Сабина  Гольштейн

Нати и Лоранс

     1920. Голландия.
    
     Солнечный луч коснулся детской головки, словно играя, залил светом закрытые глаза. Сознание постепенно возвращалось к Нати. Свет не давал ему провалиться в тёмные глубины сна. Потянувшись в постели, ещё с закрытыми глазами, Нати приоткрыла левое веко. Взору её предстала спящая старшая сестрица, свернувшаяся клубочком, словно маленький ёжик. Она лежала на высокой деревянной кровати, в светлой кружевной постели. Белокурые локоны разметались по подушке. Казалось, сам Морфей, посети он эту комнату,примет Лоранс за маленькую богиню сонного царства. Нати перебралась в кровать к сестре, прижалась к ней, вдыхая знакомый тонкий запах.
    
     Сколько она себя помнила, они с сестрой были не разлей вода. Даже одежду мама покупала им одинаковую, лишь цвета разные. Нати одевали в красное, лиловое и розовое, а Лоранс всегда была в голубом, или бирюзовом, или в белом. Лоранс была старше Нати года на полтора, но Нати казалось, что она и Лоранс близняшки. Они не были похожи внешне, Нати была тонкой, смуглой брюнеточкой, с мaлeньким носиком и пухлыми щёчками. Лоранс же была светловолосой, с лёгким огненным оттенком, с громадными зелёными прозрачными глазами, со светлой, как будто чуть светящейся кожей, такой, какая бывает только у по настоящему рыжих.
     Их похожесть заключалась где-то глубоко внутри. Часто Нати начинала предложение, а Лоранс его заканчивала. Им постоянно в голову приходили одни и те же мысли и даже шалили они абсолютно одинаково. Так что доставалось обеим, даже когда виновата была одна, так как истинную виновницу не нашёл бы даже Шерлок Холмс со своими знаменитыми методами дедукции. Нати начала читать очень рано и Шерлок Холмс был её любимым героем.
    
     Мама умерла в прошлом году в страшных муках. Девочек растили отец и тётя, родная сестра матери, тридцати пяти лет отроду, так никогда и не вышедшая замуж. Отец был известным в городе адвокатом, видел девочек в основном по субботам и воскресеньям, был с ними необычайно ласков. Тётя же наоборот, была сурова и строга, она и проводила с ними практически все время, вложив свою нерастраченную энергию на воспитание дочерей сестры.
    
     1930. Голландия
     Злые бессильные слезы лились непрерывно из карих глаз. "Он отбирает её у меня, насовсем. Увозит за тридевять земель, в эту пустыню, где только и есть что верблюды да бедуины. Подумать только, модница и красавица Лоранс, с её молочной кожей, рыжей копной волос и экстравагантными нарядами, в пустыне с верблюдами. Она совсем сошла с ума из за этого омерзительного янки. И что она в нем нашла то!"
    
     Нати попыталась унять рыдания. Она сидела перед трюмо в собственной спальне, на ней было надето красное платье с глубоким декольте, подходящее скорее взрослой женщине, чем такой юной девочке. Ей недавно исполнилось восемнадцать и с тех пор, она всеми силами пыталась показать свою взрослость и независимость.
    
     А ведь ещё год назад ни о чем таком не было и речи. Пока Лоранс не встретила Жозефа на одной из вечеринок, которые они столь полюбили за последние два года. С тех пор как Лоранс исполнилось восемнадцать, ей, и младшей сестре за компанию, были официально разрешены выходы в свет.
    
     Жозеф был ярым сионистом и заразил этим вирусом и Лоранс. Они решили пожениться и отправиться в Палестину.
    
     "Только вот про меня сестрица моя как-то слишком быстро забыла" - Нати усилием воли остановила солёный водяной поток. На свадьбе будет Курт, и нельзя чтобы она выглядела зарёванной и опухшей, как последний пьянчуга. Она умылась холодной водой, постояла у окна, успокаиваясь, глядя на зелёный благоухающий сад. Там цвела вишня и стоял густой, чуть сладковатый аромат. Они жили в замечательном, тихом месте. В воздухе разлилась весенняя бодрящая прохлада. Пение птиц, казалось проникало Нати прямо в душу. Природа всегда была лучшим лекарством. Умиротворение и смирение с неизбежным снизошло на неё и она решила отдаться течению волн. Против них ведь всегда так тяжело плыть...
    
