восприятие и изменить обычные мозговые процессы, улавливают, так сказать, информацию, оставленную в эфире кем-то другим, и считают ее своей. Также как в случаях, когда сразу нескольким незнакомым друг с другом людям почти одновременно в голову приходят одинаковые идеи, и даже открытия. Если предположение ученых об энергоинформационном поле верно, то это может объяснить те случаи, когда человеку на голову падает кирпич и он вдруг начинает говорить на незнакомом ему доселе языке. Следуя этой логике, можно логично предположить, что энергоинформационное поле хранит информацию обо всех языках мира, которые существуют, и даже тех, которые уже считаются «мертвыми языками». И так же логично предположить, что взрослый человек или ребенок «вдруг» вспоминает, что он в прошлой жизни был другим конкретным человеком, который уже давно умер. Да и потом, вы сами когда-нибудь видели этих людей своими глазами? Только читали о таких случаях в желтой прессе да в беллетристической литературе.
     Феликс с самодовольным видом оглядел своих оппонентов. Эля и Сингх сидели, погрузившись в раздумья.
     -Ладно, пойдем дальше. Будем исходить из того, что эти случаи действительно имели место быть,- продолжил он.- Если принять гипотезу об энергоинформационном поле как верную, то можно предположить, что информация в нем не стирается в череде вселенских перерождений. Следовательно, почему бы человеку при столкновении с чем-то, что происходит с ним в его жизни впервые, вдруг не почудится, что это с ним когда-то уже случалось? А на самом деле оказывается, что просто произошла некоторая накладка: на первое впечатление яркого события наложились выловленные его мозгом-«приемником» сохраненные в ноосфере собственные воспоминания, информация, записанная там еще в прошлом Варианте Вселенной, где с этим субъектом произошло абсолютно то же самое? Логично?
     -Логично,- согласилась пораженная Эля, забыв в полемике про свой апельсиновый сок.– Какой ты у меня умный, милый!
     Феликс не без самодовольства хмыкнул.
     -Одна артистка по прозвищу Мадонна, побывав однажды в туристической экскурсии в Китае, в императорском дворце какого-то исторически известного императора, вдруг вспомнила, что уже когда-то в этом дворце бывала и, видимо, дорисовала в своем богатом воображении, что жила в нем в своей прошлой инкарнации в качестве служанки самого императора. Возможно, она вспомнила это неординарное событие,– я имею в виду посещение величественного императорского дворца,- которое было в ее прошлой жизни, в прошлом Варианте Вселенной, где она так же была популярной певицей, жившей во второй половине двадцатого столетия и туристкой посетила этот же императорский дворец в Китае. Просто ее психика заставила ее решить, что она была в услужении у грозного китайского императора, где отдавалась ему по сиюминутному желанию покорно и доверчиво, как китайская лань, а так же выполняла любую его императорскую прихоть. А голливудский актер Сталлоне, побывав в африканской пустыне, в силу своей «суперменской» психике вдруг решил, что в прошлой своей инкарнации он жил здесь и был дозорным в неком диком племени. Видимо, он, когда в первый раз в этой своей жизни побывал в Африке и получил яркие впечатления от увиденного, почувствовал, что это уже с ним когда-то происходило. А на самом деле он попросту был в Африке, при тех же обстоятельствах, так же туристом, но в прошлом Варианте Вселенной... Кстати говоря, эти примеры про дежавю с Мадонной и Сталлоне были на самом деле.
     -И было это триллионы и триллионы лет назад,- задумчиво промолвила Эля, глядя на свой стакан с оранжевой жидкостью, покручивая им в руке.- В таком же варианте Вселенной... Человек, закрыв глаза, умирает, а открыв их...
     -Этим же можно объяснить предчувствия и ясновидения,- устало заключил Феликс и допил свой коньяк.
     Сингх хмуро молчал – он казался подавленным логичными рассуждениями и аргументированными выводами молодого попутчика, которые, если трезво судить, успешно оппонировали его философии.
     -Но твои умозаключения не доказывают, что «душа» не существует,- возразила Эльвира.
     Феликс неопределенно пожал плечами, и устало зевнул.
     -Можно было бы порассуждать и на эту тему, но, милая, честно говоря, я утомился. Тем более после бессонной ночи приготовлений к путешествию. С вашего позволения, господин Сингх, я немного вздремну.
     Индус покачал седой головой, его усы и ноздри чуть подергивались от нервного возбуждения. Влажными пальцами он достал сигарету из своего портсигара. У него сейчас было такое ощущение, что это все когда-то в его жизни уже было...
     Его жизнь была не из легких: много лет он прожил в нужде и в полной разочарованиями и унижениями бедности. Мать его умерла, когда он был еще младенцем, почти сразу после его рождения - не выдержал ослабленный после многочисленных родов и изнурительного труда на чайных плантациях организм. Отец, ушедший из деревни на заработки в многомиллионный Бомбей, бесследно сгинул там. Маленького Раджива, как и его двух сестер воспитывали престарелые родители отца, которые умерли друг за другом, когда Раджив был еще подростком. Их нехитрое имущество за долги отобрал местный богатей, к которому маленький Сингх пошел батраком, чтобы отработать остаток долга. Сингх стал пасти большое хозяйское стадо, за что получал сущие гроши и еду, которой хватало, чтобы не умереть с голоду. Его сестры вышли замуж, и им уже было не до младшего брата - своих забот хватало. Но Раджив умудрился за несколько лет рабского труда не растратить, а скопить немного денег и однажды ночью он сбежал из деревни в манивший его воображение Бомбей, где возможно жил его отец, и где жизнь ему казалась легкой и сытной.
     В Бомбее его в первую же ночь избили и обобрали до нитки ночные грабители, отобрав даже документ в виде замусоленной бумажки удостоверявшей, что он есть на этом свете. Сингх тогда чуть не сошел с ума от горя, он даже собрался от отчаянья броситься с крыши высотного дома - дорога назад ему была заказана. Но, к счастью, его остановил от этого шага один человек, случайно оказавшийся поблизости. Узнав от рыдавшего в горе юноши его историю, он на некоторое время приютил Сингха у себя в лачуге, где ютился сам со своей больной женой и шестью детьми разного возраста, выделив сироте место за скудным бедняцким столом. Новая семья помогла ему выправить за громадные для городского, а тем более деревенского, бедняка деньги новые документы, по которым Сингх смог найти себе работу в частной типографии уборщиком. Там его, оказавшимся способным учеником, обучили типографские рабочие грамоте. Он стал читать все, что попадало ему под руку в типографии. Через год он стал учеником типографского рабочего, а еще через год сам стал наборщиком. Раджив стал прилично зарабатывать, отдавая большую часть своих денег приютившей его в большом и чужом городе, усыновившей его семье. Остальную часть заработка он старательно откладывал.
     Тогда же он остро заинтересовался учением о реинкарнации. ...В одной из догм этой философии утверждалось, что душа человека должна прожить определенное количество жизней в разных ипостасях, по прожитии которых душа очищается от скверны и закаляется тяготами жизненных невзгод. После чего цепь реинкарнаций прерывается и человек попадает в царство высшего наслаждения, где душа его обретет покой в краю благоденствия. Эта философия окрылила его, вселила надежду в лучшее Завтра. Он настолько заразился идеей, что решился написать книгу о философии реинкарнаций, истратив на ее издание почти все свои сбережения. Но доходы от продажи книги не только окупили затраты, но и принесли ощутимый доход. Воодушевившись, Сингх пишет вторую книгу, которая оказалась более удачной и принесла ему не только доход, но и известность в определенных кругах приверженцев философии, коих в среде индуистов было очень много. Его приглашают на лекции в частный университет в Дели, где он занимается этим учением профессионально. К сорока годам Сингх разбогател, но был одиноким и, к тому же, не мог жениться – травма, полученная при ограблении, лишила его мужского счастья. Но Раджив Сингх свято верил в реинкарнацию, и это его успокаивало.
     Теперь же, побеседовав с этим заносчивым, самоуверенным попутчиком и выслушав его нелишенные логики рассуждения, подкрепленные научными обоснованиями, Сингх заволновался. И постепенно им стала овладевать злость на этого парня и на самого себя. Этот юнец, не высказывая ни какого почтения к его званию, знаниям, и, в конце концов, опыту, бесцеремонно пытался опровергнуть его философию, которой он посвятил большую часть своей жизни, и навязывал ему – профессору философии о реинкарнации! – свое мнение о природе Мироздания. Теорию, которую сочинил, наверное, валяясь после сытного ужина на мягком диване или в теплой ванне с сигаретой в пальцах.
     «Да он же просто смеялся надо мной! – кипел внутренне Сингх.– Он хотел унизить меня и показать себя с высоты перед своей женщиной! А я тоже хорош, расслабился, развесил уши, как старый осел,- попрекал он себя.- Слушал болтовню этого самоуверенного краснобая. Он же ни чем конкретным не подтверждал свои заумные выводы. Просто говорил достаточно гладко, и все!»
     Сингх ощутил, как его сердце гулко колотится в груди и ноет. Незаметно для своих попутчиков он достал их складок своего одеяния пузырек с таблетками и проглотил сразу две, запив их минеральной водой. Его сердце в последнее время стало сдавать, оно с трудом справлялось со своей работой, качая усиленно кровь по сосудам и капиллярам грузного тела. Врачи предупреждали его, чтобы он старался не переедать и меньше нервничать. Но Сингх считал, что они просто не хотят добросовестно лечить его за его же деньги - вот и дают дешевые советы. Подумав о еде, Сингх внезапно почувствовал сильный голод, в животе у него заурчало. В это время стюардессы как раз стали раздавать пассажирам горячий обед. Он взял себе сразу три порции и с аппетитом, постанывая от удовольствия, стал уплетать за обе щеки, словно дня три как не ел.
     Он вел себя так, словно его недавних собеседников и не существовало вовсе. Эля и Феликс озадаченно покосились на попутчика и недоуменно переглянулись. Управившись с третьей порцией, Сингх выпил три стакана фруктового киселя, после чего удовлетворенно рыгнул и принялся за чтение журнала «New Scientist of American», приобретенным им по случаю в аэропорту. Он лениво перелистывал страницы с новостями научного мира, слепо просматривая текст, смысл прочитанного не доходил до его понимания. Взбудораженные мысли не давали ему сосредоточиться на читаемом материале. Его бесило то, что доктор Р.Моуди, который стал заниматься вопросами реинкарнации гораздо позже него, слыл более популярным и известным, чем он, Раджив Сингх, читавший тому свои лекции. Успокоившееся было сердце начало вновь трепыхаться. Таблетки, которые он принимал, помогали ему раньше очень хорошо, но в последнее время они давали все меньший эффект, приходилось повышать дозировку. Врачи настоятельно предостерегали его от чрезмерного увлечения этим препаратом, и, вспомнив об этом, Сингх вынутый пузырек положил обратно. Тогда, чтобы успокоится, он решил прибегнуть к испытанному средству. Достал золотой медальон, висевший у него на шее, нажал пальцем на шпенек с боку – и крышка медальона открылась. Внутри была вклеена, умело отретушированная черно-белая фотография одетой в сари молодой индианки с традиционной темной точкой посередине лба, чуть выше бровей. Это была его мать. Сингх ее совсем не помнил и знал только по фотографии - это была единственная фотография его матери, реставрированная профессиональным фотографом. Сингх всегда верил, что его мать реинкарнировалась после смерти в другого человека и живет сейчас, где-то на земном шаре. Теперь он ловил себя на мысли, что уже сомневается в этом... В том, во что всю свою жизнь свято верил. Он считал себя достаточно образованным человеком, чтобы считаться с мнением традиционной науки... И вот теперь, внимательно выслушав мнение этого образованного «молокососа», с ужасом наблюдал, как его карточный домик опасно зашатался...
     Эльвира и Феликс, давно заметившие резкую перемену в настроении своего экзотического попутчика, справедливо полагали, что в этом повинны они,- главным образом Феликс.
     -Посмотри, что ты натворил,- с укором прошептала Эля на ухо мужу.– Такого славного дядьку обидел.
     -Да, нехорошо получилось,- с досадой согласился Феликс.– Ну я же не знал, что он мои слова так близко к сердцу примет.– Он виновато покосился на индуса, отстраненно рассматривавшего свой медальон.– Неожиданно, как-то.
     -Ты должен перед ним извиниться,- настоятельно посоветовала супруга.
     -За что? – неуверенно возразил Феликс.– Я ж не сказал ему ничего обидного. Мы по-доброму дискутировали...
     -Все равно, чем-то ты его задел,- настаивала Эльвира.– Это же видно.
     -Может я ненароком задел в разговоре его национальное самолюбие?
     -Вполне возможно. Может, ты действительно, не ведая того, задел его человеческое достоинство. Вспомни-ка.
     Феликс с определенным трудом прокрутил в своем чуть захмелевшем мозгу весь разговор, но ничего такого, что могло бы ранить или оскорбить Сингха как индуса и человека, не нашел.
     -Да вроде ничего такого я ему не ляпнул,- неуверенно прошептал жене Феликс.– Ты же меня знаешь, я всегда слежу за своими словами.
     -А может, ты вел себя неподобающе для молодого человека? – предположила Эля. – Может, у них в Индии с пожилыми людьми принято разговаривать как-то особо? Ну, например, сложив перед грудью ладони...
     - Может еще, я должен был разговаривать с ним, стоя на голове в позе лотоса? – раздражаясь, ответил Феликс.- Он же знает, что я не индус и могу не знать их традиций. Нет, тут что-то другое.
     Эльвира вздохнула, нежно поцеловала своего мужа, ласково потерлась об его скулу щекой, и, нехотя оторвавшись от супруга, отвернулась к иллюминатору. Феликс досадливо потер пальцами свой лоб. Он снова глянул на нахохлившегося индуса и решился спросить напрямую его самого. Феликс терпеть не мог недоразумений, и старался такие вопросы решать как можно скорее, чтобы разъясниться.
     -Простите, пожалуйста, господин Сингх, я заметил, что вы чем-то огорчены. Не я ли повинен в этом? – он произнес эти слова несколько витиевато, надеясь, что такой стиль будет для ушей старого индуса более приятным.– Если это так, то прошу меня извинить, Я это совершил исключительно по своей некомпетентности.
     Голос и речь Феликса чуть было не вывели Сингха из равновесия, которое он с трудом восстанавливал, но искренний, извиняющийся тон молодого человека заставил его сдержаться. В конце концов, в чем, собственно говоря, этот парень провинился перед ним? Хоть он и вел себя раскованно, но все же необидно для Сингха и не говорил ему никаких дерзостей. Он же не знал, как его рассуждения отзовутся в сердце Сингха.
     Раджив Сингх постарался улыбнуться, но это получилось у него несколько не естественно.
     -Все в порядке, молодой человек,- произнес он наигранно непринужденным тоном.– Вы здесь вовсе не причем. Просто я задумался о своих делах. Правда. Не обращайте на меня, старика, внимание.
     Феликс с сомнением глянул на Сингха, но все же почувствовал себя несколько спокойнее. Он, искусственно улыбнувшись, покачал головой и тактично отвернулся к иллюминатору. Эля облегченно вздохнула и склонила голову на плечо мужу...
     Тут между спинками кресел переднего ряда выглянула чуть улыбающаяся, конопатая физиономия рыжеволосого молодого человека лет тридцати. Он, бегло окинул взглядом лица Сингха и его попутчиков, коротко поздоровался.
     -Извините, что я вмешиваюсь,- сказал он несколько смущенно,- но меня крайне заинтересовал ваш разговор. Я лечу один, и поэтому подслушал вашу интересную беседу.
     -Все нормально,- Феликс дружелюбно улыбнулся.– В нашем разговоре не было ничего секретного. Если желаете, то можете к нам присоединиться,- он протер пальцами уголки глаз, сгоняя сонливость.
     -Спасибо,- поблагодарил рыжеволосый сосед.– Очень приятно присоединиться к вашей дискуссии.
     -Ну, тогда вперед,- Феликс взял из пакетика зубочистку и прикусил ее зубами.– Любопытно, чью сторону вы примете.
     -А ничью,- безапелляционно заявил новый знакомый.– У меня своя точка зрения на это дело.
     Эля залпом осушила свой бокал с соком и с любопытством посмотрела на рыжего попутчика с переднего ряда, Сингх, погруженный в раздумья, отреагировал на него лишь коротким угрюмым взглядом исподлобья. Феликс склонил голову в сторону своей жены, приготовившись выслушать мнение нового собеседника на тему мироздания.
     -Миша,- для начала представился рыжеволосый.
     Феликс назвал свое имя, представил свою жену и Сингха.
     -По профессии я программист,- сказал Миша.– Лечу в Дели на конгресс по программным обеспечениям, может, что интересное узнаю... Так вот, я так же долгое время размышлял о проблемах мироздания, и выработал, так сказать, свою гипотезу на этот счет. Компьютерную.
     -Да? – лениво поинтересовался Феликс.– Любопытно.
     -Вы, наверняка, знакомы с персональным компьютером,- Миша оглядел всех троих собеседников. И, по реакции новых знакомых, типа – «За кого он нас принимает!»,- понял, что они знакомы с компьютером не понаслышке.
     -Очень хорошо. Тогда вы сразу меня поймете. Существует такая категория компьютерных игр, как стратегия. Там можно создать виртуальный компьютерный мир со всеми инфраструктурами – заводами, фабриками, сельским хозяйством, армией ну и тому подобное. Короче говоря, место, где будут жить и работать виртуальные люди, где будет прогрессировать виртуальная цивилизация...
     -Это типа Матрицы, что ли? – хмыкнул Феликс.– Это не новость.
     -Типа да,- сразу же согласился Миша.– Но, поверьте мне, эта мысль пришла мне в голову за пару лет, как Матрица вышла в прокат. Вы, Феликс, сами говорили, что одна и та же идея или, если хотите, мысль, может прийти одновременно нескольким людям. Может быть, действительно так и есть?
     -И что дальше? – устало, поторопил Сингх, прикрыв темные веки. Его сильно утомила сегодняшняя полемика, после почти бессонной ночи.
     -А то, что наш Мир так же мог быть создан каким-нибудь суперкомпьютером, как в обычной «стратегии», но только более совершенным - на биохимическом уровне.
     Вот представьте себе: вы смоделировали мир с человеческим населением, которое даже и не подозревает, что это вы его создали и что по монитору своего «компа» преспокойно наблюдаете за своими созданиями, которых создали по образу и подобию своему. Это же естественно, если Создатель, так назовем Его, создает виртуальные создания, для наблюдения за ними, по образу и подобию своему.
     -Как в Библии,- усмехнулся Феликс.
     -Вот именно,- оживился Миша.– Вы просто представьте себе, что Кто-то, возможно, обычный человек, обычный РС-пользователь, купил себе компьютерную игрушку под названием «Создай Сам». Заинсталлировал ее на свой суперагрегат, который может моделировать любые параметры, и создал,- Миша ткнул пальцем в иллюминатор,- наш Мир. Создал до мельчайших подробностей. Вплоть до протонов, нейтронов и так далее, со всеми законами физики, химии и математики. Свой виртуальный мир. Как там, в Библии, говорится: «И в день первый Он создал Землю; во второй – воду; в третий – воздух...» Так, кажется?
     -Ну, по смыслу, приблизительно так,- кивнул головой Феликс.
     Миша, воодушевившись, продолжил:
     -На четвертый день Он сотворил птиц и животных и, в конце концов, венец своего творения - человека, которого создал по образу и подобию своему.
     -В целом, в неделю Он уложился,- согласился Феликс.
     -Солнце, Луну, звезды...- сказала Эля.– Так Быстро!
     -Вот именно,- скептически усмехнулся Сингх.– Вы, молодой человек, хотите сказать, что этот ваш Творец на своем компьютере, пусть даже очень серьезном, создал бесчисленное множество галактик со звездами и планетами в мельчайших подробностях?
     -А вы уверены, что это не декорация? – вопросом на вопрос ответил Миша.
     -Ну-у, молодой человек, это несерьезно,- индус устало улыбнулся, пожав тучными плечами.
     -Но все планеты солнечной системы реально существуют,- добавила Эля.– И это уже доказано.
     -Ну,- Миша отпил из своего бокала со светлым пивом,- допустим, Солнечная система существует в натуре. Чтобы людям была песочница, где покопаться ближайшие сотни лет.
     -То есть,- произнес задумчиво Феликс,- по-вашему, получается, что если сесть на космический корабль и полететь к какой-нибудь звезде, например к Альфе Центавра, то мы до нее никогда не доберемся?
     -Если я прав,- кивнул Миша,- то именно так и должно быть. Исходя из моей концепции можно ответить и на волнующий умы астрономов вопрос о границах Вселенной. Это как в компьютерной игре-бродилке, когда вы вышли за пределы игрового поля, но продолжаете упрямо переть дальше, вам кажется, что вы движетесь, а на самом деле вы стоите на месте, просто перебирая ногами. Или вы будете всегда возвращаться к исходной точке.
     -Как Алиса в Стране Чудес,- прокомментировала Эля.– Как лента Мебиуса.
     Феликс вынул из пачки сигарету, и задумчиво размяв ее в пальцах, закурил. Он оглядел уже явно уставших спорить Элю и Сингха.
     -Забавно,- он выпустил в пространство широкую струю сигаретного дыма.– В принципе, логично.
     - А как же взрывы звезд и возникновение сверхновых? – решила побороться Эля.– Ведь астрономы эти катаклизмы наблюдают в свои радиотелескопы.
     Миша пожал плечами.
     - Это так же можно запрограммировать. Чтобы человечество не догадалось об Истине и продолжало оставаться в неведении, для чистоты эксперимента или игры – понимайте, как хотите. И, кстати, Дежавю здесь тоже объяснимо. В компьютерных играх так же имеется информационное поле, из которого мы – если придерживаться моей гипотезы – можем черпать воспоминания из запоминаний прошлых игр. Это я о том, что неудавшуюся игру можно возобновить и продолжить с любой записи по ходу уже пройденного пути.
     - Это как? – полюбопытствовала Эля.
     -Ну, к примеру, наша цивилизация прекратила существование в силу каких-нибудь катастрофических причин. Например, ядерная война или некий астероид не уступил дорогу матушке Земле. Возможно Игроку, если ему не надоело, желает достигнуть максимального результата Игрушки, тогда он возвращается к своим сохранениям и пытается продолжить дальше. Вот тут и может произойти эффект Дежавю.
     -А как же войны, эпидемии и, вообще, несчастные случаи, когда люди гибнут? – полюбопытствовала Эля.– Почему Он их допускает?
     Миша, усмехнувшись, попытался пригладить свою густую, рыжую шевелюру.
     -Те войны, которые были, в целом не опасны для всего Человечества. А наоборот, даже стимулируют его развитие. Ведь выработанные и использованные в войнах технологии успешно применяются и в мирной жизни. Вы, наверное, свято уверены, что все медицинские опыты над людьми, которые провела фашистская Германия в концлагерях, благополучно уничтожены в огне? Германию ж победили не первобытные люди, а развитые сверхдержавы, которые наверняка поинтересовались, о чем писал тот же Йозеф Менгеле. Не просто так мировая медицина столь бурно развилась после второй Мировой. Ну и эпидемии туда же.
     Могу даже предположить, что религии были созданы Игроком для того, чтобы как-то дисциплинировать род человеческий и иметь возможность направлять его по нужному руслу, чтобы не было хаоса. Ведь во времена зари человечества, когда только стали возникать основные религии, убить человека, ограбить его или изнасиловать женщину считалось делом обычным. Лишь бы никто не увидел этого и не донес до сведения общественности. Ведь у зверей это считается в порядке вещей: убить, отобрать... Кто сильней тот и прав. А каноны всех основных религий гласят: «Не убей, не укради и так далее». Но ежели ты это совершишь, то Бог все видит, слышит и знает, и кара Его тебя неминуемо настигнет, и понесешь ты наказание по заслугам своим, на этом или том свете! Аминь! Вот так.
     Я считаю, что основные религии, кроме индуистской,- Миша глянул на сидевшего с прикрытыми глазами Сингха,.– это, все-таки, язычество,- не случайно возникли в одной географической точке. Если вы посмотрите на карту мира, то увидите, что Палестина расположена очень удобно между Европой, Азией и Африкой. Чтобы Учения равномерно распространялись по скоплению человечества. В те далекие времена об Америке и Австралии даже и не подозревали, тем более что там жили сравнительно отсталые народы... Причем, заметьте, эти религии созданы как бы на определенные расовые и национальные характеры разных народов, но едины в одном – в общих законодательных заповедях. И призваны, в частности, чтобы держать людей в узде, чтобы контролировать их через Церковь.
     Феликс стряхнул с сигареты набежавший столбик пепла и покосился на Сингха. Тот сидел, плотно закрыв глаза, будто спал, но по подрагивавшим длинным ресницам было видно, что он прислушивается к разговору.
     -А Будда, Моисей, Христос и Магомет? – задал он вопрос.– Что вы о них скажете?
     -Я считаю, что эти пророки как личности существовали реально,- ответил Миша.– Но они были, как бы вам сказать, запрограммированы Им, что ли. С целью нести религию в люди. Наверняка это были чрезвычайно харизматичные личности, которые могли повести за собой народы. Которые обладали знаниями и способностями, данные им Игроком.
     Феликс загасил короткий окурок в пепельнице.
     -Ничем не могу в данный момент вам возразить, Миша. Но одно ясно, что наши версии в чем-то перекликаются и ни в чем не противоречат друг другу. К сожалению,- а может, и к счастью,– ни вы, ни я не можем ничем доказать свою правоту.
     Миша широко улыбнулся и протянул Феликсу открытую ладонь для рукопожатия, на что тот дружески пожал ее.
     -Но я считаю, что наши версии не менее логичны, чем версия многоуважаемого господина Сингха.
     -Не знаю, не знаю,- ответил серьезно Феликс.– Спорить с целой религией...
     - Погодите,- перебила мужа Эля.– Неужели ваш Игрок такой долгожитель? Ведь человечеству, да и Земле в целом, столько лет...
     -Любимая, - Феликс ласково прижал к себе супругу,- это для нас с тобой имеет значение, сколько лет Миру. А для Игрока несколько миллиардов наших лет – это всего лишь несколько часов. Его часов, разумеется.
     В этот момент объявили о посадке и предложили всем пристегнуться ремнями безопасности. Самолет, наклонившись носом к земле, стал снижаться. Спустя полчаса аэробус благополучно приземлился в аэропорту Дели. Еще через некоторое время все пассажиры оказались в здании аэровокзала, где получили свой багаж. Феликс и Эля, перед тем как примкнуть к туристической группе, вежливо распрощались с жизнерадостным Мишей и помрачневшим Сингхом. Индус рассеянно кивнул им на прощание, подцепил свой чемодан на роликах и с дорожной сумкой на плече направился к выходу. Миша махнул молодоженам рукой и растворился в пестрой толпе.
     Выйдя из аэропорта, Сингх сел в припаркованное рядом такси и поехал домой. Он очень устал и к тому же переел. Настроение почему-то было плохим, сердце работало с перебоями. Сингх плюнул на советы врачей и, вынув флакончик с лекарством, забросил в рот сразу три таблетки... Вскоре ему стало совсем худо: словно кто-то ледяной железной рукой сжал в кулаке его сердце. Он стал задыхаться. Сингх сидел на заднем сиденье, и поэтому, беспрестанно болтавший какую-то чушь и между делом напевавший фальцетом какой-то индийский шлягер, шофер не сразу заметил, что с клиентом что-то не в порядке: только когда пожилой пассажир шумно захрипел он испуганно глянул в зеркало. Пассажира в нем видно не было – Сингх сполз с сиденья вниз. Таксист, крутанув руль, резко затормозил. Он обернулся назад и увидел агонировавшего, с посиневшим лицом и выпученными от удушья глазами Сингха.
     -Что с вами, сахиб?! – испуганно взвыл молодой таксист.– Вам плохо? Вызвать врача?
     Но Сингх уже не слышал голоса растерявшегося таксиста. Ему стало внезапно холодно, и он потерял сознание. В его глазах все померкло...
    