     Мысли её переключились на Курта. Он был старше её лет на семь, работал помощником её отца и несмотря на молодость, сумел завоевать себе отличную репутацию. Но самое главное в Курте было то, как он смотрел на Нати. Когда она ловила его взгляд, то чувствовала себя покорительницей вселенной. Казалось, все сокровища мира лежат у её ног, и захоти она, то и вон та звезда, и луна и солнце остановятся ради неё. Взгляд его, всегда жёсткого, харизматичного, молодого человека, превращался вдруг вo взгляд маленького беззащитного щенка. Казалось он молил: "поиграй со мною, хоть капельку". Эта беззащитность, однажды замеченная Нати, проникла ей глубоко под кожу, отдалась тянущей сладкой болью внизу живота и наконец достигла своей цели, став частью её натуры, достигнув самых неизведанных глубин её сердца.
    
     Кроме этих взглядов, между Нати и Куртом ещё ничего не произошло. Но они оба обладали сокровенным знанием, словно заглянув в будущее. Они связаны неразрывной нитью и между ними очень скоро случится все то, что обязательно должно случиться.
    
     1940. Нью-Йорк.
    
     Нати погладила свой круглый громадный живот и в который раз взгляд её непроизвольно опустился на фотографию сестры, стоящую на прикроватной тумбочке. С черно-белого снимка на неё смотрел молоденький, хорошенький, рыжий мальчик в коротких шортах и футболке. В руках у мальчика была лопата, он стоял посреди поля и задорно улыбался. И лишь лёгкое несоответствие в районе грудной клетки выдавало в пацанёнке молодую женщину. Нати вглядывалась в фотографию снова и снова, словно пытаясь найти в этом Гавроше свою Лоранс, красавицу и модницу. И эта девчонка - мать троих детей?
    
     Нати переместила взгляд на висящую на стене фотографию собственного семейства, сделанную около полугода назад. Серьёзный, подтянутый Курт выглядел старше своих лет, рядом с ним расположилась сама Нати, чуть располневшая после очередных родов и уже беременная ещё одним младенцем. В нижнем ряду взгляду её предстало двое очаровательных деток - мальчик, шести лет - Марк, и Эва - совсем ещё крошечная, глазастая девочка, чем-то неуловимо напоминающая маленькую Лоранс.
    
     Нати вспоминала события недавнего прошлого. Как только Гитлер пришёл к власти, её муж срочно решил эмигрировать в Америку, благо связей у преуспевающего адвоката хватало. Более того, каким-то непостижимым образом он сумел уговорить отца и тётку, известных патриотов. В Америке Нати полностью погрузилась в тихое семейное существование, её с головой поглотили заботы о детях, о Курте, о стареющем отце. Она почти и не скучала о Лоранс. Та превращалась постепенно в призрак из её детства, в горько-сладкое воспоминание и только редкие весточки из Палестины тревожили её душу, напоминали ей о том, что кусочек её сердца оторван и услан за тридевять земель...
    
     Курт, по видимому, родился человеком, настроенным на успех. В Америке он поступил в одну из самых известных Нью-Йоркских контор и как и везде, где он находился, вскорости превратился в одну из ключевых фигур в компании.
    
     Но что-то мешало им всем наслаждаться безбедной светской жизнью. Что-то проникало в их души из тёмных углов мироздания, нависало над ними и их народом Дaмокловым мечом и не давало ни вздохнуть, не выдохнуть по настоящему свободно. В воздухе стояло наэлектризованное напряжение. Нати порой казалось, что она ощущает его не на метафизическом, а на вполне реальном, физическом уровне. У неё часто ныло где-то слева, в области сердца, хотя она и пыталась всеми силами спрятаться и закрыться в своём, таком надёжном, личном пространстве тихого счастья.
    
     Редкие же письма Лоранс будоражили Нати почище кофеина. Лоранс писала об опасности, о страшном испытании, выпавшем на долю европейского еврейства. Она писала и об ответственности, которая лежит на плечах евреев Палестины и евреев Америки. "Нужно что-то делать, писала Лоранс, - Иосиф, так его теперь зовут здесь, вступил в Британскую армию, чтобы воевать с фашистами, a у неё самой есть важное дело, которым она занимается"...
    
     Нати чувствовала, что Лоранс многого не договаривает, но оно и к лучшему. В её положении, Нати не могла бы вынести всей правды.
    