     ...Сингх вдруг почувствовал, что ему стало тепло, но тесно. Что-то обволакивало его и судорожно сжимало, стремясь толчками продвинуть его куда-то головой вперед. Он ощутил, что голова его протиснулась через нечто туго-эластичное, чьи-то ладони обхватили ее и потянули его тело наружу. Сингх осознал, что не дышит, а глаза его закрыты и чем-то залеплены. Он почувствовал себя куском мокрого мыла, которое некто выдавливает из своего кулака. Через какое-то время он, наконец, высвободился из тесноты и почувствовал себя в руках некоего великана. В его уши ворвался протяжный женский стон, затем голос другой женщины:
     -Все, госпожа Сингх, все уже позади! Посмотрите, какого чудесного мальчика вы родили!
     Сердце Сингха бешено заколотилось. Он почувствовал, как ему чем-то мягким протерли глаза, и он их разлепил. Яркий солнечный свет резанул по ним. Через некоторое время его глаза привыкли к дневному солнцу, врывавшемуся в широкие окна родильного зала. Прозрев, Сингх разглядел трех женщин – две из них были одеты в белые халаты, их лица прикрывали стерильные медицинские маски, одна из них уверенно держала в ладонях новорожденного Сингха. Но он смотрел на третью, на ту, которая только что произвела его на Cвет. В бледной и взмокшей от пота молодой индианке Сингх сразу узнал свою мать, чей образ он видел по нескольку раз в день в своем медальоне, но только она выглядела как-то иначе и на ней были очень дорогие украшения...
     Акушерка чувствительно шлепнула Сингха ладонью по мокрым ягодицам, что-то освободило его горло, и в легкие ворвался воздух. Сингх вдохнул его полной грудью и закричал. В его крике была смесь нот удивления, страха, непонимания…
     -Вы слышите, госпожа Сингх, как громко кричит ваш сын? – Сказала радостно другая женщина в белом халате.– Он станет таким же большим и уважаемым человеком, как и ваш супруг – многоуважаемый господин доктор Сингх.
     Обессиленная роженица смотрела на своего ребенка и вымученно улыбалась. Она простерла к нему руки. Акушерка отдала ей младенца, мать приложила кричавшее дите к своей груди, к набухшему соску, и новорожденный сразу умолк, как только ощутил во рту вкус сладковатого, жирного молока. Новорожденный Сингх, причмокивая беззубым ртом, блаженно сосал материнскую грудь – он мгновенно забыл, из-за чего только что плакал – ему было тепло и уютно в этих нежных руках. Он закрыл глазки и заснул беззаботным младенческим сном...
    
     ...У обшарпанной стены одной из многочисленных улочек старого Бомбея морщинистый факир в засаленном халате и затертом до дыр тюрбане раздувал, как пузыри, щеки; выдувая из своей флейты резкие звуки. Почерневшая и высушенная солнцем кожа на его лице казалась тонкой, как пергамент, и туристы, собравшиеся вокруг, опасались, что щеки факира не выдержат напряжения и вот-вот с треском лопнут. Перед факиром лежал раскрытый мешок, из которого лениво высунулась, чем-то обкормленная, королевская кобра. Она, с трудом фокусируя свой взгляд, уставилась на раструб дудки, стала расправлять свой капюшон и неуклюже извиваться телом.
     Эльвира и Феликс стояли в общей группе туристов, наблюдавших за экзотическим действом. К ним подобрался фотограф-индус с «Полароидом» на шее и показал сырой снимок, где молодая пара была запечатлена рядом с факиром и коброй. Фотограф что-то затараторил на хинди и многозначительно потер пальцами. Феликс коротким взглядом оценил качество фотографии и, удовлетворенный снимком, вынул из кармана джинсов монету достоинством в одно евро. Обрадованный фотограф ловким движением выхватил из пальцев Феликса никелевую монету и жестами предложил сфотографироваться еще, но Феликс отказался, указав на висевший у него на шее «Canon». Этим фотоаппаратом они с Элей запечатлевали почти каждый примечательный и интересный момент пребывания их на родине Будды.
     -О чем задумалась, малышка? – весело улыбаясь, спросил Феликс Эльвиру, сразу заметив, что его жена смотрит отрешенно куда-то вдаль.
     -Почему-то вдруг вспомнила наш разговор с Сингхом.
     Феликс недоуменно приподнял брови.
     -Он вроде профессор, а толком не мог с тобой поспорить. И обиделся еще на что-то.
     -Профессор...– Феликс иронично усмехнулся.– Он же профессор частного университета, дорогая моя. Част-но-го, понимаешь? Таким прохфессором и я могу быть, и ты. И даже какой-нибудь дядя Вася-сантехник, если он пожелает заняться какой-нибудь околонаучной деятельностью. Для этого много ума не нужно. Зарегистрировал свой собственный «Университет по изучениям галлюцинаций, возникающих во время белой горячки», оборудовал соответственно одно из помещений подвала вверенного ему дома. И нарек себя профессором, или академиком, или магистром – это уж как Бог на душу положит. Про Лонго слышала?
     -Это который колдун?
     -Он самый. Тоже раньше был слесарем - а затем стал Магистром Белой Магии! Прошу чтить и жаловать! И любой такой профэссор может кого угодно сделать таким же профэссором. Своей епархии, естественно. Нужно только заказать в типографии корочки соответствующего образца, вписать туда данные желающего, вклеить фотографию этого человека и припечатать печатью своей организации. И все! Вот тебе готовый профессор частного университета.
     Эльвира весело рассмеялась. Феликс обнял ее за узкую талию, притянул к себе и, улыбаясь, поцеловал в пухлые губы. Эля мгновенно ответила ему жарким поцелуем.
     -А сам-то ты веришь в то, что вы с Мишей плели нам? – спросила Эля, нехотя оторвавшись от губ мужа.
     Феликс, подумав, пожал плечами.
     -Не знаю... Но я бы хотел, чтобы прав оказался Сингх. Реинкарнироваться все же разнообразней и интересней, чем проживать вечно одну и ту же жизнь.
     -Я с тобой согласна, любимый,- сказала Эля, беря мужа за руку, заметив, что туристическая группа пошла дальше.– Но только в том случае, милый, если в своих следующих инкарнациях мы снова будем вместе…
    

    1
    
     Телефонный звонок. Кому неймется в десять вечера? Саша открыл «раскладушку».
     — Да, я слушаю. — Притворная деловитость улетучилась, когда в трубке раздался нежный женский голос.
     — Здравствуйте…
     — Здрасте…
     — Я хочу с Вами познакомиться.
     Сашу начало трясти. Он едва не выронил трубку. Услышать такие слова от женщины, позвонившей ему… ему на телефон сродни катастрофе, вселенскому потопу, тунгусскому метеориту. Только помирился с женой, а тут такое…
     Господи пусть это милое создание звонит какому-нибудь Мише, Васе, да кому угодно. Только, пожалуйста, не мне.
     — Вы ошиблись номером, — сказал Саша и закрыл телефон.
     — Кто звонил? — спросила Света и прошла в комнату.
     Сейчас начнется.
     — Ошиблись номером…
     — А завтра, что квартирой ошибутся? Я же знаю — это твои бабы. — Женщина села на диван и заплакала.
     — Ну, перестань ты. Перестань.
     Он подошел, присел рядом и обнял жену. Света посмотрела на него. Лицо было мокрое от слез.
     — Скажи мне правду. Ты знаешь ее?
     — Нет, конечно! Я понятия не имею: кто это и что ей надо.
     Она взяла его за руку и попыталась улыбнуться.
     — Саша, ты извини меня. Я эти дни сама не своя. На работе черте что творится и здесь: звонки эти.
     Ничего. — Саша поцеловал ее в соленную от слез щеку. — Все будет хорошо.
     Но хорошо так и не стало.
    
    
     2
    
    
     Он нагнулся, чтобы закрутить последний шуруп в дверцу витрины, когда придурковатый голосок оповестил его о новом сообщении. Александр выпрямился и достал телефон из кармашка на поясе.
     «Этот абонент просит Вас перезвонить ему», — значилось на дисплее. Номер он выучил наизусть, поэтому первое, что пришло ему в голову, это было: хорошо, что я не дома.
     Рука, держащая трубку у уха, тряслась. Гудок, как будто откуда-то издалека. Еще один. Длинный. Длившийся миллион километров, миллион минут. Щелчок и на другом конце провода раздался приятный уже знакомый ему голос.
     — Алло, я Вас слушаю…
     «Это я Вас слушаю», — хотел заорать Саша, но не стал. Он боялся признаться самому себе, что обрадовался этому милому голоску. Если бы я сейчас не услышал ее, я бы сошел с ума от этих гудков.
     — Аллоооо-о.
     — Послушай, девочка. Зачем ты мне звонишь?
     Пауза.
     — Саша — это Вы? Я же говорила, что хочу с Вами познакомиться.
     Не правильный ответ.
     — Ты, наверное, чего-то не понимаешь!? Давай с самого начала! Ты кто? — Вопрос прозвучал как-то нелепо. Он хотел поправиться, но не успел.
     — Кристина, — просто ответила девушка.
     Александр задумался. Нет. Это имя ему определенно не о чем не говорило.
     — Так очень хорошо. — Внутри кипело, клокотало. Он не знал, что его больше злило. Или ее спокойствие, или собственная глупость. Почему я с ней до сих пор разговариваю. Надо заканчивать с этим!
     — Кристина, ты меня знаешь? Вообще, ты меня когда-нибудь видела?
     — Нет, — ответила она.
     — Ну, тогда скажи мне милое дитя, откуда у тебя мой телефон?
     — Мне дала его подружка.
     — Как ее зовут?
     Снова пауза. Тягучая. Давящая. Грозящая раздавить все, что на ее пути. Чтобы не закричать Саша произнес:
     — Не важно. Скажи мне Кристина, а подруга тебе не сказала, что я женат? Что у меня двое детей? И что мне тридцать два года?
     — Нет…
     Саша услышал, как изменилась интонация ее голоса. Он понял, что девушка не издевалась над ним, как он решил в самом начале. Она действительно хотела с ним познакомиться. Ему захотелось как-то утешить ее.
     — Кристина? Ты слышишь меня?
     — Да, — голос несчастного человека чуть слышно раздался в трубке. Он мысленно представил себе красивую девушку в темной комнате, сидящей у окна. Лицо ее скрывали тени, но Саша знал, что она плачет.
     — Саша, Вы извините меня, — сказала девушка.
     — Ничего, Кристина. Ты еще найдешь себе парня, — он говорил, говорил, но на том конце провода уже положили трубку. Саша быстро закрыл телефон.
     Работать совсем не хотелось. Он вошел в магазин и собрал инструмент в сумку.
     Домой идти тоже не хотелось.
     Через полчаса он сидел в соседнем дворе и потягивал «Отвертку».
     Мысли путались. Ежедневные ссоры с женой, упреки с ее стороны унижали его. Ему хотелось выбежать, хлопнув дверью. Но такие действия имели эффект только в мыльных операх. В обычной же жизни все было сложнее. Сашка уходил пару раз. Покочевав пару недель по друзьям и сослуживцам, он возвращался домой. Не готов он вот так ломать свою жизнь. Пожив вдали от Светы, он понимал, что не может жить без нее. И поэтому возвращался, виляя хвостом, как нашкодивший щенок. А она, будто полководец, взявший неприступную высоту, ходила, задрав нос.
     Через неделю Света начинала старую песню.
     Саша смял пустую жестянку и бросил ее в урну у лавки. Достал еще одну — полную. Посмотрел на нее и, не открывая, бросил вслед за первой. Пить тоже не хотелось.
    
    
     3
    
    
     Света затушила сигарету и достала следующую. Пепельница была заполнена окурками.
     — Не многовато куришь, сестренка? - спросила у нее Алиса, сестра Светы. Они сидели на кухне у Светы в квартире.
     — Давай, рассказывай, что случилось. — Алиса отпила глоток чая и посмотрела на сестру.
     — Саша загулял. — Пауза. — Мне так кажется.
     — Я тебе скажу Светочка: сколько вы живете в месте столько тебе и кажется, что он гуляет. Ты ж его к каждой юбке ревнуешь.
     — Ему звонят…
     — Вот скотина. — Алиса поперхнулась.
     — Нет. Ты знаешь, он говорит, что не знает кто это. И я верю ему. — Света потянулась к пачке сигарет, но Алиса забрала ее себе и накрыла рукой.
     — Но откуда, то она все-таки узнала его номер!?
     — Не знаю. Все это как то странно. Она перестала звонить ему. Она начала доставать меня! Говорит пошлости и смеется. А вчера она сказала, что заберет его! Она заберет Сашу!
     Алиса достала сигарету, дала ее Свете, вытащила еще — одну для себя.
     — А ты не думаешь, что кто-то просто издевается над вами.
     — Это кто-то из них…
     — Из них? — не поняла Алиса.
     — Да, да. Я подумала об этом. На работе у меня люди погибли. Родственники погибших с неделю от проходной не отходили. Винили, естественно, руководство… В том числе и меня.
     — Ну вот все и встало на свои места. И, кроме того, тебе совсем не чего бояться. Как она у тебя заберет Сашу? — Девушка вопросительно подняла бровь.
     — Не знаю, и от этого мне становиться страшно.
    
    
     4
    
    
     Дни тянулись, ничего не менялось. Даже упреки жены были теми же. Он не был уверен, но ему казалось, что Кристина продолжает звонить. Только теперь не ему на сотовый, а на домашний. Когда брал он — в трубке раздавалось потрескивание и шум. А когда Света… Она выслушивала говорившего и, положив трубку, шла на кухню. Разложив какие-то чертежи на столе, нервно курила и смотрела куда-то в угол. На его расспросы натянуто улыбалась и отвечала, что это с работы.
     У Саши из головы не выходил голос Кристины. Она же обещала не звонить.
     В пятницу, выходя из офиса, Саша открыл «раскладушку» и дрожащей рукой набрал номер Кристины. Гудки, снова эти, вызывающие раздражение (нет, скорее панику), гудки. Он уже собирался закрыть телефон, когда услышал ее голос.
     — Да, я слушаю.
     — Кристина, это я. Саша.
     Через час он стоял у дома №27 по улице Сибирской. Двухэтажный дом с обсыпавшейся штукатуркой находился в окружении лесопарка. Саша даже не сразу нашел его, потому что он никогда не был в этой части города. А тропинка к дому заросла. У здания был не жилой вид.
     Саше как-то стало не по себе. Он остановился перед дверью в подъезд. Неужели здесь кто-нибудь живет?
     В подъезде пахло плесенью и человеческими экскрементами. Это, пожалуй, единственное, что напоминало о посещении этих мест человеком.
     Саша поднялся по старой деревянной лестнице на второй этаж. Каждая ступенька таила в себе опасность, а третья снизу и вовсе отсутствовала. Он перешагнул ее, схватившись за перила. Они скрипнули, но удержались на своем месте.
     Он вышел на просторную площадку. Квартиры располагались друг напротив друга, по две с каждой из сторон. Дверь в квартиру №8 была открыта. Он прошел к ней. Под ногами хрустнула штукатурка, обсыпавшая с потолка и стен.
     — Кристина, — позвал Саша и постучался в открытую дверь.
     — Я здесь.
     Он пошел на голос. В помещении было темно. Он вспомнил, что некоторые окна были заколочены досками. Что я здесь делаю? Саша нашел ее в дальней комнате.
     — Я знала, что ты позвонишь, — голос раздался от окна. Саша попытался разглядеть, что-нибудь в темноте. Не смог. Пошарил по стене в поисках выключателя.
     — Не надо, — сказала девушка. — Не включай. У меня глаза болят от света. Проходи, садись.
     По телефону ее голос был нежным, женственным, сейчас же ее голос был каким-то холодным. Ему захотелось домой, к Свете.
     — Кристина, я пришел поговорить с тобой. — Мужчина поежился — в комнате было холодно. Ему даже показалось, что он видит пар, выдыхаемый им. И это в июне!?
     — Да, я тебя слушаю.
     — Зачем ты продолжаешь мне звонить? — без всяких предисловий спросил Саша.
     — Ты нужен мне, — просто ответила девушка. Он уже начал в темноте различать ее силуэт.
     Саша не знал что ответить. Во рту пересохло.
     — Зачем? — еле разлепив губы, спросил Саша. И тут же он пожалел о своем вопросе, о том, что вообще сюда пришел. Не смотря на холод в комнате, его лоб покрылся испариной.
     — Твоя жена знала, что нам нельзя там работать…
     Саша попытался встать, но его с силой пригвоздило к стулу.
     — Знала… Нас как скот загнали в этот цех…
     Он все вспомнил. Месяца два назад у Светы на работе произошла трагедия. Света работает там инженером по техники безопасности.
     Погибли люди. Крыша обрушилась, погребя под собой рабочих. А одну… Одну девушку так и не нашли. Спасатели перерыли там все, но не живой, не мертвой… Кристина? Неужели эта та самая девушка?
     Саша взглянул в противоположный угол, где сидела девушка. Она встала и пошла к нему. Она волочила правую ногу. С каждым ее шагом Саша сильнее вжимался в стул.
     — Она должна ответить за это. — Шаркающий звук подтягиваемой ноги. Кхшп. — Я заберу тебя… — Кхшп.
     Она подошла вплотную. Запах протухшего мяса ударил в нос. Она мертва!
     Она нагнулась. Лицо, изуродованное язвами, невидящий взгляд. Несмотря на темноту, Саша хорошо различал ее «прелести». Кристина открыла рот и высунула длинный черный язык. Она попыталась лизнуть Сашу. Он отстранился.
     — Ты будешь моим, — прошипела она. И тогда он толкнул ее и побежал. Перепрыгивая через две ступеньки, едва не угодив ногой в дыру в лестнице, выскочил на улицу. Саша понесся к кустарникам, которые, как ему казалось, росли вдоль дороги. Уже стемнело.
     Он выбежал из кустов. Но никакой дороги за ними не было.
     Саша продолжал бежать. Ему было все равно куда, лишь бы подальше отсюда.
     Впереди он увидел еще кустарники. За ними точно дорога.
     Я ни разу не сказал ей, как я люблю ее.
     Визг тормозов, удар и темнота… Сплошная темнота. Кхшп. Кхшп. Ты будешь моим…
     Света, я тебя люблю…
    
    
     5
    
    
     Света сидела на кухне в окружении родственников и соседей. Сквозь пелену слез, она слабо различала кто вокруг. Люди стали расходиться. Каждый подходил к Свете, прикасался к плечу и бормотал, что-то невнятное типа: «Держись» или «Прими соболезнования». И она держалась и принимала.
     Когда в квартире никого не осталось кроме Алисы, Света встала и подошла к раковине. Умылась. Холодная вода на мгновение привела ее в чувства. Она икнула и повернулась к Алисе.
     — Алиса, ты тоже иди, я сама здесь…
     Ей не хотелось оставаться одной, но еще меньше ей хотелось, чтобы кто-то успокаивал ее. Она не хотела успокаиваться, ведь она потеряла мужа!
     — Ты как? — Алиса обняла Свету.
     — Иди, Алиса, иди, — Света попыталась улыбнуться, но не вышло. — Я хочу побыть одна.
     — Точно?
     — Точнее не бывает. — Света все-таки улыбнулась.
     Света закрыла за Алисой дверь и прошла в спальню. В их с Сашей спальню. Легла на большую кровать и закрыла глаза. По щекам потекли слезы. Она чувствовала запах Саши. Он был везде. Каждый предмет напоминал Свете о муже. От воспоминаний становилось так больно внутри, что ей хотелось кричать.
     Вдруг она почувствовала присутствие. И никого-то чужого, а родного — Саши. Она открыла глаза. Осмотрела комнату. Никого. Встала с кровати и прошла в зал.
     Может мне приснилось, что Саша умер, и что мы его похоронили. Какой плохой и длинный кошмар. Хорошо, что я проснулась.
     Он сидел за рабочим столом, монитор был выключен. Он сидел и смотрел прямо перед собой.
     — Саша, — окликнула его Света.
     Когда он повернулся, раздался телефонный звонок, и она… открыла глаза. Света посмотрела по сторонам и поняла, что лежит на кровати.
     Она встала. Телефонный звонок грозил разбудить всех соседей.
     Света подняла трубку. Шипение и потрескивание.
     — Алло…
     Вдруг Свете стало страшно. Сон. Звонок, будто с того света. Она уже пожалела, что не оставила Алису, когда из трубки на фоне щелчков и стонов (человеческих стонов!), раздался женский голос.
     — Я же тебе говорила, что он будет моим…
     — Кто это? — едва слышно произнесла Света.
     — Свет, ты чего? — голос сестры. — С тобой все в порядке?
     — Не знаю, мерещится всякое.
     — Может, я приеду?
     — Да нет, не стоит.
     — У тебя все нормально?
     — Все нормально. Ложись уже спать.
     — Обязательно. Ну, ладно я тебе завтра позвоню. Или приеду. Спокойной ночи.
     — Спокойной.
     Света положила трубку. Ощущение тревоги не уходило. Будто она на самом деле слышала эту девицу, терроризирующую их до смерти Саши. Нет, ерунда.
     Света отключила телефон. Так будет лучше. Она прошла в ванную. Открыла краны и начала раздеваться. Джинсы и блузка упали на пол.
     Он мой!
     Тревога. Странно жуткое ощущение, как в кошмарном сне.
     Света залезла в ванну. Закрыла краны. Тепло воды успокоило ее. Она легла и закрыла глаза.
     Тишина убаюкивала ее. Только из крана капала вода. Кап. Кап. Вдруг слабый всплеск, будто в воду упало что-то увесистое. Резиновая игрушка?
     Света открыла глаза. Напротив нее в ванне сидел обнаженный Саша! Он смотрел на нее и улыбался. Она вскочила, поскользнулась и, сорвав штору, плюхнулась в воду. Саша исчез.
     Когда она выбралась из ванны и обмоталась полотенцем, в зале зазвонил телефон.
     Наверное, снова Алиса. Вот неугомонная.
     Но когда она вошла в комнату, ее сердце грозило вырваться из груди. Провод был, выдернут из телефонной розетки, как и тогда, когда она уходила в ванную. Но аппарат продолжал звонить.
     Когда же это все закончится?
     Она подошла к телефону и медленно подняла трубку. Руки тряслись. Света поднесла руку с трубкой к уху.
     — Света, Светочка. Это я!
     Она узнала голос Саши. Она едва сдержалась, чтобы не закричать.
     Света, мне очень плохо без тебя…
     Перестаньте, я прошу вас — перестаньте.
     В трубке раздалось потрескивание и шипение.
     Теперь он мой!
     — Света, это я, Саша. Я умер. Но я… я… здесь. — Он это сказал так, будто это все объясняло. Света заплакала.
     — Света, я тебе не говорил… — Света услышала возню на том конце провода. Будто Саша с кем-то боролся. «Ты мой!» — донеслось до Светы.
     — Светочка, милая, — снова заговорил Саша. — Светочка, я тебя очень люблю. Мне не хватает тебя.
     — Я тебя тоже очень…
     Света не договорила. В трубке наступила тишина. Девушка расслабила руку и уронила трубку. Света словно в трансе развернулась и пошла к ванной. Слезы заливали лицо.
     Мне не хватает тебя.
     Она вошла, попробовала воду. Остыла. Света не соображала, что делает. Как будто ее кто подталкивал извне. Вынула пробку. Вода начала уходить. Света наблюдала за образовавшейся воронкой. Слезы высохли.
     Вставила пробку и включила горячую воду.
     Когда она садилась в ванну, обжигая кожу, она поняла, зачем это делает.
     Я тебя тоже очень люблю. Мне тоже не хватает тебя.
     Вот что она хотела сказать. Вот что она хотела сделать.
     Она взяла лезвие. Повертела его в пальцах, наблюдая за бликами от лампы.
     Я не отдам тебя этой стерве!
     Порезала левую руку.
     Я буду с тобой!
     Переложила лезвие в начавшую слабеть руку. Лезвие выскальзывало, но она все-таки порезала и правое запястье. Лезвие упало в уже подкрашенную кровью воду. Вода быстро начала краснеть. Света откинулась назад и закрыла глаза. Она улыбалась.
     Он мой!!!
     Она приготовилась к встрече.
    
    

     "Как же мне все надоело. Опостылело," - думала Клара, возвращаясь с работы. Она только что запаслась продуктами на ближайшую неделю. Решив экономить на всем, посыльного из магазина она не брала.
     - Ничего, занесу как-нибудь, нe впервой, - уговаривала она себя, забежав за Йоником в школу.
     - На кого я стала похожа, - Клара мельком глянула на себя в зеркало, висевшее в школьном холле. На неё смотрела уставшая, слегка взлохмаченная женщина лет сорока, с тёмными кругами под глазами и едва намечающимися морщинами. Клара с горечью оглядела представшую перед ней картину, особенно внимательно вглядываясь в свой так никуда и не ушедший после последних родов живот, как будто он сойдёт на нет, испепели она его взглядом.
     - Йонь привет, давай быстрее, - она как всегда, напряглась от неутомимого сыновнего натиска.
     - Мам, мне нужен учебник. Мама, тут записка от учительницы, а мы пойдём сегодня в "Макдональдс" а? Мам, ты знаешь мне очень нравится Галь. И вообще я решил на ней жениться.
     - Йонь, я сейчас с ума сойду от твоих "ста слов в минуту". Давай скорее, пожалуйста. Мы как всегда опаздываем! "Hу вот опять я зря его обидела, - сразу мысленно пожалела она, - почему я все время лечу куда-то? Времени нет ни на что, ни на себя, ни на детей, а ведь ещё вчера мне было двадцать. И никаких животов и морщин. Как за один день я вдруг стала почти сорокалетней женщиной с тремя детьми и тремя ссудами в банке?"
     "О господи, о чем я думаю, ясли сейчас закроются", - спохватилась Клара.
     В яслях она застала зарёванную и благоухающую Талю. Воспитательница укоризненно пожала плечами, - Вы же знаете, как она не любит оставаться последней.
     Клара уныло пошла за мокрыми салфетками. Умытое и обласканное дитя льнуло к матери, и она вдруг подумала о том, что недалеко за горами то время, когда дети вырастут, и не захотят они вот так нежно льнуть к ней и ловить каждое её слово. Йонька станет выпаливать свои сто слов кому-то, а не ей, о том, какая она, в общем-то, счастливая. Со всеми вечными болезнями, покупками и долгами. Это было её мгновение. Осознание факта, что жизнь удалась. Вдруг в её голове откуда-то появилась мысль об ещё одном ребёнке.
     ***
     Клара проснулась в полпятого от мучительного приступа утреннего токсикоза. Мысль оказалась материальной, и брошенное в эфир пожелание заполучить ещё одного младенца практически молниеносно воплотилось в жизнь. Она уже сожалела о скоропалительном желании, с ужасом представляя все жизненные трудности, сопряжённые с оным. Мошик, или Мишка в прошлой жизни, тихо посапывал рядом, смешно растопырив пальцы ног. Клара нежно погладила его плечо. Тошнота отступила вместе с чёрными мыслями. Она с умилением вспоминала, как он носился с ней, словно с писаной торбой, когда она была беременна Рахелью. Он безумно хотел мальчика.
     Вчера не было никаких сил готовить, видимо сказывалась беременность. Она всегда ослабевала в первый триместр. Как будто кто-то пил из неё соки, впрочем это было недалеко от истины.
     "Дети вернутся из школы и съедят меня", - подумала Клара. Перспектива вылезания из тёплой постели в столь ранее время и предугадывание ароматов готовящейся еды вызвали дополнительный приступ тошноты. "Ну его, пиццу закажем", - oна повернулась на другой бок, убедившись, что будильник позвонит ровно через час, сладко уснула на широком Мошкином плече, которое стало абсолютно родным за девятнадцать лет их в общем-то счастливого брака.
     ***
     На работе cекретарша лениво заваривала кофе, начальник как всегда опаздывал.
     Клара посмотрела на свой живот. Каждый раз она поражалась своему соучастию в этом таинстве. В первую беременность она надеялась, что вот сейчас, ещё чуть-чуть и ей откроются все тайны бытия. Но живот рос и жил отдельной жизнью, а тайны так и остались запечатанными семью замками. От этого осталось даже какое-то ощущение лёгкой обиды. Её использовали как сосуд, она не чувствовала себя волшебницей, творящей жизнь, скорее - инструментом для творения.
     - Клара! Тебя Виктор зовёт, - сквозь грёзы к ней прорвался голос секретарши, - подготовь инструменты, у нас сегодня много народу.
     Доведёнными до автоматизма движениями раскладывала инструменты, готовила смеси и лекарства. Стоматологическая клиника просыпалась и уже стали появляться первые пациенты.
     Она в принципе любила свою работу. Учиться серьёзно у неё не получилось. Сначала репатриация, потом буквально через год свадьба, потом через полгода, рождение Рахели. Да, они поженились по "залёту". Она вспомнила налившиеся кровью глаза отца, немигающие, страшные, в упор разглядывающие щуплую тогда Мишкину фигуру. На неё отец даже смотреть не мог. Он презирал её тогда. Любимая дочка, отличница, надежда всей семьи. И вдруг беременность в 19 лет. У него были совсем другие планы на её будущее. Слава богу, мама Миши разрулила тогда эту ужасную ситуацию. Она засуетилась, стала очень громко радоваться внуку.
     Почему они все так были уверены в том, что у неё мальчик? Она чувствовала, что это не так, но хранила это в себе. Боялась их расстроить. Какими детьми они тогда были... Хотя, что собственно изменилось с тех пор, кроме их тел, чуть более обрюзгших, стремящихся ближе к земле? В душе она оставалась все такой же слегка замкнутой девочкой, обманувшей надежды самых близких ей людей. Это был обычный день в череде дней её жизни. Все так же сыпался песок в песочных часах, которые перевернули 38 лет назад её родители. А в животе у неё билось сердце нового человека. Они с Мишкой снова перевернули ещё одни песочные часы.
     ***
     Арье Лейб сквозь дрёму вспоминал события недавнего прошлого. Ничто в его тихой, размеренной жизни не предвещало страшного конца. Он вспоминал маленький покосившийся домик в деревне, со смешным названием Кобылка, в зелёной бессарабской глуши. Раннее утро, колодец. Мать, тяжеловатой походкой несущая полные ведра. Её обветренное, прекрасное лицо, русые волосы, выбившиеся из-под косынки.
     Гойка, - так насмешливо звал её отец, за небесные глаза и римский профиль. Она действительно смотрелась невесть откуда залетевшей птицей, среди черноглазых и волооких сестёр. Отец грезил Эрец Исруел. Он чуть не бросил их всех в погоне за этой мечтой. На его пути встал дед. Сильный был человек. Волевой. Без царя в голове. В деревне его боялась не только родня, но даже местная ватага парней старалась обходить его стороной. Обещал найти и убить, если бросит семью. То ли совесть в отце взыграла, то ли действительно деда испугался, но никуда он тогда не уехал. Жаль, наверное - может быть, и не ушло бы тогда все их семя в золу Освенцима.
     Никого не пожалела старуха с косой. Ни маленькую Рахель, ни отца, ни даже деда. Их старого, несгибаемого деда. Он ушёл первым. Слишком непокорен был его нрав, чтобы жить так, как им пришлось жить эти последние месяцы. Он просто вышел из колонны. Это было настолько неожиданно для конвоиров, что они не сразу осознали происходящее. Он успел отойти метров на сто, когда короткая очередь прервала жизнь Хаима-Янкеля Фиша, семидесяти лет отроду, снова обретшего свободу от очередного бренного земного существования. А они тогда продолжали идти. Он видел как отец молча плачет и как смотрит мать, взглядом загнанной гордой лани. Он тихо уснул, забывшись от тяжких воспоминаний. Откуда-то сверху уютно стучало материнское сердце. Он стал одним с ней, связанный общей судьбой. Верхний конус песочных часов его новой жизни был ещё полон, и песок сыпался вниз тонкой, ровной, убаюкивающей струйкой.
     ***
     Какая-то вселенская печаль поглотила Клару. Ей не было внешних объяснений. На работе и дома все шло своим чередом. Таля благополучно отказалась от подгузников и полюбила щеголять по дому босоногая и голопопая. Шкодник Йонька часто этим пользовался, так и норовя залепить сестричке звонкую и очень обидную оплеуху. У Рахели кипела и бурлила своя жизнь. Ей скоро исполнялось восемнадцать, близилось окончание школы и её с головой поглoтили экзамены.
     Мысли о детях отвлекли Клару, и облако печали чуть отступило, ушло обратно вглубь. "Неужели гормоны так играют? Но ни за одну беременность я не помню ничего подобного, - размышляла она, - может мне витаминa бэ не хватает?"
     Самоуспокоение не помогало, и душевные метания, грусть и какая-то то ли злость, то ли ярость даже, стали её постоянными спутниками. Ей казалось, что она видит внутренним зрением источник этих эмоций. Закрывая глаза, она концентрировалась на центре живота, на том самом месте, где тихо рос её новый ребёнок. Это были совершенно незнакомые ей ощущения и она боялась рассказывать о них даже Мишке. Так и несла это в себе.
     Между тем живот рос и ей казалось что она уже чувствует это волшебное ощущение, будто бабочка пролетела внутри. Первые, очень мягкие движения своего ребёнка. Она все больше отдалялась от внешнего мира. Как это часто случается с беременными женщинами, все её чувства, мысли и устремления были обращены внутрь. Нет, она продолжала все так же утром вставать на работу, произносить ласковые слова. Но это будто бы была вторая Клара, а она настоящая находилась где-то между небом и землёй, став одним целым с ещё неродившимся существом. Это второе существование наполняло ужасной, неизмеримой болью. С каждым днем болело все сильнее и однажды вся эта боль и ужас проявились на физическом уровне и Клару увезли в больницу с острым приступом аппендицита.
     - Он не доверяет мне. Он не хочет наружу, - плакала Клара, - oн чувствует мои сомнения. Но я люблю тебя. Я люблю тебя нерожденного больше всего на свете. Я спрячу тебя у моей груди, тебя никто никогда не обидит. У неё поднялась температура, и начался бред. Мошик дежурил у её постели.
     - Уже давно развеян пепел. Ты поедешь туда на экскурсию. Это больно, но уже совсем не страшно.
     - Клара, ты бредишь, очнись! Тебе сделали операцию. С ребёнком все хорошо.
     - Мне снился наш сын. Он не хотел, но я уговорила его, я обещала...
     - Кларочка, это только сон. Это от наркоза. У нас будет мальчик и с ним все хорошо.
     ***
     Воспоминания Арие Лейба становились все менее отчётливыми. Он уже не помнил, кем были эти люди. Черно-белым калейдоскопом мелькали картины чьей-то жизни. Коровник. Сладко и чуть затхло пахнет парным молоком, сеном и навозом. Какая-то высокая женщина кормит ребёнка. Он чувствует её любящий взгляд, он слышит её мысли. "Он будет жить долго и счастливо. Он родит много детей. Это дерево будет плодоносить вечно. Он увидит Иерусалим". Мёртвый старик на обочине, в грязи, весь в крови. Его слепые глаза обращены к небу. На его умиротворённом лице застыла странная улыбка. Кто-то завидовал этому старику. Он только не может вспомнить, кто. Опять женщина из коровника. Она в другом ряду. Всё. Он её больше никогда не увидит. Человек с узнаваемым лицом, от которого остались одни мощи, носит камни. Он тоже носит камни. Человек шепчет ему - работай. В работе спасение. Но он не может. Он больше не может. Он хочет уснуть и пусть тёплой мягкой периной ему станет земля, а снежный покров долгожданным саваном. Он не хочет жить. "Зачем я родился? Жизнь - это средоточие зла. В этом мире мне нет места. Я не хочу иметь здесь своё место. Я хочу НАВСЕГДА уйти из этого страшного мира". Вспышка. Темнота. Никто и нигде. Мира нет, меня нет, времени нет. Все сложилось в бесконечную точку.
     ***
     У Миши случилось неожиданное повышение по службе. Ему предложили должность начальника крупного строительного проекта. Должность включала в себя массу невиданных ими доселе привилегий. Машину от работы, пенсионную программу и много других приятных мелочей. Он радовался как ребёнок. Посадив Тальку на плечи, он изображал лошадь, одновременно ухитряясь периодически наезжать на Йоника, который моментально включился в игру. Клара, ещё не совсем оправившаяся от операции, с умилением наблюдала за своим многочисленным семейством.
     "Видишь мой мальчик, как хороша бывает эта жизнь? - вдруг подумала Клара - посмотри какая семья ждёт тебя и уже любит".
     Словно почувствовав её мысли, Таля слезла со спины отца, подошла к Кларе и прижалась щекой к её животу.
     - Блатик, Аличка - пролепетала она,- xолесий. Ляля.
     "А ведь действительно Арие - Арик, Аринька", - словно примеряя имя как новую одежду, подумала Клара - Миша, по моему, Таля сейчас дала имя своему брату.
     - Ну, Арик, так Арик. Лев. Почти в честь моего отца... Хорошее имя для пацана. А представляете себе, как мы загуляем. Сядем в машину и поедем, куда глаза глядят. Здесь так много красивых мест, про которые мы ещё ничего не знаем, - размечтался Мишка.
     - Что-то мне ещё не здоровится, я пойду, полежу, - сказала Клара.Она снова уплывала куда-то на одиноком и грустном облаке.
     ***
     Перед внутренним взором души, звавшейся в последнем своём пребывании на земле Арье-Лейбом, мелькали вереницы воплощений - рождение, жизнь, смерть. Словно кто-то включил длинную ленту немого кино. Лента прокручивалась с конца. Иногда, по каким-то неведомым законам временная хронология нарушалась. Иногда эпизоды из нескольких жизней смешивались друг с другом. Он видел древний Иерусалим. Он присутствовал при разрушении храма. Он горел на костре, разожжённом испанской инквизицией. Он был рождён и уничтожен бессчётное множество раз. Лишь одно событие повторялось из раза в раз, из жизни в жизнь. Высокая, светловолосая женщина каждый раз предсказывала ему, что он будет жить долго и его род никогда не угаснет. Но ни в одном из воплощений ему не удавалось осуществить предсказанное. Каждая его жизнь оканчивалась ещё в больших муках, чем предыдущая. Он снова и снова убеждался в жестокости этого мира, и с каждым разом стремился все быстрее оттуда уйти. Но какая-то неуловимая сила возвращала его на землю. И раз за разом он делал свой выбор. Он не хотел жить. Это нежелание разрасталось в нем чёрным цветком ещё в материнской утробе. Он мечтал о забвении. Об истинном небытии.
     ***
     Слепое белое солнце тускло светило сквозь пыльную бурю. Клара всегда очень плохо чувствовала себя здешней весной, в то время, когда приходили сюда эти ужасные ветра из пустыни. В пыльной дымке город выглядел живым мертвецом. Сквозь завесу пыли, словно наваждение, проглядывали здания и деревья. Всегда такой белый, слепяще-нарядный под безжалостным дневным солнцем, сегодня город стал похож на собственный призрак, затерявшийся где-то между временем и пространством. Вне времени и пространства. Клара забылась в тревожном сне.
     Мальчик, нет, подросток стоял рядом с морем. Он был абсолютно гол. Рядом на песке лежала его одежда. Заходило солнце. Единственное что нарушало эту умиротворённую картину, было отчаяние в его глазах. Глазах загнанного, раненого зверя. Клара поняла, что стоит только захотеть, она сможет увидеть мир через призму его зрения. Усилием воли Клара заглянула в его мысли. "Зачем они оставили в живых именно меня? Они перебили всех, всю деревню. Я должен был умереть одним из первых, но я испугался, я хотел жить и они пришли и убили их всех на моих глазах. Проклятые римляне. Как жесток наш бог, как ужасен и тёмен этот мир". Мальчик стал заходить в воду. Клара поначалу подумала, что свежее дыхание воды придаст ему сил. Но вот он зашёл в воду по горло и мягкие волны стали накрывать его с головой. Он просто стоял покорно, не пытаясь сопротивляться, просто ждал, когда милосердное море избавит его от этих мук, и он обретёт долгожданное забвение. Словно услышав его молитвы, накатило несколько высоких волн и его хрупкое тело исчезло, словно растворившись, под водой.
     Резко подскочив на кровати, Клара усилием воли скинула с себя чары страшного сна:
     - Эти хамсины сведут меня когда-нибудь с ума.
     Тусклое белое солнце заходило, дав возможность родиться назавтра новому свежему дню.
     ***
     Живот округлился и потяжелел. Клара все больше прислушивалась к новой жизни, растущей у неё внутри.
     "Восьмой месяц, как время пролетело", - думала она. Мальчик, Арик, как они все с лёгкой подачи маленькой Тали, стали его называть, уже вовсю подавал признаки жизни. Клара, улыбаясь, сравнивала его нежные тихие прикосновения с бурными Талькиными. Та дралась отчаянно, и у Клары периодически возникало ощущение, что в животе живёт не маленькая девочка, а парочка буйных революционеров. Движения Арика ощущались совсем по-другому. Все было тише, нежнее и как-то грустнее, что-ли.
     Вдруг, что-то ледяное зашевелилось в Клариной душе, и она, бросив взгляд на брюки, заметила, что они перепачканы в крови. Все её дети приходили в этот мир ровно посредине тридцать девятой недели, и ни разу за беременность у неё не возникало мысли, что это может случиться иначе. Ей стало жарко, сердце забилось с бешеной скоростью и она попыталась сообразить, что же ей делать сейчас. Она с ужасом поняла, что не может вспомнить номер скорой помощи. И тогда, дрожащими руками она лихорадочно стала набирать Мишкин номер. Его мобильный телефон как назло оказался отключённым. Клара почувствовала, как весь мир вокруг покрылся тусклой плёнкой, предметы потеряли свои привычные формы и стали удаляться от неё. В это время Рахель, возвращаясь из школы, поворачивала ключ в замке.
     ***
     Человек шёл по пустыне. Выжженная почва, казалось, забыла о существовании воды. Нещадно слепило и обжигало солнце. Редкие растения словно пытались распластаться по земле, приникнуть к ней в поисках долгожданной влаги. Человек шёл, не зная, куда и не зная - зачем. Он исходил так не первую и не вторую жизнь. Ему говорили зачем, но он не слышал. Ему показывали всевозможные варианты пути, но он не видел. Слепой и глухой, все что он видел вокруг себя - это сухую безжизненную поверхность. С самого начала, у него, как и у остальных, были открыты все дороги. Но он неизбежно находил себя здесь, в пустыне. Без воды и еды, без близких и друзей. Внутри него звучали голоса, но он отмахивался от них, как от назойливых мух. Сначала очень слабо, потом все сильнее и сильнее, практически переходя в крик, звучал голос:
     - Живи... Это твой последний шанс понять, зачем и как.
     Клара очнулась на операционном столе. Вокруг суетились врачи и медсестры. Клара было испугалась, что уже умерла, но тут-же узнала черты гинеколога, к которому приходила советоваться в прошлую беременность. Рассуждая логически, что он вроде не умирал, значит, и она жива, Клара вдруг вспомнила случившееся.
     - Очнулась, - улыбнулся ей молодой врач, стоявший слева, - не переживайте, все хорошо. Мы делаем вам кесарево. У вас отторжение плаценты. Постарайтесь успокоиться. Мы сделали вам местный наркоз, и вы ничего не почувствуете. Клара попыталась посмотреть в сторону живота, но увидела только что-то вроде простыни в районе груди и головы врачей, стоявших рядом с её животом.
     В коридоре Миша нервно кусал губы, слушая рассказ старшей дочери. Рахель была бледна как полотно и основательно напугана происшедшим. Мишка вдруг с нежностью подумал о ней - Выросла моя маленькая девочка. Он обнял Рахель за плечи и сказал, что все самое страшное уже позади. Рахель вдруг заплакала горькими слезами у него на плече, так как умеют плакать только дети, из глубины души, от всего сердца. Из операционной вышел молодой врач и направился напрямик к Мише и Рахели.
     ***
     Клара брела по незнакомой пустынной местности. Унылый вид вокруг навевал тоску. Она помнила, что ищет здесь кого-то и надо обязательно продолжать идти, иначе случится что-то страшное и непоправимое. Ей ужасно хотелось пить. Но на километры вокруг не было ни капли воды. Только сухая потрескавшаяся почва. Вдруг Клара обнаружила что она стоит у подножия горы. "Иди, - сказал ей кто-то, - он ждёт. Он согласен". И она стала взбираться на гору на четвереньках, обдирая руки и ноги в кровь, соскальзывая, нависая над пропастью. Посредине, она, потеряв ориентир, вдруг поняла что падает, скатывается кубарем. Она зацепилась за уступ краешком платья, всеми силами пыталась удержаться и не упасть...
     - Жить будет, - откуда-то снаружи были слышны голоса. Клара медленно, мучительно прорываясь в эту реальность, открыла глаза. Из тумана стали вырисовываться знакомые черты врача, делавшего ей операцию. Вспомнив, что находится в больнице, она судорожно пыталась спросить что-то, прочистив пересохшее горло.
     - Им занимаются врачи. Опасность миновала и для него и для вас. Поспите - сказал знакомый доктор. Клара прикрыла глаза, пытаясь вспомнить, что же произошло там, на той горе посреди пустыни...
     ***
     Рахель молча плакала, зажав рот кулаком. Миша пытался понять, что же теперь делать раньше. Бежать ли к Кларе, хотя наверное к ней ещё не пускают, или к сыну... Как же так - он вновь и вновь перебирал в уме слова врача.
     - У ребёнка предположение на врождённое генетическое заболевание. Это встречается очень редко. Видимо какая-то генная мутация. Но с точным диагнозом придётся пока подождать. У него сильнейшее поражение слуха и зрения. Насколько, будет яснее, когда он подрастёт. Пока что, хорошие новости, младенец и мать вне опасности. Хотя она сильно ослабла, потеряв много крови.
     Злые, усталые слезы текли у Миши по щекам, - cлепоглухонемой. "Хотя, никто не говорил, что он немой, чего это я", - в уме его рисовались картины их будущего, одна страшнее другой. "Как я скажу об этом Кларе", - подумал он и из груди у него вырвалось непроизвольное, сдавленное рыдание. Рахель подошла к нему, обняла его крепко и сквозь слезы сказала:
     - Папа, они вне опасности, а это главное.
     ***
     "Как же так, - думала Клара, глотая слезы, - это, наверное, из-за нехватки витаминов, или из за моего возраста. Нельзя так поздно рожать. Нельзя плодить..." - она захлебнулась страшной и жестокой, невысказанной и ещё невыплаканной мыслью. В комнату зашла молоденькая медсестра:
     - Давайте мамочка, будем вставать понемножку. А то вы тут совсем залежались. А чего глаза мокрые, гормоны играют? - девушка запнулась на полуслове, разглядев Кларину фамилию на спинке кровати. Тон её изменился, стал вдруг серьёзным и очень добрым:
     - Не плачьте так. Все будет хорошо. Вы к нему ходили уже? - Нет, мне пока не разрешали вставать. Мне ещё его не показывали. А можно уже? - Клара вдруг испугалась чуть ли не до смерти, как будто ей хотели показать не собственного ребёнка, а что-то из потустороннего мира.
     - Нужно, и вообще, хватит тут водопад разводить, - медсестра скрывала собственное смущение под напускным весельем, - встаём на счёт три и потихонечку идём. Клара встала, покачнулась и снова села на постели.
     - Ещё разочек.
     Вторая попытка оказалась более успешной, и Клара под руку с медсестрой побрела к выходу из палаты. На неё, шушукаясь, стали оглядываться соседки. "Hеужели все уже знают?" - глаза её снова наполнились слезами.
     - Я здесь побуду сама, ладно? - попросила Клара. - Вы не переживайте, я обратно доберусь. - Клара выдавила из себя жалкое подобие улыбки.
     Жадно устремившись взглядом за окно, там, где лежали стройными рядами несколько недоношенных, кричащих младенцев, она попыталась разыскать свою фамилию. Вдруг её внимание привлёк крохотный мальчик, лежащий недалеко от окна. Он тихонько посасывал собственную руку. Глаза его были широко открыты, они были пронзительного небесного цвета. На неё смотрело отточенное, какое-то не-младенческое, крохотное лицо. - Он, - шепнуло ей что-то внутри, взгляд её скользнул на табличку на инкубаторе, на которой было написано то, что она так искала. И в этот момент как будто глыбу льда растопило у неё где-то в районе сердца. Из глаз потекли тёплые солёные слезы, а на лице воцарилась мягкая улыбка:
     - "Mаленький мой мальчик, я с тобой. Я всегда буду с тобой"...
     ***
     Миша днями и ночами не вылезал из интернета. Оказывается, понятие слепоглухонемого приказало долго жить. Он зачитывался цитатами из Хелен Келлер, пытаясь ухватиться за ошмётки любой информации, как тонущий за последний спасательный круг. Он откопал достижения советских педагогов, выучивших ребят с похожим диагнозом. Ребята эти достигли потрясающих успехов. Рахель вдруг резко повзрослела и очень поддерживала родителей, оказавшись не по годам умной, доброй и отзывчивой. Миша с необыкновенной нежностью думал о том, что если они вырастили такую дочь, они ещё многое смогут. Младшие дети реагировали на нового члена семьи достаточно естественно, слегка ревнуя и требуя внимания. Клара же наоборот не хотела ничего читать, слышать и видеть. Она отдалась материнству от и до. Всеми фибрами своей души она полюбила этого мальчика. Слепой, глухой... Это все не имело для неё никакого значения. Это был её мальчик. Её кровь и плоть и что-то ещё. Что-то, что она не могла определить словами. Они заканчивались и оставалась лишь одна чистая энергия любви, идущая напрямую. Нет, не из сердца даже, из недр бессмертной, вечной души человеческой.
     ***
     Мир Арье состоял из пространственно-временной гаммы запахов, вкусов и прикосновений. Мягкое, податливое, тёплое, вкусно пахнущее сладким запахом молока преобладало. Было ещё несколько других, повторяющихся. Терпкое, чуть жестковатое и колючее. Мягкое, слегка напоминающее первое, доминирующее, но без родного запаха молока. Иногда приходили иные запахи, чужие, незнакомые. Это пугало и заставляло сжаться в комок, требуя поскорее знакомое, то с чем связывала невидимая телепатическая нить. Стоило ему ощутить голод, тут же рот его ловил сладкое прикосновение материнского соска. И словно сама жизнь входила в него с каждым сделанным глотком. Если становилось холодно и мокро, заботливые руки совершали над ним таинственные процедуры, после которых становилось сухо, тепло и надёжно.
     Его мир, сузившийся до пределов одной небольшой семьи, оказался наполненным до краёв одной субстанцией - вселенской, всепоглощающей и всепрощающей любовью. Клара же словно и не замечала его отличия от других её детей. С первыми тремя, она была матерью ровно настолько, насколько это было нужно. И других детей, она конечно тоже любила. Но в глубине души, ей хотелось сбежать от всего этого и вернутся через года три, когда повзрослеют и не нужно будет этой её тотальной принадлежности другому существу. Но с Арие все было по-другому. Ей хотелось быть с ним каждую минуту его существования. Она была безумно счастлива каждым мгновением её материнской самоотдачи. Между ними была протянута невидимая тонкая нить. Ей хотелось просто жить, отдавая всю себя этому ребёнку.
     ***
     - Мы никак не можем понять, в чем нарушение. Физиологически никаких отклонений не наблюдается. Скорее всего, речь идёт о неврологии. Нужно продолжать делать проверки. Кстати, насколько я понял, со слухом у него похожая картина, - профессор шумно дышал, видимо страдая одышкой, - Поверьте, он в хороших руках, и все, что возможно делать, мы делаем. Но для начала, надо разобраться в сути проблемы. А он ещё очень мал. Мы пошлём вас на дополнительные тесты. Пока что, придётся набраться терпения. Миша ловил каждое слово, слегка наклонившись вперёд. Клара слушала вполуха. На руках у неё спокойно лежал маленький Арик. Он подрос за эти полгода. Поначалу он практически не реагировал на окружающее. Но вот уже с месяц, как только она подходила поближе, на лице его воцарялась беззубая улыбка. Нос его подрагивал, внюхиваясь в знакомый запах, ручки тянулись в сторону мягкого и тёплого, того, что согревало и окунало с головой в поток любви. Он чувствовал это поле любви каждой клеточкой своего маленького тельца. Он купался в ней, словно в море. Что-то оттаивало в его древней израненной душе, как сосулька, попавшая под ещё холодное мартовское солнце.
     Пустыня, по которой он шёл, неожиданно заиграла многоцветием красок. Тут и там мелькали признаки жизни - изумрудной ящерицей, быстро скрывшейся за поворотом. Маковым цветком, ещё одиноким, подросшим на обочине. Он остановился около цветка. Ему вдруг захотелось смотреть на него, не переставая. Вокруг ещё все было серо и туманно. Но в этой маленькой точке шла своя жизнь. На стебельке удобно расположилась божья коровка. На бутон вдруг присела маленькая невзрачная белая бабочка.
     - Иди, - вдруг услышал он, - иди, живи...
     ***
     Никакого чуда не произошло. А если и произошло, то оно оказалось удивительно будничным. Клара вдруг стала замечать что её сын реагирует на звук и на свет. Она боялась делиться с кем-то этим своим открытием.
     Однажды, когда вся семья находилась в салоне, Йонька очень громко хлопнул входной дверью. И Арие заплакал. Он испугался. Миша и Клара переглянулись и заплакали вместе с ним. Миша подхватил его на руки и стал громко говорить ему что-то, смеясь и плача одновременно. Арик вдруг успокоился и заинтересованно замолчал, глядя на отца. Рахель же улыбнулась и сказала, что она знала - все так и произойдёт.
     Пустыня Арие превратилась в оазис, расцвеченный яркими красками, привнесёнными любовью близких ему людей. Впрочем никакой метаморфозы не произошло. Просто любовь родных стала тем светом, который позволил ему увидеть и услышать всю прелесть и красоту этого волшебного места, называемого жизнью.
     ***
     Послесловие
     Арие приоткрыл глаза, и первое что он увидел, была его морщинистая, переделавшая много дел, рука. Вся в мелких конопушках, солнечных отметинах.
     - Что папа, плохо? - рядом с ним сидела немолодая, миловидная женщина. - Клара, все хорошо, солнышко. Иди, поспи. Пожалуйста, - Арие снова задремал. Перед ним калейдоскопом мелькали воспоминания его длинной нынешней жизни. Вехи пути. Мама, волшебное воспоминание нахлынуло на него и он незримо ощутил её светлое присутствие. Воспоминания о ней всегда приходили сладким запахом. Мама рассказывала ему историю его рождения, хотя сам он ничего не помнил. О его врождённом неизвестном недуге. О волшебном исцелении. О её любви к нему. Правда об этом она могла не рассказывать. Её любовь сопровождала его на всем его длинном, порой нелёгком жизненном пути. Это был его колодец. Оттуда он черпал, когда казалось, что силы на исходе и пора уходить. Так было несколько раз. Тогда, когда он подростком чуть не умер от несчастной любви. Когда погибла в автокатастрофе его первая жена. Когда умерла мама, уйдя во сне, как говорят, уходят лишь истинные праведники. Теперь он чувствовал, что время пришло. Срок истёк. Он жил любя, и умирал сейчас - любя. Он чувствовал, что нашёл ответ на вопрос, который преследовал его по пятам. Не нужно задавать слишком много вопросов. Нужно просто жить...

    Машка прервала повествование о своих бедах на полуслове… С интересом взглянув на собеседницу, ожидаемой реакции не обнаружила. Валюшка с блаженной улыбкой на лице ушла в себя. Да она, оказывается, ничего и не слышала! Разрумянившиеся щеки и мечтательный взгляд свидетельствовали о нешуточных событиях в ее спокойной одинокой жизни. Уж не влюбилась ли?
     - Колись, что случилось?
     - Ничего… Вот не знаю: говорить или нет, - Валюшка застенчиво уткнулась носом в чашку чая.
     - Если бы не знала – не начинала бы. Теперь излагай, чего уж там…
     - У меня будет девочка…
     - Как? Когда? Когда ты успела? Вот здорово!
     - Ты не поняла… Удочерить хочу. Уже нашла ее… Сейчас документы дооформлю – и заберу. Она на меня похожа, Люсенька…
     - Ух, ты! Молодец! С меня – самая большая кукла. А что же ты раньше молчала?
     - Боялась – отговаривать будете, - вздохнула Валя.
     - Глупости! Дети – цветы жизни! Публику – подготовим, проведем беседу. Чем можем – поможем, только намекни – чем. Все будет пучком! Сообщи, когда забирать будешь.
    
     Валюшка, окрыленная поддержкой подруги, упорхнула вить гнездо для детеныша.
    
    
     А Машка долго переваривала информацию. Зацепило… Вроде бы все понятно - уговаривать и заставлять себя сделать такой шаг никому не приходится, ведь к этому долго идут, идут до тех пор, пока потребность иметь малыша не достигнет критической точки – и его находят, уже своего, родного, любимого.
     Только вот, когда достаточно широкое окружение знает об усыновлении – как же они все пристально и внимательно наблюдают за процессом! Дай во дворе подзатыльник родному – никто и внимания не обратит, а приемному?.. Ага, можете представить комментарий! Да и к себе родителям строже надо относиться. Пожалела денег капризнику на игрушку – себе вопрос: почему? А не потому ли… А что сказать Люсеньке? На эту тему публикуется столько мнений: и психологов, и юристов, и родителей… И нужно ли ребенку знать, что он - приемный? И когда ему открыть правду? В младенчестве? Или когда подрастет? (И что значит – подрастет: 14 лет? 18? 20? Или при удобном случае? А «удобные» случаи разве бывают?
    
    
     Или… Сохранить тайну… При малейшем подозрении на то, что правда всплывет, панически менять работу, место жительства, друзей…Настороженно вздрагивать при невинных вопросах ребенка: «А когда я была у тебя в животике – ты мне пела песенку? А когда я родилась, было солнышко?…» И бояться, бояться… Как перенесет неокрепшая душа маленького (или уже не очень маленького) человечка это открытие? Постоянный, не прекращающийся ни на минуту подсознательный страх за него, любимого, дорогого, желанного, выстраданного… Чтобы не узнал, не сорвался, не сломался, не попал в беду, да и просто - уберечь ребенка от раздумий недетских…
     Оправдано ли это? Для родителей спокойнее – открытая правда. И честнее. Но… труднее. Труднее не дать усомниться ребенку в своей любви. Труднее завоевать любовь ответную.
    
    
     И вот радостный день настал. Люсенька, двух лет отроду, сидя за столом меланхолично поглощала вкусности, подкладываемые ей сердобольными тетями.
     - Иди играть в комнату.
     Пошла.
     - Раздевайся, вешай одежду на стульчик.
     Разделась, повесила.
     - Ложись спать.
     Легла в позу мумии. Не шелохнется… Идеально вышколенный ребенок без собственных капризов и желаний. Робот. Задержка в развитии – традиционный диагноз всех детдомовцев.
    
    
     Настойчивый звонок в дверь заставил Машку оторваться от телевизора. Рыдающая Валюшка с причитаниями влетела в квартиру :
     - Я – сволочь! Негодяйка! Дура!
     - Что же ты натворила?!
     - Я всыпала Люське скакалкой по заднице… Люська уже не ревет, теперь я реву… Простить себе не могу…
     - А она-то что натворила такого?
     - Лежала в луже, дрыгала ногами и не хотела вставать… Я ей игрушку не купила. Денег не хватило… А как – дальше? Если не будет хватать?
     Валюшка с недоуменным вопросом смотрела на внезапно развеселившуюся Машку.
     - Валечка, угомонись, это же здорово! Да наконец-то у ребенка появились собственные желания! Это – твоя победа. Ты теперь точно – настоящая мама, раз тебе Люська пытается на шею сесть. Такое ведь только с мамой можно позволить? Переживет она скакалку…
     Подруги, всплакнув от счастья, побежали загонять домой Люську, оставленную гулять под присмотром соседки. Скакалка благополучно была забыта.
    
    
     Подготовка к школе, логопед, спортивные секции, массажи, витамины… И недремлющее око доброжелателей, с постоянным интересом оценивающее ситуацию...
     Нет, родители приемных детей опасаются не осуждения соседей и знакомых, а возможной правомерности этого осуждения. Вот и относятся к этому с меньшей степенью безразличия. В результате ребенок всегда хорошо одет, вкусно накормлен, учебный процесс на самотек не пущен, здоровье и спорт – тоже, отдых и развлечения – на пределе возможностей. Но и строгость – в обязательном порядке, чтобы невоспитанность дурной наследственностью сии доброжелатели не называли, не бросали вслед: «Что может хорошего вырасти из кукушкиного племени?…». Так и отстаивает Валюшка свою доченьку, свое право назваться мамой - и перед собой, и перед людской молвой - во благо Люське.
    
    
     Школа добавила новых забот. Валюшка, из последних сил заново осваивая школьную программу, с грустью пролистывала Люськин дневник.
     - По математике - сплошные тройки… Как помочь, если не знаю, что там с наследственностью…
     - То же, что и у тебя, - засмеялась Машка. - Загляни в свой аттестат, если память подводит, там не только математика оплошала…
     А в Люськином дневнике весь набор – от кола до пятерки. И прихрамывающая на обе ноги дисциплина. «Скажи матери, пусть зайдет в школу» - грозно отчеканила классный руководитель. «Это у Вас – мать, а у меня – мама!» - ответила Люська. И получила в дневник замечание: «Хамила учителю»…
    
    
     Мама… Это слово стало для Люськи привычным, слово, которое произносит каждый ребенок десятки раз в день. И это слово стало для Люськи значимым, самым главным в ее жизни, как будто младенческая память вытаскивала в сознание то время, когда вместо всего такого объемного, светлого, надежного, что олицетворяет это слово, была пустота…
    
     А как же - правда? Нужна ли Люське правда? Так и не смогла Валя найти этот «удобный» момент…
    
     Может, следует ребенку поведать правду до того, как он начнет понимать значение слова «усыновление»? Тогда, к тому моменту, когда ребенок узнает значение этого слова - оно не будет вызывать отрицательных эмоций.
    
     Все это так, но… Время упущено. Жди сюрприза.
     И этот сюрприз не заставил ждать себя долго.
    
     Люська с порога огорошила:
     - Мы с Ленкой подрались, а она мне сказала – у тебя мама не настоящая! А я ей говорю: как это - не настоящая, если она лучше и настоящее, чем твоя? А она говорит – она тебя удочерила, а не родила, поэтому и не настоящая! А я ей – у меня мама самая лучшая, и наплевать мне, кто меня родил!
    
     Валюшка замерла, прижав к себе неугомонно вертящуюся Люську. Боялась сказать хоть слово, чтобы не дрогнул голос и не покатились непрошенные слезы – то ли счастья, то ли – боли…
     И только вечером, на любимой кухне, за плотно закрытой дверью, всплакнула Валюшка от избытка пережитых эмоций и поведала о случившемся подруге.
    
     - И стоило так переживать? - проворчала Машка, осмысливая происшедшее. - Трудный возраст, сложный вопрос… Нет у детей трудного возраста и сложных вопросов! Просто их надо любить. И – все.

    Мой неспешный рассказ о случайном человеке. Возможно, создам целый цикл, начинающийся именно с этих слов – «случайный человек». Но не буду загадывать – плохой знак.
     Каждый человек, встреченный в пути, случаен. Он касается тебя своими словами, рукой, взглядом, пытаясь сыскать ответное, сочувственное. Не всегда успеваешь послать то, что от тебя робко просили. Это понимаешь почти без сожаления – не я, так кто-то отзовется, или – мне еще представится возможность кого-то обогреть.
     Но проходит кадр за кадром, вот-вот придет черед финальных титров, а ты вдруг понимаешь, что из тысяч встреченных случайных планет, квазаров и астероидов в горсти остались лишь песчинки. Стараясь сохранить хоть эти немногие крохи, пускаешь их по орбите настольной лампы. Стремительное движение этих песчинок вокруг обретенного светила вызывает порыв пространства, обрадованного новым приключением. Вся эта возня и турбулентность вовлекает в свое вращение блокнот, карандаш, пальцы. Кнопка компьютера сама собой вдавливается, загорается монитор, мягко шуршит системный блок, пощелкивает клавиатура, и начинается представление, где я играю роли всех своих персонажей: от короля всех магов Мерлина, до пилочки для ногтей.
    
     Старик сидел у автобусного окна и толкал меня, и пинал, и подбрасывал своим тучным телом, устраиваясь на узком неудобном сидении междугородного «Икаруса», выпущенного в первой трети второй половины двадцатого века.
     Я же, крепко держась за все возможные выступы и поручни, старалась сваляться до тунисского финика, ужаться, усохнуть, чтобы занимать как можно меньше места, надеясь в этом случае не вылететь от действий моего энергичного соседа в автобусный проход.
     Наконец, все угомонились, устроились, замерли и затихли, ожидая поворота ключа зажигания – скорее бы тронуться, чтобы покойно дремать, покачиваясь, в предвкушении встречи с близкими в родном городе.
     Но мой сосед оказался не таковским – спать, когда вокруг непаханые уши? Ну, уж нет! Передать речь семидесятидвухлетнего мужчины с бровями, словно черные птицы, со смоляными волосами без признаков седины, со сверкающими антрацитами глаз и артикуляцией профессионального враля - мне не под силу. Но одна из его дорожных баек показалась мне занятной – это она вращается вокруг лампы этаким неунывающим бодрячком, малой песчинкой, отбрасывая на меня бегущие мимо автобуса тени деревьев.
     В прежние времена, по словам моего визави, невозможно было не выполнить приказа верховного главнокомандующего. Не то, что сейчас – никто ничего не делает, никаких авторитетов, никакой исполнительности. А все потому, что знает – сделает он или нет – никто не накажет. При всем том, что Сталина он не любил и не одобрял его репрессивных деяний.
     В тысяча девятьсот сорок седьмом году Лене было одиннадцать лет. Он жил в доме номер тридцать семь, что на улице Иванова, а в двадцать седьмом доме в те времена помещалось областное НКВД.
     При очередном прочесывании местности в поисках материала, необходимого для пополнения боеприпасов для рогаток, дворовый взвод обнаружил - по всем признакам - неиссякаемый источник проволоки, валявшийся просто под ногами. Ну, не совсем под ногами, а где-то выше человеческого роста, по наружной стене бельэтажа был проложен какой-то толстый провод. Стоя на земле достать его было практически невозможно, но если хорошо вытянуться из окна Ленькиной квартиры, то его можно было легко коснуться рукой. Василек и Фимка держали Леньку за ноги, а он, ожесточенно орудуя зубилом и молотком, после долгих трудов отрубил приличный кусок провода. Обрубок оказался свинцовым, со множеством проволочек внутри. Каждая проволочка была обмотана тонкой бумагой и скручена в пару с другой проволочкой. Но и это еще не все – эти пары проволок были свиты друг с другом и обвязаны нитками.
     Мальчишки взвыли в восхищении – на такой богатый улов, как свинец, и проволока они даже не рассчитывали. Свинец пацаны соединяли с обрывками овчины и гоняли вместо мяча. Кроме того, вот-вот должна была начаться рыбалка, а лучше свинцового грузила не найти.
     Кто ж знал, что этот поруганный, потерявший целостность предмет, соединял харьковский обком партии с Кремлем? Это, так называемая, вертушка.
     Мальчишки еще только начали потрошить обрубок, предвкушая, какие хищные скобы-стрелялки для рогаток получатся из добытых проволочек, как раздался звонок в дверь, в комнату вошел невзрачный мужчина и поинтересовался, здесь ли проживает Леонид Маркович Синделевич. Подняв к нему замурзанное, озабоченное неотложными милитаристскими делами, лицо, одиннадцатилетний Леонид Маркович дерзко ответил:
     -Ну, я – Синделевич. А ты, дядька, кто? Что надо?
    
     Дальнейшего разговора не получилось. Дядька оказался энкавэдистом и, в свойственной этой братии грубой манере, тащил Леньку за шкирку, как паршивого кота, целый квартал и так же, за шкирку, даже не переменив руки, доставил прямиком в кабинет самого главного начальника НКВД. Тот долго стучал линейкой перед нагло выпученными глазами Ленки, истошно вопя:
     -Где ваш резидент? Как зовут отца, кто, мать твою? Почему молчишь? Кто тебя надоумил? – И далее повтор по тексту, не балуя разнообразием вопросов.
    
     Ленька молчал не потому, что не знал о погибшем на фронте отце, об умершей от тифа в эвакуации матери, а потому, что не мог вставить в поток вопросов ни одного слова. Наконец, начальник устал и спросил уже тихо, вытирая платком пот со лба и шеи:
     -С кем живешь, сявка?
     -С дедом и бабкой.
     -Так, иди, отдохни. У нас тут специально для таких, как ты, постояльцев, оборудована комната отдыха. А у меня разговор будет с твоим дедом.
    
     Ленька был счастлив. Давно, с тех самых пор, как он взорвал угол школы найденным и брошенным в костер снарядом, с ним не происходило такого захватывающего приключения. Но особенно приятным было сачкование школы. Он представил, как на вопрос классной, ответит, что школу пропустил потому, что был вызван в НКВД по неотложному государственному, а, значит, секретному, делу. Выражение лица училки, как он его себе представил, заставило его прыснуть. Все это наполняло его восхищением собственной значимости и выпавшей редкой удачи.
     Откуда ему было знать, что у деда штаны стали мокрыми еще за два квартала до здания под номером двадцать семь.
     Для органов, называвших себя внутренними, не составило никакого труда установить, что дед Леньки был единственным в городе уцелевшим инженером теплотехником. Остальные - или были расстреляны в тридцать седьмом, или погибли на фронте, или попали под бомбежку по дороге в Свердловск, или умерли от болезней, косивших эвакуированных. Дед работал в «КоксоХиме» и восстанавливал ТЭЦ – город срочно надо было обогревать.
    
     -Садитесь, Давид Моисеевич. – Дед поначалу сел на краешек стула, но, глянув внимательно на стол начальника НКВД, вдруг почувствовал себя вольнее и удобно уселся, заложив ногу на ногу. Начальник сверлил деда взглядом, и его неприятно удивило свободное поведение инженера.
     -При всем моем уважении к вам лично и к тому делу восстановления теплоснабжения города, которое возложила на вас партия, должен сообщить, что ваш внук перебил кабель правительственной связи. Нет, ну, как он умудрился перебить кабель в свинцовой оболочке! Это же какая огромная толщина кабеля – с руку взрослого мужика!
     -Не преувеличивайте, товарищ начальник. – Дед сказал слово «товарищ» и боковым зрением и слухом следил за реакцией энкаведиста. Так, уже хорошо – он не оборвал и не сказал, что тамбовский волк тебе, жидовская морда, товарищ. Дед еще больше приободрился. – Не такой уж он и толстый, этот кабель. А свинец – что ж, что свинец? Это разве металл? Он же мягкий, с ним и ребенок справится.
     Он долго и обстоятельно говорил, оправдывая мальца, ссылаясь на его сиротство и неуемную пытливость. Просил прощения и клялся, что никогда подобного не повторится.
    
     Начальник сидел каким-то потерянным и монотонно кивал в такт ритмично повторявшимся клятвам деда о том, что запорет мальчишку, чтоб неповадно было.
    
     -Ладно, ладно, Давид Моисеевич, конечно, не повторится.
     В этой ситуации мы сами виноваты. Не доглядели за связистами. Разгильдяи, мать их. Связисты проложили кабель по воздуху, наспех, сразу после освобождения от оккупации. Надо было потом сделать основательно, но не успеваешь за всем уследить. Город весь в развалинах, людям жить негде.
     Нд-а. Давид Моисеевич, пусть ваш внук посидит у нас до вечера, пока срастим кабель и выкопаем траншейку. Как только кабель окажется в земле, я вам позвоню и предам мальчика из рук в руки. Так будет спокойнее, а то вдруг он еще какую-нибудь штуку выкинет, это все-таки правительственная связь.
    
     Дед Ленчика вернулся домой с лицом, на котором играло задумчивое недоумение.
     -Ида, знаешь, а ведь в кабинете начальника НКВД стоит наш письменный стол.
     -Как – наш? Ты, Додик, умом тронулся? Молчи! Даже если и наш, пусть себе стоит этот проклятый стол, где хочет! Тем более, если ему прирастили ноги сотрудники НКВД!
     Бабка Ленчика кричала впервые за все годы, прожитые под одной крышей с инженером-теплотехником. Мужа это тормознуло лишь в первые секунды, но потом опять понесло.
     -Э, нет, женщина! Существует приказ верховного главнокомандующего, который гласит, - Дед вздернул вверх руку с торчащим указательным пальцем, грозившим проткнуть всех, кто усомнится в высокой непреложности «Приказа», - Вся найденная мебель, потерянная владельцами во время оккупации и эвакуации, должна быть возвращена хозяевам. При том, конечно, если хозяева сумеют доказать, что это их мебель.
    
     -Додик, ты дурак! И много твои глаза видели мебели, вернувшейся хозяевам? Мои – нет. Они не видели ни одной табуретки, ни одной тумбочки, перекочевавшей из чужого дома в свой.
    
     -Ида, но мне нужен этот стол! Я же за ним собираюсь работать, а не водку кушать! Если бы я мог пойти в магазин и купить стол, то я бы так и сделал. Но столов нет. Их нет нигде: ни на моем рабочем месте, ни дома, ни в магазине. Мне очень нужен стол для работы – городу давать тепло! При этом мой собственный письменный стол с зеленым сукном похож на футбольное поле и такого же размера. Только футбольное поле хуже – у него нет таких роскошных резных дубовых ножек, как у моего письменного стола. Ты что же думаешь, что дело, которым занимается начальник НКВД важнее моего? Или ловить шпиёнов без письменного стола он не сможет?
     Бабушка продолжала кричать и обзывать мужа.
     -Ты - старый идиот! Когда тебя заберут - и правильно сделают – и ты оставишь своего внука подыхать с голоду на улице, то тогда ты вспомнишь, что говорила тебе твоя жена! Да поздно будет!
     Она вся кипела и тряслась, а дед ходил из угла в угол, что-то фальшиво напевая.
    
     -Ида, а как же приказ верховного главнокомандующего? Он же касается всех!
    
     Старики препирались до самого вечера. Лишь когда уже совсем стемнело раздался долгожданный звонок. Дед помчался за внуком.
    
     -Ну, вот, мы работы закончили. Теперь я могу вернуть вам нашего диверсанта. Он уже не сможет из правительственного кабеля делать скобы для рогатки.
    
     В тесной холодной камере Ленька лежал на замызганном тюфяке и вспоминал, как ему жилось в свердловском общежитии эвакуированных, когда еще была жива мама. Длинный стылый коридор вмещал десятка два дверей, а в его торце дышала смрадом кухня – одна на всех жильцов.
     Соседка, жившая через стену, жена какого-то снабженца, каждый день выходила из своей комнаты с миской теста и куском сливочного масла. Она томно несла свое полнотелое к примусу и жарила пышки.
     Заслышав движение соседки в сторону кухни, Ленька выскакивал из своей комнаты и мчался смотреть и нюхать. Это было завораживающее – жарка пышек на сливочном масле. Сливочный аромат перебивал и запах керосина, и вонь подгоревшей картошки, и стойкий луковой дух. Пышки выходили восхитительные - румяные, с хрустящей корочкой. Его, шестилетнего, глядевшего во все глаза на это масляное, божественно-пышечное великолепие, соседка ни разу не угостила даже крохотным ломтиком. И ему приходилось любить сливочное масло, тесто, пышки только глазами и носом, запивая обильной слюной.
     Так под скворчащие, ни разу не пробованные, пышки, голодный ребенок задремал, скоротав время до прихода деда.
    
     Получив внука и убедившись, что он цел и здоров, Давид Моисеевич не стал суетиться, спеша покинуть кабинет энкавэдиста.
    
     -А ведь это мой стол.
    
     -Что? – Не понял начальник.
    
     -Вам, Степан Прокопьевич, придется выполнить приказ верховного главнокомандующего и вернуть мне мою мебель. – Старик говорил медленно и степенно, но голос слегка плыл.
    
     -Какую мебель? Вы с ума сошли? – оторопь все еще не оставляла хозяина кабинета.
     -Я узнал свой письменный стол – вот он. – Инженер наставил на предмет мебели свой нахальный указательный.
     Начальник, овладев собой, подозрительно прижмурил левый глаз.
     -Докажите. Вы сможете это сделать? Сомневаюсь.
     -Этот стол, товарищ начальник, уникальный. Он был сделан по моим эскизам известным резчиком по дереву, мастером золотые руки. Столярка находилась на Девичьей улице, что по соседству с Нагорной и упирается в Садовую. Правда, этих улиц уже почти нет – дома разбомбленные и разграбленные. Кстати, орнамент резьбы я сам разработал. Когда-то я закончил ВХУТЕМАС, из меня мог получиться неплохой художник, но после института инженер удался еще лучше.
     -Хорошо, принесите чертежи, эскизы. Пригласите мастера, мы его допросим. – Интонации начальника наполнились ядом.
     Горько вздохнув, дед признался, что эскизы сгорели, а в столярную мастерскую во время обстрела попал снаряд, положив там всех мастеров.
     -Но одна примета все же есть. – Начальник понял, что рано торжествовал. – На донышке левого выдвижного ящика выжжена дата рождения дочери, а на правом - дата рождения внука. Вот этого, единственного – Леньки.
    
     Оказалось, что выжженные с помощью лупы и солнца цифры сохранились, убедив окружающих в правоте инженера. Ах, эти пацанячьи выходки!
    
     -Вы идите домой, Давид Моисеевич, прихватите внука, поужинайте и ложитесь спать. Утро вечера мудренее. Что-нибудь придумаем. Этот стол – ваш. Но! Сдвинуть его невозможно без того, чтобы не развалить стену. Мы же его втаскивали в пролом от бомбы, а потом пролом заложили. Размер стола такой, что через дверь он не пройдет. Но вы не переживайте – приказ верховного главнокомандующего будет выполнен, не сомневайтесь. У вас будет стол, за которым вы сможете плодотворно трудиться на благо нашей Родины.
     Через несколько дней в комнате деда появился неуклюжий письменный стол – без зеленого сукна, без резных ножек, без дат рождения детей – обычный канцелярский предмет мебели. Правда, из первосортного дуба.
     Инженер осмотрел стол со всех сторон, Ида тщательно его вычистила. Потом муж с женой переглянулись и обнялись. Да, он подошел к своей жене и крепко прижал ее к своему телу, сливаясь мощной опорой. Еще нестарые люди, потянулись друг к другу, поддерживая и укрепляя, в горьких вздохах печалясь о свершенном и упущенном.
     -Наверное, какого-то еврея шлепнули, и его стол нам притащили.
    
     Набегавшийся за день Ленька спал, а ему снилась соседская девчонка, которую в их компанию, влюбившись, привел Жорик-длинный, а они ее осмеяли, облили водой, обозвали жабой и, плачущую, выгнали со двора.
     Только во сне она была уже не сопливой сипельдявкой.
     Она обладала совершенно ошеломительными вещами. На ней было полупрозрачное платье, похожее на бирюзовый дым, не скрывающее двух выпуклостей с торчащими сосками. На эти выпуклости спящий Ленька еще долго бы пялился, если бы ему не слепили глаза драгоценности короны, сверкавшей на пушистых девичьих волосах. Правда корона была крохотной, скорее - тонкий обруч, осыпанный дрожащими росинками с блистающей по центру огромной каплей. Блики этого сияния играли на всей поверхности сна, проникая в самые потаенные местечки.
     Но вот девочка повернула головку и взглянула на Леньку, затрепетавшего, затаившего дыхание в невозможности пошевелиться. Их глаза встретились, девочка поманила Леньку рукой и вошла в дом, а он так и не смог перепрыгнуть ажурную ограду литого чугуна.
     Лишь промокшая пижама была свидетелем его взросления.
    
     Несколько лет спустя Ленька увидел наяву и эту ограду, а за ней - и это платье, и эту брильянтовую диадему на чужой, незнакомой женщине – жене иранского шаха Реза Пехлеви, неизвестно, каким ветром занесенную в послевоенный Харьков. Она гуляла в саду одиноко стоящего особняка, чудом сохранившегося в центре города. Увидев юношу, вцепившегося в холод чугунных прутьев, пожирающего ее глазами, она, такая сверкающая на сером фоне бетона, махнула ему рукой и вошла в дом.
    

    Как я попал в тот мир — лучше не спрашивайте, все равно не отвечу. Это до сих пор остается государственной тайной. И, боюсь, обычные сроки давности по отношению к ней действовать не будут. Недаром вся операция проводилась под грифом "Абсолютно секретно" и отменять его не собираются, хотя прошло немало времени. Секретность была по-настоящему абсолютной: все, абсолютно все соблюдали ее. Наверное, потому, что были лично заинтересованы в сохранении тайны.
     Поэтому я с легкой душой опускаю подробности, начиная от момента перехода (разумеется!) и стану рассказывать с той минуты, когда, устав от долговременного мельтешения по улицам города, зашел в один из баров. Я успел установить, что тот мир практически неотличим от нашего, и настало время поближе познакомиться с его обитателями. Узнать, насколько подобны нашему их мыслительные способности. Внешне-то нас практически не отличишь: ни на первый взгляд, ни на, как мне думалось, на последующие. Но оказалось совсем иначе…
     Человек, к которому я подсел (или он подсел ко мне — честно говоря, я не помню, да это и не важно), ничем не отличался от тех, кого я в массовом количестве наблюдал и у нас, и в том мире.
     За одним-единственным отличием: у него на лбу стоял синий штампик: "Хороший человек". И он пил молоко. Собственно говоря, потому я к нему и подсел: меня заинтересовало, что в алкогольном баре человек пьет молоко. А затем я увидел штампик.
     До этого момента, бродя по улицам, я подобного не замечал. Но ничего удивительного: погода была мерзопакостной, дождь со снегом, многие шли, надвинув шляпы на глаза и повязавшись косынками. Последнее, как вы понимаете, относится к женщинам. Но теперь, анализируя произошедшее, мне начинает казаться, что не погода была тому виной…
     А он, едва взглянув на меня, пробормотал:
     ― Я вижу, вы нездешний. Не из нашего мира.
     ― Как вы догадались! — ахнул я, внутренне холодея. Хорошо, что я сидел — я физически ощутил, как ослабели ноги. На такой прокол после нескольких часов пребывания в их мире я не рассчитывал. Я ожидал, что сейчас взвоют сирены, послышится рев моторов, и меня окружат стражи порядка с автоматами наизготовку. А затем — стальные браслеты, каменные стены тюрьмы, свет в лицо и неожиданные допросы по ночам. К этому я был готов, и на этот случай у меня имелось несколько хороших заготовок, которые помогли бы быстренько установить контакт с правящей элитой того мира. Но произошло иное.
     Мой визави лишь слабо улыбнулся.
     ― У вас же нет штампа! — и он прикоснулся к своему лбу.
     ― И что это означает? — осторожно спросил я.
     ― То, что вы не из нашего мира, — просто ответил он и отхлебнул глоток молока. — Всего-навсего.
     ― Вам приходилось встречаться с такими? — вопрос был неожиданным и для меня самого. Не это меня просили разузнать!
     Но разговор тек сам собой. И вопрос мой был проигнорирован. Но так, что у меня не осталось ни малейшего сомнения: он знает. И от этого стало чуточку обидно: стало быть, до меня здесь побывал не один путешественник между мирами. А я-то надеялся…
     ― У вас нет штампа, — повторил он, снова отхлебнув молока.
     "И что это означает?" — вторично хотел спросить я, но вовремя прикусил язык: могло быть и так, что в этом случае я попал бы во временнýю ловушку. Меня предупреждали относительно подобных случаев. Вместо этого я спросил:
     ― В вашем мире у всех штампы?
     ― Да, — вздохнул он. Вздохнул, быть может, оттого, что я не попался.
     ― И что означает ваш? — я хотел перехватить инициативу.
     ― Только то, что вы видите, — он снова вздохнул. — Что я — хороший человек. И не могу совершить ни одного дурного поступка. Даже попить пива — и то не могу! — вырвалось у него. — А я его так люблю! Потому и прихожу сюда, в этот бар. Это не считается нарушением. А здесь я могу хотя бы понюхать!
     И его ноздри потянулись к моей кружке.
     ― Так отхлебните! — предложил я, пододвигая к нему.
     Он отшатнулся:
     ― Нет! Я не могу! Мне нельзя! Клеймо ставится раз и навсегда, и я обязан быть таким, каким меня счел Он… — и мой собеседник поднял очи горé.
     ― А… — я не успел спросить: за наш столик плюхнулся здоровенный детина. Он так брякнул кружкой, что пивная пена плеснула мне на рукав. — Какого чер… — язык мой сделал судорожное движение и прилип к гортани: на лбу детины синела четкая надпись: "Бандит и убийца".
     Мой первый собеседник, похоже, был хорошо знаком с детиной: они обменялись кивками.
     ― Не пугайтесь, — прохрипел детина, отхлебывая из кружки: — я уже выполнил причитающийся лимит убийств на сегодня. А тем более вы из другого мира.
     Да что такое! Второй встречный "колет" меня на раз. Все директивы о секретности летели насмарку. Надо будет сказать, чтобы тому, кто пойдет следом за мной, нарисовали какой-нибудь штампик.
     ― У меня есть жена и дети, — неожиданно нежно сказал детина, окружив кружку волосатыми лапами.
     Она скрылась там, словно гнездо клеста среди еловых ветвей.
     ― И я их люблю, — продолжал детина. По его полувыбритой щеке поползла слеза, то и дело застревая среди пеньков волос. — А я вынужден щелкать по носу моих малюток, хотя мне очень хочется зацеловать их до смерти!
     Он сжал лапищи, и осколки глиняной кружки фейерверком полетели вокруг.
     ― Гарсон! — гаркнул он. — Еще кружку пива! Нет! Две!
     Бледный парнишка принес три кружки, и, трясясь от страха, поставил перед громилой:
     ― Т… третья — за счет заведения, сэр!
     ― Угощайтесь! — громила пододвинул нам кружки.
     ― Спасибо, — я взял предложенное.
     ― Нет, нет, я не могу! — заотказывался "хороший человек", а ноздри его сладострастно расширились.
     ― Пей, а то убью! — провозгласил громила.
     ― Подчиняюсь насилию, — смиренно произнес "хороший человек" и в три глотка выхлебал кружку.
     На его лице разлилось блаженное выражение.
     ― Ради таких случаев я и прихожу сюда! — прошептал он.
     ― Как вам везет! — проговорил громила, раскачиваясь из стороны в сторону. К пиву он так и не притронулся. — Вам, вам, — палец его уставился на меня.
     ― Чем же? — удивился я.
     ― На вас нет клейма. Вы можете вести себя так, как хотите.
     ― Не совсем так, — возразил я. — Если кто-либо из нас совершает… недостойные поступки, он позже приходит… к духовному наставнику, и кается.
     ― Да я готов каяться каждый день! — возопил бандюга. — Если бы мне разрешили хотя бы разок поцеловать моих малюток!
     ― А мне, — тоже утирая слезы, произнес "хороший человек", — хотя бы раз плюнуть на тротуар!
     Он вынул кружевной платочек и высморкался.
     ― Скажите, — я решил взять быка за рога, благо оба собеседника находились в соответствующем настроении, — а кто ставил вам штамп на лоб?
     ― Как кто? — хором ответили оба. — Творец нашего мира!
     ― Вот оно как! — воскликнул я. — А как же…
     В голове моей носилась масса мыслей, и ни одна из них не могла найти выхода.
     ― Он находится над нами, — печально произнес "хороший человек", — мы не можем никуда спрятаться от его взгляда. Он проверяет нас…
     ― Неужели? — кое-что становилось мне понятным. — А наш Создатель, раз сотворивши нас, куда-то удалился, разрешив развиваться самостоятельно.
     ― Счастливчики! — прохрипел громила. А "хороший человек" заметил:
     ― А нас он решил постоянно контролировать.
     ― Но… но Создатель должен быть один! — пролепетал я. — Вселенная-то одна. Или это значит, это значит…
     Мне казалось, что я понял. Но сформулировать мысль я не успел: я почувствовал, как к моему лбу что-то осторожно прикасается. То холодное, то теплое — попеременно. Как будто кто-то, находящийся вне меня, не мог определить, какой штамп ставить мне на лоб.
     Мои собеседники, будто что-то заметив — а может, мою реакцию, — отшатнулись от меня, и с округлившимися глазами и приоткрытыми ртами наблюдали: какой отпечаток появится у меня на лбу?
     Панически взвизгнув, я нажал кнопку возврата.
     И очнулся в объятиях родных майоров и полковников — из соображений секретности более низших чинов не привлекали, а для случая провала не ставили в известность никого из старших.
     Но еще минут пять я озирался с диким видом, разыскивая на их лбах синие штампики…
     Я все подробно изложил в отчете. И шеф неоднократно вызывал меня на беседы, пытаясь выведать все новые и новые подробности. Я наговорил сорок часов диктофонных записей, вспоминая четыре часа, проведенные в параллельном мире.
     Шеф заинтересовался рассказом. Он был честный старый служака.
     ― Как это удобно, — бормотал он, — посмотришь на человека — и сразу скажешь, чего от него ожидать: кто хороший, кто плохой! Я считаю, нам следует присоединиться к этому миру. Надо доложить по начальству!
     Докладывал он или нет — не знаю. Знаю, что его неожиданно сняли с работы и отправили на пенсию. Весьма приличную, кстати. Ну, шеф давно выработал необходимый для приличной пенсии стаж, так что по-другому и быть не могло.
     Мне же пришлось еще долго писать отчеты, вспоминая каждую минуту моего пребывания там. Но особенно неприятно было вспоминать то холодное, то горячее прикосновение клейма ко лбу…

    
     И когда стрелки городских часов, весь день мчавшиеся наперегонки друг с другом, согласно остановились на двенадцати, Принцесса поняла, что настало время.
     Холодные плиты площади легли под босые ноги, ночной ветер зябко огладил голые плечи, едва прикрытая тонкой тканью ночной рубашки грудь вдохнула свободно. Впервые за все это время - свободно.
     Не прячась, наоборот - вызывающе показывая себя всем, кто мог бы наблюдать из узких стрельчатых окон нависавших над площадью зданий, Принцесса перебежала залитое лунным светом пространство и остановилась у двери. Сжала маленькую ладонь в кулачок и трижды со всей силы впечатала кулачок в дверь. Три четких, звонких удара раскололи безмолвие, разнесли всем вокруг весть - пришла хозяйка и требует свое.
     Отзвучало эхо ударов.
     Девушка ждала.
     И дверь открылась. Завораживающе медленно и пугающе бесшумно разошлись створки.
     В проеме стоял мальчик.
     Он был невысок, ростом ниже даже миниатюрной Принцессы. Накинутый на плечи черный плащ скрывал щуплое тело и узкие плечи - левое чуть выше правого.
     - А ты сильная, - сказал мальчик. - Опять пришла. Как ни стараюсь - ты приходишь, снова и снова
     - Опять? - непонимающе спросила Принцесса. - Это мой замок. Мой город, и я требую его по праву.
     - Да брось, - устало перебил ее мальчик. - Ты каждую ночь приходишь. И требуешь. И уходишь ни с чем. Ничего, недолго ждать осталось.
     - Чего ждать? И вообще, ты кто такой? - она вновь сжала кулачки и сделала шаг вперед. - Дай войти, немедленно!
     - Извольте, Принцесса.
     Мальчик изящно поклонился и сдвинулся в сторону.
     - Я-то пропущу. А вот они...
     Девушка заглянула за дверь и тотчас же, судорожно вздохнув, отшатнулась.
     В голове ее билась одна мысль: "Только бы не закричать. Только бы не закричать. Я принцесса, папа всегда говорил мне, что я должна быть сильной".
     - Что, крысы? - участливо спросил собеседник. - Боишься? Я не боюсь. Я научился с ними жить. Пройдет время, и ты научишься. Или сама станешь одной из них. Говорю же, недолго осталось.
     - Откуда их столько?
     - Сам не знаю. Живут они здесь. Вообще-то, говорят, некоторые люди, ну, те, что любят в темноте обделывать свои грязные делишки, так вот, такие люди становятся крысами. Сначала по ночам, а потом - навсегда. Я, правда, не очень-то верю в эти сказки. Видишь, сколько их тут? Неужели у нас в городе так много плохих людей? Нет, не может быть, жители наши - сама добродетель, они не могут быть крысами.
     Он помолчал и добавил:
     - А с другой стороны, окажись это правдой... Ты хотела бы править, - он мотнул головой, указывая на серое полчище, шевелящееся гигантским бархатным ковром,- ими? А что? - он подмигнул девушке. - Ты - Принцесса. Я - Принц. Мы с тобой поженимся и станем Королем и Королевой Крыс.
     - Нет! - выкрикнула Принцесса.
     Ее крик гулким эхом отразился от стен, полетел над спящим городом - нет-нет-нет - и люди ворочались в своих постелях. Только этого недостаточно было, чтобы их разбудить.
     - Я не хочу жить среди крыс! Я хочу быть человеком! Жить среди людей!
     - Боюсь, не выйдет, - участливо покачал головой Принц. - Ведь это не люди. Это крысы, девочка. Крыс не победишь, просто открыв им их собственное истинное лицо. Сказав им, что они - всего лишь колода карт. Каждый из нас в душе немного крыса, девочка. Мы всегда не прочь что-нибудь скрысить, кого-нибудь загрызть. Лучше - стаей на одного.
     - Не может быть, - она уже не кричала, просто шептала едва слышно. - Неправда! Все ты врешь!
     - Да ну? - фальшиво удивился мальчик. - Поверь мне, людей, в душе которых не гнездится крыса, просто не существует.
     - Откуда тебе знать? Вот мои папа и мама...
     - Твой папа, - перебил Принцессу ее странный визави, - семь лет назад ездил в командировку. В город Гурканск. И три года назад туда ездил. У него там женщина. И ребенок от нее. Они, кстати, твоего папу любят, и папа всерьез подумывал о разводе. Как тебе такие новости?
     - Не верю!
     Принцесса сильно-сильно сжала кулачки.
     - Не верю тебе! Вот ни на капельку!
     - Мама, - безжалостно продолжал Принц, - в прошлом году проиграла казенные деньги на игровом автомате. Не очень большие, но для вашей семьи вполне серьезные. Всем сказала, что у нее вечером отобрали сумочку двое грабителей. Она очень боялась, что милиция выяснит, как все было на самом деле. Впрочем - обошлось. Видишь, как интересно. А я ведь еще много любопытного могу рассказать. И про тебя тоже. Помнишь, недавно Саша Чернобаев пригласил Катю Мамонову в кино? Тебе очень не хотелось, чтобы их свидание состоялось, на Сашу у тебя свои планы были. Напомнить тебе, что ты сделала, девочка?
     - Замолчи, - выдохнула Принцесса. - Замолчи! Замолчи!
     Мальчик только рассмеялся ей в лицо.
     - Позвонила Чернобаевым домой, так? Трубку взяла Сашина мама, она не знала Катиного голоса, и ты от ее имени попросила передать Саше, что Катя никуда с ним пойти не может. И вообще просит не лезть в ее личную жизнь. Так было?
     Девушка ничего не ответила, часто-часто смаргивая слезы.
     И вдруг с площади донесся дробный перестук. Словно кто-то шел по брусчатке в деревянных башмаках, четко впечатывая шаги в камень.
     - Не радуйся! - поспешно сказал Принц. - Он тебе не поможет. Раньше не мог - и теперь не получится.
     - Кто это? - удивленно спросила Принцесса.
     - Ты не знаешь? Ну, тогда тем более неважно.
    
     Рыцарь распахнул дверь и, тяжело дыша после долгого подъема по лестнице, ввалился в обиталище Волшебника.
     - Принцесса! - выдохнул он. - Я... Мы должны помочь ей.
     - Как? - бессильно спросил старик.
     - У меня есть шпага.
     - Ты уверен, мой юный друг? Ну-ка, достань ее из ножен.
     Рыцарь выхватил клинок. Тот оказался неожиданно легким - не сталь, дерево. Детская игрушка. Бессмысленная. Бесполезная. И он сам - с таким оружием - бессмысленный, бесполезный, беспомощный.
     - Да, еще, - глухо пробормотал Волшебник. - В зеркало взгляни. Только предупреждаю сразу: то, что ты там увидишь, тебе не понравится.
     Рыцарь на негнущихся деревянных ногах направился к висящему в углу старому запылившемуся зеркалу.
     На него глянуло чудовище с непропорционально большой квадратной головой, выпученными глазами, а зубы... Зубы могли свести с ума кого угодно, крепкие, белые, огромные.
     - Кто это?
     - Ты, - едва слышно отозвался старик. - В таком виде и такой шпагой трудно сражаться с крысами, не правда ли? Но зато орехи ты грызешь на пять с плюсом. Уж в этом-то я уверен.
     - Но ты же волшебник. Сделай хоть что-нибудь!
     Рыцарь даже не просил - он умолял. Старик понимал это, и ему было невообразимо стыдно. За то, что он такой старый. За то, что он не ничего не может. За то, что ему кажется, что он что-то может - и не делает ничего, чтобы обратить догадку в реальность.
     - Это было так давно, - пробормотал он. - Драконы... Великаны-людоеды... Усмирял землетрясения, да. Укрощал ураганы. Мирил рассорившихся влюбленных. И не ухмыляйся так, это тоже, знаешь, непростой труд. Но это все мелочи по сравнению с крысами. Крысы такие живучие... Говорят даже, что, если случится ядерная война, выживут только они. Да еще тараканы.
     Рыцарь поник головой. Тяжеленной. Уродливой.
     - И что? - еле слышно спросил он. - Выхода нет? Каждую ночь она приходит туда, и все без толку? Это же ее город!
     - И твой тоже. И мой. И - их. Им город принадлежит точно так же, как нам с тобой. Вопрос только в том, кто сильнее.
     - Неужели сильнее - они?
     - Такое тоже бывает, мой юный друг. Приходится отступать. Сдавать веками удерживавшиеся позиции. Складывать шпагу к ногам победителя. Жить на коленях. И все это - без малейшей надежды на то, что однажды настанет время подняться с колен и вернуть утраченное. Это жизнь, - старик опустил глаза, не в силах терпеть пронзительного взгляда Рыцаря.
     - Ты правда не можешь помочь? Ну? Только честно!
     Это был удар ниже пояса. Волшебник, шаркая ногами в пушистых тапочках, проковылял к притулившемуся в углу старенькому аквариуму.
     - Вот, - он бездумно провел пальцем по пыльному стеклу. - Для себя берег. Но если ты хочешь, чтобы я ответил честно... Забирай.
     - Что это? - удивленно спросил Рыцарь.
     - Золотая Рыбка. Я ее на черный день оставлял. Сейчас не черный, конечно, - он сцепил ладони на затылке. - День, когда власть берут крысы - он, наверное, серый.
     - И что? Она правда...
     - Да, - просто ответил старик. - Правда. Она последняя. Других нет. И желание у нее - тоже последнее. Это последняя Золотая Рыбка на Земле. А я - последний Волшебник. Знаешь, мой юный друг, почему одни люди могут творить чудеса, а другие - не могут? Тут все просто. Волшебниками становятся особо удачливые рыбаки. Те, которым попадаются Золотые Рыбки. Но теперь все. Конец. Их больше нет. И когда Золотая Рыбка исполнит последнее желание, чудес на Земле больше не будет. Никогда. Но я отдам ее вам. Не хочу быть собакой на сене.
     С каждым словом Волшебник говорил все тише, пока, наконец, не понял, что шепчет что-то неразборчивое, слышное лишь ему одному. Но Рыцарь его и не слушал. Он уже торопился к замку, чтобы сказать Принцессе: мы победим, потому что я нашел верное средство.
    
     - Я могу это сделать, - Золотая Рыбка взболтнула плавниками. - Только не буду.
     - Почему? - чуть не заплакала Принцесса.
     - Потому что я выполню твое желание - и умру. Оно у меня последнее, понимаешь. Как последний патрон в обойме.
     - Дура ты, - сказал Рыцарь. - Дура, потому что рыба. Солдат оставляет последний патрон для себя, чтобы не попасть в плен. Чтобы застрелиться, когда нет другого выхода. А тебе оно зачем, твое последнее желание? Ты живешь, чтобы исполнять желания, и больше в тебе нет никакого смысла.
     - Сам дурак, - беззлобно отозвалась Рыбка. - Тебе жить нравится? То-то же. Вот и мне - нравится. Я много слышала, как вы, люди, говорили: как здорово жить для других, быть кому-то нужным, торопиться на зов, спешить на помощь... Дудки. Враки. Надоело. Набегалась. В смысле, наплавалась. Я для себя пожить хочу, понимаешь? Со своими простыми рыбьими радостями. Чтобы никто меня не дергал, не просил: Рыбка, сделай то, Рыбка, сделай это.
     - Да какие у тебя радости?! - повысила голос Принцесса. - Ты же рыба!!!
     - Вам, людям, не понять нас, рыб, - гордо заявила ее собеседница.
     - Но кто-то же должен жертвовать собой, - вступил в разговор старик.
     - Вот пусть кто-то и жертвует. А я не хочу.
     Рыцарь повернулся к Волшебнику.
     - А как же вы раньше ее заставляли желания выполнять?
     Старик только развел руками.
     - А раньше она таких демонстраций не устраивала. Выполняла - и все тут. Наверное, когда запас желаний побольше был, она их и не жалела. А теперь вот зажадничала. Опять же, жить ей хочется...
     - Жить... - угрожающе пробормотала Принцесса. - Жить, говоришь? Ладно, устрою я тебе жизнь с рыбьими радостями. Извините, Волшебник, а где у вас сковорода?
     - Эй! - встревожилась Рыбка. - Это еще зачем?
     - Есть хочу, - заявила Принцесса. - Толку от тебя нет, так хоть наемся.
     - Меня нельзя жарить!
     - Это мы сейчас проверим.
     - Точно, - добавил Рыцарь. - Так и так помрешь! Так что лучше выполняй желание, хоть пользу принесешь напоследок!
     - И вам не стыдно? - возмутилась Рыбка. - Строить свое счастье ценой моей жизни?
     - Наверное, - откликнулась Принцесса, - мы и на самом деле немножечко крысы. И не боимся испачкать белые перчатки.
     - Я думаю, - поддержал Рыцарь, - что есть победы, для которых одна слезинка невинного ребенка - не такая уж высокая цена. Некоторые цели оправдывают некоторые средства.
     - Ну хорошо, уговорили, - пошлепала губами Рыбка. - Загадывайте.
     - Ой, как здорово, - Принцесса захлопала в ладоши. - Волшебник, не надо сковороды. Рыбка, мы хотим победить крыс и живущего в замке мальчика, чтобы освободить город.
     - Отлично. Принято к исполнению
     Рыбка медленно опустилась ко дну аквариума и принялась неторопливо плавать кругами.
     - И? - спросил Рыцарь.
     - Что "и"? - рыбка вернулась к поверхности воды. - Когда вы хотите победить? Как вы собираетесь это сделать? Вы же ничего об этом не сказали, глупенькие! Так что победу я вам обещаю. А вот в какое время и каким образом - тут уж не знаю. Извините.
     - Я поняла, - вдруг сказала Принцесса. - Бежим! Быстрее!
    
     Ночь стремительно заканчивалась, и Принцесса торопилась, как могла, но так непривычно было бежать босиком по холодной мостовой. Да и Рыцарь на своих деревянных ногах еле поспевал за ней. Но они, все-таки, успели.
     - Вернулись, - насмешливо заметил мальчик. - А смысл?
     - Есть смысл, не беспокойся, - спокойно ответила Принцесса. - Потому что я поняла, кто ты.
     - Да? И кто же?
     - Ты - моя крыса.
     - С чего ты взяла?
     - Потому что это сон. Только во сне человек может на самом деле выглядеть как крыса. Только во сне крыса может на самом деле обернуться человеком. Никто не может испугать меня страшнее, чем я сама.
     - Предположим, что это так, - уголком рта Принц наметил улыбку. - И что тебе дает это знание?
     - То, что я тебя убью.
     И Принцесса шагнула вперед и вцепилась руками в тонкую и странно холодную шею мальчика.
     Он захрипел, схватил девушку за запястья и попытался оторвать от себя. Но руки Принцессы, зажмурившейся от страха, от внезапного осознания того, что же на самом деле она творит, впились намертво, и большие пальцы давили, давили, давили... В выпученных глазах мальчика отражалась луна. Не в силах справиться со своей противницей, он упал на колени.
     Тогда вперед двинулись крысы. Серое войско неслышно выплеснулось из замка на площадь, наводнением, всемирным потопом потекло на помощь своему Принцу. Но перед ними встал Рыцарь, разя налево и направо деревянной шпагой. Крысы бешено рвались вперед, пытались зубами ухватить клинок, разгрызть дерево. Однако в этом безумном сне дерево оказалось вдруг тверже стали. Зубы грызунов ломались, и крошились, и сыпались осколками, и не могли причинить игрушечной шпаге ни малейшего вреда.
     Тело мальчика рухнуло на брусчатку. Он дергался, извивался, сучил ногами, а опустившаяся на колени Принцесса, не замечая ничего вокруг, боясь открыть глаза, продолжала изо всех сил давить...
     Пока кто-то не похлопал ее по плечу.
     - Хватит, - негромко сказал Рыцарь. - Перестань. Он умер. Крысы бегут. Прячутся. Мы победили. Все кончено.
     Наискосок через площадь, шаркая по выглаженным временем булыжникам, к ним брел Волшебник.
     - Она умерла, - шептал он.
     - Все будет в порядке, - попытался ободрить его Рыцарь, одной рукой обнимая за плечо всхлипывающую и вздрагивающую замерзшими голыми плечами Принцессу.
     - Сказки кончились, - не слушая его, бормотал старик. - Чудес больше не будет.
     - Честно говоря, - тихо, чтобы его слова не достигли ушей Волшебника, проговорил Рыцарь, - ты могла победить и без Золотой Рыбки.
     - Или не могла, - возразила Принцесса. - Теперь мы никогда не узнаем.
    
     Уже не первую неделю небо скрывали тучи, похожие на грязную, скомкавшуюся вату. Уже не первую неделю в городе шел снег. Валил, не переставая, настойчиво укрывал землю плотным покрывалом, выводя из себя матерящихся дворников, которые и прежде никогда не были образцом терпения. Этот снег напоминал излишне заботливых родителей, внимательно следящих за тем, чтобы спящий малыш, не дай бог, не замерз, и каждое мгновенье подтыкающих одеяло. Утром, днем, вечером повисшая между небом и землей снежная пелена бесила уставших от выкрутасов природы водителей, и они до боли в глазах вглядывались в колышущееся в свете фар марево. От светофора до светофора теснились пробки, и перекличка автомобильных гудков напоминала перебранку базарных бабок.
     Серое месиво завалило тротуары, снег прибывал быстрее, чем его успевали убирать. Уткнув глаза в землю, прикрывая лица от колючих снежинок, которыми щедро одаривал ветер, прохожие упорно продвигались вперед. Утром - на работу, в школу, в детский сад. Вечером - домой. Утром - на работу, в школу, в детский сад. Вечером - домой. Утром - на работу...
     Нарастала пустая унылая злоба. Копилась промозглая усталость. Все больше становилось холодного отстраненного раздражения. Сквозь мельтешащую перед глазами рябь люди вглядывались друг в друга, не узнавая, кто же идет рядом с ними.
     Но однажды это закончилось. Солнце разорвало пелену туч, несколькими особенно бесцеремонными лучами ухватилось за края прорехи и раздвинуло ее еще шире. По-зимнему сухой ветер раскидал клочья туч в стороны, разыгрался, отбрасывая остатки затянувшего небеса покрывала дальше и дальше, и показал, наконец, забытую синеву. Заметно похолодало, но это были честные зимние морозы.
     Может быть, в городе не стало больше любви, доброты и тепла. Но меньше было теперь лжи, хамства, подлости, косых взглядов, перешептыванья за спиной...
     Сухощавый, давно небритый дед в мышастого цвета пальтишке и сдвинутой набок синей шапке-"петушке", вышедшей из моды тогда, когда он был заметно моложе, смахнул рукавицей снег с парковой скамейки и присел на краешек. По узкой тропинке, которая по косой делила парк на две неровных части, медленно брели, держась за руки, парень и девушка. Они разговаривали, торопливо, сбивчиво, не давая друг другу закончить фразы, и некоторые слова долетали до ушей деда.
     - Я болела, Сашка... Мама говорит, ни один врач не мог...
     - Да-да, меня к тебе не пускали...
     - Такие сны, ты не поверишь... Так страшно, я боялась уже, что не очнусь... Что они - навсегда.
     - Сны?
     - Да... И крысы... Каждую ночь - крысы.
     - Но ведь теперь-то все хорошо?
     - Конечно! Я проснулась сегодня и поняла - все кончилось!
     Продолжая разговаривать, они уходили все дальше и дальше.
     Дед улыбался.
     Несмотря ни на что - улыбался.
    

    Лес рук.
     Ладони простерты в молящем жесте.
     Белые глаза смотрят на зрителя, рты перекошены в истоме.
     Фигуры похожи на мраморные статуи дивной работы.
     Нерукотворной.
    
    
     Он пришел на рассвете, когда снег сиял золотыми отблесками восходящего солнца. Башни моего дворца всегда ловят яркие лучи – оттого в сером тумане сумерек кажется, что единственное, что есть на земле – сверкающий замок…
     Он был без лошади, без оленя – пеший. Кони не выдерживали холода, а на оленей благородные господа не садились. Потому рыцарь чуть с ног не валился от усталости.
     Смешно – этот закутался в меха по самый нос, но когда заходил в замок, сбросил спасительную теплую одежду. Тепло облачком пара растворилось в стылом покое дворца.
     Рыцарь, кривясь от боли и холода, поднялся по лестнице.
     Белоснежные волки, охранявшие вход, коротко, предупреждающе рыкнули – гость не испугался. Полярная сова, хлопая крыльями, пронеслась перед его лицом – мужчина лишь проводил ее взглядом.
     Я недавно вернулась с прогулки. Хотелось уютно свернуться на пушистом диванчике, обтянутом шкурой белого медведя – так ведь нет. Звон сосулек погнал меня на неудобный, высокий ледяной трон.
     У подножия привычно копошился мальчик, привезенный сюда забавы ради. Ему дали белые осколки и сказали, что стоит составить узор, – и будет исполнено любое желание. Два года по человеческому времени ребенок сидит здесь… Иногда приходит белая оленуха и кормит его молоком.
     Он постоянно молчит.
     Он занят.
    
     Рыцарь посмотрел на меня с восхищением – почему-то на людей всегда действует эта снежная мишура. Он выпрямился, улыбнулся и встал на одно колено.
     - Я пришел, королева, – голос был глухой, как у человека, который не спал несколько ночей.
     В ответ ему последовала благожелательная улыбка, в которой чуть-чуть, на самой грани, мелькнуло поощрение.
     - У меня не осталось ничего и никого, - возвысил голос пришлец. – Поэтому я прошу тебя о последней милости.
     Моя улыбка стала шире. Эхо подхватило слова:
     - Милости… Сти… Спасти…
     За долгие годы еще никому не удалось спастись. Глупцы летят сюда, словно мотыльки на пламя. Древняя загадка… Развеять чары, спасти королеву.
     Я рассмеялась, на этот раз искренне. Почему-то рыцарь показался мне привлекательным. Может, потому, что он еще жив?
     Герой тоже улыбнулся.
     Надеется, что в легендах говорится о нем?
    
     - Госпожа, когда я услышал песню менестреля, она запала мне глубоко в сердце. С тех пор я не мог спокойно спать. Лучшие лекари, собранные на консилиум, в один голос твердили, что это душевное недомогание, исцелить которое может только предмет обожания. Король, мой отец…
     Мне стало интересно. Я жестом прервала излияния молодого человека:
     - Так ты принц?
     Он склонил голову, давно нестриженные волосы уже начали покрываться инеем.
     - Да, госпожа. Но вся власть, все притязания моего отца ничто по сравнению с любовью, которую я чувствую к тебе.
     Где-то я это уже слышала…
     Здесь.
     Сотни раз.
     - И ведь тебя, наверно, все уговаривали. Рассказывали, что север безлюден и пустынен. Пугали финскими колдуньями и самоедами…
     Принц поднялся, маскируя неловкое и болезненное движение под изысканный придворный поклон. Силы воли ему не занимать, однако.
     - Да. Но я их не слушал.
     Он смотрел мне в лицо чистым и искренним взглядом.
     Мальчишка и вправду влюбился.
     Если бы мои щеки могли бы краснеть, они бы запылали алым маком.
     - Что ж, - промолвила я, вставая. – Да свершится предначертанное.
     - Да свершится… - эхом отозвался рыцарь.
     Холодные уста приникли к обжигающим.
     Краем глаза я заметила неясное колебание воздуха у замерзшего окна.
     Пришел мой хозяин.
     Ледяной король.
    
     Я впилась в губы принца яростным, прощальным поцелуем.
     В который раз хотелось надеяться, что уж этот юноша точно назовет мое истинное имя, и холод покинет женское сердце.
     Он оторвался, поглядел на меня невидящими, уже начавшими замерзать глазами и выдохнул:
     - Как ты прекрасна, Сверкающая!
     И превратился в еще одну ледяную статую.
     Не угадал.
    
     Я с досадой оттолкнула фигуру, упавшую на пол и разбившуюся на искрящиеся осколки. Все равно принц уже умер.
    
     - Не жалей его, - раздался громкий голос, неуместный в зимних покоях. – По дороге к тебе он загнал трех коней и избил двоих носильщиков за то, что они отказались следовать за ним. Хотел появиться во всей красе, да еще и с подарками. А последнего жеребца благородный юноша прирезал, как барана, потому что остался без продовольствия. И ел его сырым… Давился, плакал, но ел… Хотя в былые времена ухаживал за ним лучше, чем за больной матерью – вот они, люди!
     На моем троне сидел мужчина в длинной синей шубе, отороченной седым песцовым мехом. По случайности, я знала, сколько песцов пошло на шубу. После этого царственные слова заботы о животных застывали снежинками в воздухе.
     Сегодня Ледяной король опять был не в духе.
     Он склонился над мальчиком, который собирал белую головоломку, и вытащил пару деталей.
     Ребенок покрутил головой и попытался приладить на пустое место другие кусочки.
     Бесполезно.
     Бескровные губы задрожали от обиды, мальчик выпрямился, топнул ногой и затравленно огляделся.
     - Зачем ты это сделал? – сосульки прозвенели в такт моим словам.
     Ледяной король ухмыльнулся.
     - Он все равно никогда не соберет узора, Светлана.
     Ну вот. Опять принялся угадывать мое имя. К счастью, сказано, что назвать его сможет только человек.
     Кроме того, Его Льдистость и так имеет большую власть надо мной.
     Но не абсолютную. Опять же к счастью.
     - Послушай меня, Сиелла, - пробился сквозь мою задумчивость ненавистный голос. – Если мальчик тебя не развлекает, я убью его.
     - Ты не сможешь, – покачала я. – Его спасет девочка.
     Король подмигнул мне.
     - Девочка не придет. Снежная дорога тяжела для ребенка, даже если это, - он поморщился, – любящая сестра. Она замерзла в нескольких милях отсюда.
     Он выжидательно посмотрел на меня.
     Я не проронила ни слова.
     Он продолжил:
     - Но не беспокойся, ее спасла та самая колдунья, которая снаряжала в путь. Ведьма дала ей особое снадобье, которое поддерживает силы, но совершенно отбивает память. Угадай, откуда оно, Сусанна.
     Мимо.
     Знаю, откуда берут эти снадобья. Самая высокая башня замка, где дольше всего задерживается солнечный свет, белая сова собирает его, смешивает с толченым льдом и облепляет снегом.
     Результат - полное подчинение.
     - У него есть еще мать и отец, - промолвила я. Отчего-то хотелось надеяться.
     Король опять ухмыльнулся. «А у него могла бы быть симпатичная улыбка», - отстраненно подумала я.
     - Наивная Сальма! Через полгода после ухода мальчика отец поссорился с женой. Странный какой-то: ему зачем-то понадобился еще ребенок. А она уже слишком стара… В общем, мужчина сошелся с молоденькой дочерью аптекаря, а женщина наложила на себя руки.
     - Не будет у него детей, - мстительно прошептала я, и эти слова ледяным узором отпечатались на оконном стекле маленького кирпичного домика. Мужчина, в это время нежно ласкавший полуобнаженную особу, почувствовал некоторое замешательство, которое переросло в глубокую неуверенность.
     Я нервно захихикала. До сих пор казалось, что я не умею делать пакости, даже такие мелкие.
     Король, словно прочитав мои мысли, поцокал языком. Пусть.
     - Впрочем, твою репутацию уже сложно испортить.
     - Да? – взвилась я. Хотелось кричать, орать во все горло, разбить воплем ледяную королевскую сдержанность. – А сам-то каков?
     - Я, между прочим, людям подарки дарю. Они меня дедушкой называют, - на слове «дедушка» он деланно всхлипнул.
     - А чтобы твои подарки получить, дети каждую ночь кладут под подушку грош. А кто побогаче – и серебро, - Я чуть не визжала. Надо же, он – хороший, а я – плохая.
     - И мальчика, между прочим, ты первая увезла, Сирена, - подлил воды на лед его величество.
     Я помолчала, обдумывая ответ.
     - Но я-то его потом отпустила! И во дворец принес его ты!
     Ледяной король пристально посмотрел мне в глаза. Я смутилась.
     В конце концов, оба хороши.
     Но мной – детей пугают.
    
     Много снежинок упало в часах, прежде чем Ледяной король появился вновь.
     Он принес мне пышный венок из еловых веток, усыпанный ярко-красными ягодами. Не дождавшись благодарности, заботливо приладил его над входом в тронный зал. Красиво, но, на мой вкус, слишком вычурно.
     Я в ответ нарисовала на стекле нежное молодое деревце, гнущееся под снежной шапкой. Филигранной работы веточки потребовали особого умения.
     Интересно, понял ли Король намек?
     О чем говорили – не помню. Меня перестало интересовать, сколько подарков он развез, и в каком состоянии его олени. Февральской вьюгой звучали в ушах его слова.
     Устало кивнув его величеству, я побрела к выходу.
     - Стой!
     Я на мгновение замерла под лепной аркой. Голову царственно не повернула.
     - А знаешь, что бывает с девушками, которые стоят под омелой? – его голос искрился торжеством.
     Я внимательно посмотрела на венок и предположила.
     - Надевают гирлянду на шею?
     Ледяной король протянул руки.
     - Неправильно, Сатрия! Впрочем, может, теперь я назову твое истинное имя!
     Подобрав полы длинной шубы и мысленно кляня себя за неудобную одежду, я бросилась наутек.
     Он – за мной. Впрочем, с его стороны это была скорее шутка: бегал-то король куда быстрее меня.
     Леденящий хохот разнесся далеко по пустынной анфиладе комнат. Несколько сосулек, попавших в резонанс, упали и разбились на кусочки. Один осколок подлетел к мальчику, и тот пододвинул ледышку к общей картинке.
     Вписалось идеально.
     Но король не заметил этого.
     Когда узор сложился, мальчик громко сказал:
     - Все! – и этот звук пролетел по дворцу птичьей трелью.
     Я из последних сил бросилась к подножию трона. Радость – не радость, но какое-то неведомое яркое чувство переполнило меня.
     Ледяной король застыл белесым призраком.
     Бережно, чтобы ненароком рукавом или полой шубы не задеть картинку, я опустилась на колени и поглядела ребенку в глаза.
     Он ответил вполне осмысленным взглядом.
     - А желание? Я хочу загадать желание! – потребовал мальчик.
     О чем мечтают дети его возраста? Сладости, книжки с картинками, коньки, наконец.
     Запросто.
     Я поощрительно кивнула, мол, давай, говори.
     - Я хочу… - он замешкался. Потом словно собравшись с духом, продолжил. – Я прошу твой поцелуй, белая королева.
     - Маленький еще, - резко ответила я. – Это не желание, понимаешь… Это совсем не то, назови что угодно, клянусь…
     Упрямец нахально посмотрел на мои губы.
     Таких, как он, королевы в пажи берут. А потом делают с детьми, что хотят.
     Я прицелилась, чтобы носком изящного сапожка разбить узор.
     - Постой! – закричал мальчик. – Я прошу тебя о последней милости!
     Опустив глаза, он прошептал:
     - У меня не осталось никого и ничего, госпожа.
     Два года я смотрела на него – живого, а статуй в замке и так с избытком.
     Но после этих слов обратного пути нет.
     Еле шевелясь, мои губы произнесли:
     - Да свершится предначертанное…
    
     Я лишь коснулась его рта, подумалось вдруг: «Я люблю тебя как сорок ласковых сестер…» И впервые почувствовала, что у меня есть сердце. Вернее, что оно не бьется.
     Мальчик повел глазами – недоуменно, как будто спрашивая: «И это – все?»
     - А я знаю тебя, Снежная королева, - его голос был тверд, и что-то во мне откликнулось на имя, выпорхнувшее легким облачком пара.
     Показалось, что холод отступает, а с ним и моя власть.
     - Желание, желание, быстрей! – крикнула я.
     Ребенок все еще как будто не очнулся.
     Хотелось дать ему пару подзатыльников, чтобы соображал быстрее.
     Тут он тихонько произнес:
     - Мне холодно… Я хочу, чтобы было тепло… Чтобы здесь всегда было тепло.
     Узор рассыпался с треском, напомнившим смех Ледяного короля.
     Пронзительно зазвенели сосульки, завыли белые волки, им вторил глухой крик полярной совы.
     По моему лицу потекли слезы – дворец наполнился звуком капели.
     - Как зовут тебя, мальчик? – прошептала я.
     Тот в ответ удивленно посмотрел на меня.
     - Ганс.
     Капель отозвалась ему в унисон.
    

    Устроиться на диване с полным комфортом не получилось. Отвратительно скрипнул коленный сустав. Звук был такой, будто стекло царапают. Леонид поморщился.
     Прихрамывая, доковылял до платяного шкафа. Взял маслёнку и, сетуя на дрянную жизнь, а, проще говоря, банально матерясь, смазал колено. Пару раз для проверки согнул и разогнул бедовое сочленение. Скрип исчез.
     Для порядка вздохнув разочек, Леонид убрал маслёнку и, притворив массивную дверцу шкафа, запер его. Достал сигареты и спички. Закурил.
     Механические легкие с едва слышным шелестом втянули дым.
     «Прима», хоть и с фильтром, была забористой. От самосада так не продирало, как от этого «произведения» ленинградской табачной фабрики. Леонид закашлялся. Бездумно смахнул пепел в пепельницу. Вместе с пеплом вылетел и уголек.
     - Тудыть тебя в качель!
     Было от чего осерчать. За последние два десятилетия та же наука сделала гигантский шаг вперед. Даже не шаг – шажище! Органы искусственные для трансплантации, биопротезы на любой вкус... Соседи, ученые с местного НИИ приборостроения, как-то за совместным празднованием Нового Года обмолвились, что и ИИ, сиречь интеллект искусственный, уже изобретен. А вот быт в стране наладить не могут… Сигарет нормальных так и не научились делать. Отопление, туалеты и ванные комнаты – это вообще отдельный разговор. Социализм, мать-перемать его во все тяжкие!
     Леонид, скромный водитель такси, не разделял оптимизма ученых соседей. Ну, изобретут или изобрели искусственный интеллект, и что? Что дальше то? Хвалёный ИИ сразу же канализацию почистит, течи труб исправит? Или, наконец, установит мир во всем мире? Свежо предание, но верится с трудом.
     Лёня сам после Афгана чуть ли не роботом стал. Половина тела, если не больше – биомеханические. Угораздило подорваться так, что его врачи по кусочкам собирали. Но, хвала Гиппократу сотоварищи, новые «запчасти» были ничуть не хуже старых. Руки-ноги оторвало, легкие и кишечник пробило – теперь приходится «щеголять» с заменителями.
     Леонид чрезвычайно стеснялся протезов, и старался никому не распространяться о своей немощи. Вот и приходилось втихомолку с маслёнкой возиться. К докторам – ни в коем случае. Лучше соседей-ученых попросить, бутылку за это поставить. Жена и сын (он свято в это верил) – и то до сих пор в неведении.
     В замочной скважине послышалось слабое царапанье. Взгляд Леонида скользнул по старинным, еще дореволюционных времен часам. Массивные стрелки показывали без двух минут семь. Жена вернулась.
     Все-таки молодец у него Люська! Хоть и трудоголик каких мало, но, помимо работы, еще и на повседневные дела достаточно времени умудряется выкроить. Вот и сейчас она забрала Сашку из садика. Хотя сам Леонид был в отпуске и с легкостью мог прогуляться через пару кварталов ради сына. Мог, но лень-матушка родилась гораздо раньше... Поговаривают, что она появилась еще до Адама и Евы, которых Бог и слепил-то уже от скуки. (Как говорится: чтобы было!)
     Да и как идти, когда по телику олимпиаду транслируют? В Лёне до сих пор не умер заядлый болельщик. С утра, пока не жарко, прямиком к пивной. Затариться «Жигулёвским» на весь день. Придти, закинуть пиво в холодильник, оставив бутылочку для разгону, и усесться на диване перед теликом. А, нет! Ещё балкон открыть и вентилятор включить, не то и свариться недолго. Уже который день стояло +35 в тени. Что творилось на солнцепёке – лучше не представлять.
     Хорошо в отпуске, каким боком не крути…
     - Лёня, мы дома! Можешь встречать, - раздался в прихожей голос жены.
     - Да, папа, втъечай! – вторил детский голос. Как ни бились родители, но пока отучить Санька от того, чтобы он перестал картавить, никак не могли, - у мамы столько в сумках!
     - Бегу, бегу! – улыбаясь, Леонид подскочил к жене и принял тяжелые авоськи, - Дорогая, чего набрала-то? Кирпичей что ли?
     - Ага, их самых! Кирпичей! – на Люськином лице загорелись веснушки. Они всегда вспыхивали, когда она смеялась, - завтра вот как нафарширую их пеплом от твоих сигарет – пальчики оближешь!
     - Ммм… вкуснятина, наверное… А на гарнир цементную кашу? – Лёня, водрузив сумки на кухонный стол, тоже расхохотался и потянулся за припасенным пивом.
     - Не! В подливе с машинного масла!
     Шутка оказалась не к месту. Бутылка, которую Леонид успел извлечь из холодильника, угрожающе затрещала в руке.
     - Милый, что с тобой? – разувшись сама и сняв с Сашки сандалии, Люся прошла на кухню, - у тебя лицо бледное-бледное.
     - Ничего… - едва слышно прошептал он, - ничего…
    
     - Папа, идем ужинать! – донесся с кухни голос Сашки. Да и у самого Леонида в «желудке» уже минут пятнадцать как раздавалось голодное бурчание.
     Шлепая босыми ногами по паркету, он чуть ли не бегом направился к столу. Сашка, беззаботно чавкая, уже во всю рубал.
     - И чем это у нас так вкусно пахнет? Чур, мне всего и побольше!
     - Ишь, какой! – на лице Люси отобразилась всегдашняя веселость, но глаза смотрели с тревогой, - тебе лучше? – чуть тише спросила она.
     - Да, нормально. Мальца перегрелся, наверное. Сейчас поедим, пива холодненького глотну еще, и буду в полном порядке, - он натянуто улыбнулся. Впрочем, этого хватило, чтобы с лица жены исчезла тень волнения.
     - Шиш тебе, а не пиво. Поужинаем и идем в кино. Мне подруга достала два билета на вечерний сеанс, - оттараторила она, накладывая ему полную тарелку тушеного картофеля с мясом, - новый западный фильм. Очень хороший. Мне на работе рассказывали...
     - Погоди ты, а как же Сашка? Мы ведь не оставим его одного, – Леонид нахмурился. Рассобиралась, видите ли, а о сыне не подумала.
     - А с Санькой мама посидит. Она через минут десять должна придти. Так что давай, ешь, и будем собираться.
     Зная характер жены, оставалось лишь смиренно последовать совету. Тем более что ужин был великолепным. Мясо и картофель буквально таяли во рту.
    
     …Со стороны Финского залива задул прохладный бриз, немного освеживший застоявшийся воздух. Город, пробуя морскую свежесть на вкус, вздохнул полной грудью. В вечернем небе, одиноко мерцая, зажглась первая звезда.
     Лёня бездумно уставился на нее, не обращая внимания на Люськины разглагольствования. Впечатлений от фильма у него не осталось. Мелодрамы, в отличие от жены, он не любил. Не то чтобы Леонид не верил в чувства. Как раз наоборот, свою бесценную Люсю он любил больше собственной жизни. Только даже западные режиссеры и актеры до сих пор не научились, а может, попросту, не умеют показать на экране настоящие чувства. Все слишком натянуто, искусственно. Так же искусственно, как, к примеру, скажем его рука или нога. Вроде бы и есть, а с какого боку не глянь – фальшивка. Искусная подделка, не более. Только не каждому суждено почувствовать разницу.
     - Лёнька, нахал, ты меня не слушаешь совсем! – он почувствовал, как жена требовательно дернула его за локоть.
     - Слушаю, слушаю, - рассеянно произнес он, оторвавшись от созерцания неба.
     - Тогда скажи, как тебе фильм! Понравился? Я уже битый час от тебя ответа добиться хочу.
     - Очень понравился. И я даже полностью согласен со всем, что ты говорила. Самому и добавить нечего. Давай, я лучше нам мороженого куплю!
     - Вот угорь изворотливый! – Люся возмущенно шлепнула мужа по предплечью. Но в глазах играло веселье. Каждой бы такого мужа, как ее Лёнька, и мир стал бы лучше…
     Леонид довольно ухмыльнулся и отправился к ближайшему ларьку.
     - Девушка, пару эскимо, будьте любезны! – он протянул деньги полноватой продавщице. Шумно выдохнув воздух, как бегемот, та нырнула куда-то под прилавок.
     Через несколько секунд он уже спешил к жене. Неторопливо они пошли дальше, с наслаждением кусая белые ледышки мороженого. До дома оставался один поворот. Войти под арку, и вот он, подъезд.
     - Мужик, закурить не найдется?
     Леонид обернулся на источник голоса. Три подростка в драных кожанках. Толи панки, толи рокеры – поди разбери эту молодежь. Один, самый низкорослый, поигрывал цепочкой, двое держали руки в карманах.
     - Извините, ребята, ни одной сигаретки, - произнес он, в напрасной надежде, что троице хочется только курить, а не портить ему вечер.
     - А если подумать? – тот, что с цепочкой, презрительно сплюнул, - а то ведь мы и поискать можем.
     - Дорогая, иди домой, я сейчас, - бросил он перетрусившей Люське, - не волнуйся, все будет в порядке… - и шагнул навстречу троим вымогателям.
     - Поискать, говоришь, сопляк. За «искалку» не боишься? – ладони Леонида слегка напряглись. Нет, не сжались в кулаки. Это лишнее. Удары ребром ладони, костяшками пальцев гораздо более действенны. А с троицей надо расправляться быстро.
     Ещё с армейских лет Лёня знал, что подобное быдло надо ломать сразу и нещадно. Подонков жалеть нельзя, потому что, если ты пощадишь их, то они тебя точно не пощадят. Куда мир катится, что плодит подобную гнусь…
     - Борзый ты, дядя, - цепь в руке низкорослого закрутилась быстрее.
     Леонид не стал ничего отвечать на эту реплику. Зачем тратить драгоценные секунды. Просто бросился вперед. Не бездумно. Нет. Каждое движение выверено. Тело, хоть и механическое наполовину, но повинуется как прежде.
     Летит в голову стальная цепочка. Уклоняться – терять время.
     Взлетает навстречу левая рука, чтобы неуловимым движением вырвать из рук низкорослого его «оружие». Удивиться не успеет. И, не останавливаясь, на инерции, ногой в лицо.
     Тот отлетает, брызгая в воздух юшкой и осколками зубов. Готов, авиатор…
     Оставшиеся выхватили из карманов ножи. Прыткие какие. Один даже занести руку для удара успел. Только на этом все. Колено Леонида со всей силы врезалось ему в пах. Парень согнулся от боли, а Лёня, заканчивая прием, впечатал колено ему прямиком в подбородок. Господин судья, извольте считать до десяти… Нокаут!
     Боковым зрением Лёня заметил неуловимую тень за спиной и прыгнул. В сторону, уходя от стального росчерка. Парень ринулся на него, бешено размахивая ножом. Господи, бедолага, ты и нож-то в руках держать не умеешь. Брось и беги, пока поздно не стало.
     Не бросил. Извините…
     Для него кажущееся небрежным, для парня – сверхъестественно быстрым – движение. Зазвенел по асфальту выбитый нож. И следом Леонид ударил. Раскрытой ладонью. В нос. Резко, снизу вверх.
     Последний из нападавших рухнул, как подкошенный. Из сломанной переносицы потекла густая темная кровь. Ничего, жить будет. Поваляется без сознания с полчаса и оклемается. Считай, еще легко отделался. Леонид расчетливо смягчил удар, чтобы не убить.
     - Все в порядке, милая, - он повернулся к застывшей у подъезда жене. Выражение ужаса на ее лице, заставило его беспокойно обернуться. Разве что-то не так? Вроде не переусердствовал.
     В левом боку внезапно закололо, и легкие начали хрипеть. В глазах резко потемнело, будто кто-то вуаль набросил. Скосив мутнеющий взгляд, Леонид увидел рукоять ножа, торчащего между ребер. Но крови не было.
     “Значит, тот второй успел-таки ударить…” – на этой мысли сознание погасло.
    
     Мир вернулся внезапно. Шумом в ушах и туманом в глазах. В груди раскалывалось сердце. Сипя и клокоча, вздыхали легкие.
     - Ксюха, ты что творишь? – зашипел над ухом сердитый мужской голос, - отключи его, а то потом…
     - Отключаю-отключаю. Нет, вот ведь молодежь пошла… - невидимая Ксюша сокрушенно вздохнула, - такой конструкт, чуть не угроби…
     Что-то щелкнуло, и на этом звуки оборвались. Мир вновь исчез.
    
     ***
    
     Сергей облегченно выдохнул и теперь мог спокойно утереть трудовой пот со лба. Три часа они с Ксенией корпели над поврежденным Леонидом, но таки добились своего. Повредившиеся в результате «клинической смерти» микросхемы были благополучно заменены на новые. Программы-контроллеры поведения перепроверены – все в норме. Блок памяти исправлен, подчищен и дополнен: пробудившись, Леонид ничего не вспомнит о драке – для него минувший вечер окончился благополучным возвращением домой.
     - Ксюня!
     - Что? – раздался голос жены уже из прихожей.
     Сергей улыбнулся. Молодец, Ксю. Сама догадалась, что сейчас нужно пойти и успокоить Людмилу. Та, наверное, уже изрыдалась. Еще бы: каково жене, которая уже один раз потеряла мужа и обрела его вновь благодаря ученым соседям, заново переживать смерть любимого? Пусть с осознанием того, что он не настоящий, но тем не менее.
     - Ничего, родная. Иди-иди…
    
     К счастью успокаивать Люсю не пришлось. Справилась. Пересилила себя. Сдержала слезы. Боялась сына разбудить. Боялась вопроса «Где папа?»
     Сашка мирно спал, спрятав руки под подушку и сладко посапывая. Наверное, видел уже десятый сон. На его загорелом лице играла улыбка.
     Мама Людмилы мирно всхрапывала на том самом диване, где Леонид готов был просиживать целыми днями, пялясь в экран телевизора и попивая холодное «Жигулевское».
     - Ну, как он? – губы женщина предательски дрожали. Как, впрочем, и голос.
     - Все в порядке…
     Тихий вздох, и колени у Люси подогнулись. Она медленно осела на пол.
     - Как камень с сердца… А я то уж боялась, что все... не увижу его больше!
     Поток слез все-таки прорвался через плотину.
     - Люся…
     - Я ведь люблю его!
     Ксения уж было открыла рот, чтобы сказать: «Люсенька, он ведь не настоящий! Нельзя любить машину». Но тут же одумалась. Для жены Леонида и его маленького сынишки именно он, искусственный интеллект с воспоминаниями погибшего солдата, стал родным и любимым. Особенно для маленького Сашки. Он не помнил смерти отца, слишком мал бы для этого. И Леонид, их с Сергеем изобретение, смог заменить осиротевшей в одночасье семье родителя и мужа. Ведь негоже ребенку расти без отца.
     Поэтому Ксения попросту молча опустилась рядом с Люсей и обняла ее. Слова – лишнее.
    
     ***
    
     Наступили выходные. Не сказать, что они были очень уж долгожданными: все-таки последние дни отпуска – не самое радостное событие. Всегда хочется отдохнуть еще.
     Жара немного спала, и Леонид всей семьей решили пойти в Парк культуры. Не дома же сидеть. Тем более, что Сашка давно просился на карусели.
     - Папа, а когда пойдем уже? – Сашка настойчиво теребил отца за штанину брюк, - я на лошадках покататься хочу.
     - Скоро пойдем, сынок. Вот как только мама боевую раскраску сделает, так мы сразу выходим, - Леонид потрепал непослушные Сашкины вихры, - Люсь, ну ты скоро там?
     - Иду-иду! – Людмила закончила с макияжем и вышла из спальной, - не могу же я показаться на людях не накрашенной.
     - Господи! Любимая, да ты и так красивей всех, без всяких помад и теней.
     И Леонид самым бессовестным образом запечатлел на ярко-алых губах жены смачный поцелуй. В ответ та, предварительно покраснев от комплимента, сердито шлепнула его по мускулистому плечу.
     - Вот если ты мне помаду съел, я не знаю, что с тобой сделаю!
     Впрочем, возможная экзекуция отменилась после просмотра зеркала.
     - Еще раз вытворишь подобное – укушу! – грозно пообещала Люська, перед тем как двери квартиры закрылись за их спинами.
    
     …День прошел в Сашкиных восторгах и улыбках счастливых родителей. Такого постреленка воспитывать – не каждой паре дано.
     Леонид стоял, обняв жену, и довольно смотрел, как его сын летает по кругу на спине прыткой лошадки в яблоках. С наслаждением слушал его заливистый смех. Ловил блескучие лучики глаз.
     “Вырастет – весь в меня пойдет, бесенок!”
     И Лёня притянул Люсю к себе и вновь без зазрения совести поцеловал.
     - Спасибо тебе, милая, - шепнули губы мгновением позже.
     Люся застыла, переводя взгляд попеременно с сына на мужа и обратно. И маленькие прозрачные бусинки в уголках глаз грозили наверняка испортить макияж. Но сейчас Люсю это вовсе не волновало. Она доверчиво спрятала голову на груди мужа и дала волю слезам.
     Может, это и есть настоящее счастье?
    

     Я шел по Невскому в Дом Книги в том смутном состоянии, когда вроде ничего не хочется, или если хочется, то непонятно чего.
     В то время я, вообще, очень часто пребывал в таком настроении.
     "Когда такое случается с животными, то говорят, что у них гон. Но про людей так не говорят. Наверное, потому что у человека есть душа," - думал я. - "Впрочем, говорят, что у животных она есть тоже."
     Такой вот я был тогда глупый, думал всякие глупые мысли, потому что жил один, и откуда у меня могли тогда возникнуть умные мысли. Когда человек один, он даже не замечает насколько глупо он думает. Подумав так, я завернул в кафе, почти пустое в это время дня.
     Такое вот свойство было у меня тогда - никогда не мог додумать до конца ни одной мысли, ни умной ни глупой.
     Девушка за прилавком взглянула на меня с интересом.
     Бирочка на отвороте халатика гласила: "Татьяна".
     Я взял чашку капучино и ушел выбирать столик. Я не заговорил с ней не потому, что ее звали Татьяна, конечно. И не потому, что она была несимпатичная. Она была очень симпатичная. Но не в моем вкусе. То есть, если быть честным, то она показалась мне излишне эмоциональной. Я боюсь излишне эмоциональных женщин.
     Может быть даже, я, вообще, боялся всех женщин.
     Но признавался себе в этом нечасто.
     Уже сев за столик, я вспомнил, что у меня нет сигарет. Нет сигарет... И тогда вот все и началось.
     Оглядывался я на редких посетителей кафе в надежде стрельнуть у кого-нибудь сигаретку, и с некоторым замешательством увидел, как к моему столику идет девушка со стаканом грейпфрутового сока в руке.
     Она поинтересовалась, не помешает ли, и я почему-то сразу подумал, что её зовут Женя. То есть, не так! Просто я что-то почувствовал сразу. А что именно почувствовал, наверно, и не надо объяснять. Впрочем, даже если надо, я бы не смог.
     Она достала из сумочки пачку дамских сиграет, массивную зажигалку с драконом на одной стороне и фениксом на другой, и, поймав мой взгляд, подвинула ко мне пачку. Настроение мое, замеревшее уже в стойке сеттера на невидимую еще дичь, взлетело до небес. Надо сказать, с некоторых пор я положил себе привыкать к суперлегким сигаретам, несколько даже преуспел в этом, и теперь не мог бы пожелать себе ничего лучше. Но дело, конечно, было не в этом.
     Чтобы не показаться невоспитанным, я галантно поднес девушке огонек ее собственной зажигалки и только потом прикурил сам.
     - Я везунчик. Так курить хотел, и тут вы - тут как тут... Женя! - представился я.
     - Меня тоже зовут Женя, - улыбнулась девушка немного вызывающе, как мне тогда показалось. - А я могу поспорить - кто из нас больший везунчик!
     - Хотите сказать, тезка, что с нашей встречей вам повезло больше, чем мне? - очень даже неплохо с моей точки зрения пошутил я.
     - Нет, хочу сказать, что мне всегда везет больше, чем вам! - в тон мне ответила Женя.
     - Да-а?! Давайте, проверим? Кинем монетку?
     - Давайте, - легко согласилась девушка.
     - Вам орел или решку?
     - Мне все равно.
     - Хорошо, мне - орел, вам - решка.
     Я подбросил двухрублевую монету и прихлопнул ее в отскоке от пластика столешницы.
     - Смотрите - решка, вам повезло!