     "Что я могу, я всего навсего хрупкая женщина. Позаботиться о Курте и детях... Господи, отведи от нас все беды и несчастья! Дай нам силы выстоять и выжить"!
    
     И непонятно было даже ей самой, о ком она молится: о себе, о Лоранс, или о тех шести миллионах, которым ещё предстояло умереть...
    
    
     Письмо Лоранс к Нати, ноябрь 1950. Израиль. Иерусалим.
    
     "Здравствуй моя девочка. Я давно не писала, прости меня, слишком много радости и горя пришлось на мой счёт за несколько прошедших лет.
    
     Знала бы ты, родная моя, какое это счастье, когда дело всей твоей жизни даёт долгожданные, выстраданные, терпкие плоды. Какое ликование охватило нас всех, как мы почувствовали себя вновь единым народом, единым организмом. Свобода и независимость. Независимость от милости других, тех, кто показал своё истинное лицо во всей его красе. Зло, ненависть и равнодушие - вот удел слабых. И отныне быть нам сильными и защищать себя самим. Любовь моя, я знаю, что звучит это все пафосно и возможно даже смешно со стороны, но если бы ты знала о рассказах тех, кто вернулся из ада, знала о зверствах, творимых "культурными" людьми, то не показались бы тебе эти слова ни нелепыми, ни смешными.
    
     А теперь мне надо рассказать тебе о самом страшном. Я долго не могла написать, Нати. Как мать, ты меня поймёшь.
    
     Нет больше моего мальчика, нет Давида на этой земле...
    
     Я не могла его удерживать, Нати, я должна была его отпустить сражаться за нашу свободу, рядом с отцом. Нати, если бы я могла быть там вместо него... Господь забрал у меня моё солнышко, самое дорогое что у меня было. Он погиб в бою, смелый мой мальчик. Он ушёл в восемнадцать, совсем ещё ребёнком.
    
     Ты знаешь, самое страшное сейчас, это думать о том, что ему теперь навсегда восемнадцать. Он ведь даже наверное, не успел девочку поцеловать... Он уже никогда не будет стоять под хупой, моё рыжее чудо. Не наденет кольца, не родит сыновей. Моя жизнь закончилась, Нати, вместе с его жизнью. Нет, не бойся, я ничего себе не сделаю. Но что-то умерло во мне вместе с его зелёными глазами.
    
     Страна строится, она ещё совсем ребёнок. А я пустила в эту землю страшные корни.
    
     Прости меня, девочка моя, но мне некому больше об этом рассказать. Иосиф весь в политике и в работе, дети живут своей жизнью, а я живу той необратимой минутой, когда мой ребёнок выдохнул свой последний глоток воздуха.
    
     Всегда твоя, Лоранс".
    
     Письмо Нати Лорaнс, 1960, Нью - Йорк.
    
     "Лори! Как же я скучаю по тебе. Со времени нашего визита к вам прошло всего несколько месяцев, а мне кажется что вечность! Котёнок, (как легко оказывается после встречи вернуться к этому детскому прозвищу), я потрясена тобою. Я потрясена всей твоей жизнью, этим будничным героизмом, которым живёт вся ваша, я не осмеливаюсь называть её нашей, несмотря на все наши денежные пожертвования, страна и семья. Ты знаешь, я не могу отвязаться от мыслей о бессмысленности своей, такой защищённой, такой спокойной гавани. Да, Курт и дети, всегда были моим богом, им я молилась и служила, им я принадлежу от и до. Мы сумели сохранить нашу семью, мы не потеряли ни одного человека. Мы откупались деньгами, и Лори, я могу написать об этом только тебе... Лори, мне стыдно, мне ужасно стыдно за то, как безбедно мы жили все эти годы. Годы в которые отрывали по живому кусок за куском, плоть за плотью от нашего народа. Годы, в которые ты и Иосиф, а потом и Давид...
    
     Прости меня Лори, я не могла писать дальше вчера, и только сегодня сумела вернуться к этому письму. Лори, я знаю, что это будет звучать странно, но я чувствую будто потеряла сына вместе с тобой. Мы ведь так и не смогли поговорить об этом. Я боялась начать, боялась сделать тебе больно ещё раз. Но разве и так не ясно, что эта боль с тобою всегда? Лори, я чувствовала её со времён твоего письма о Давиде. Ты можешь не верить мне, но я чувствовала это и раньше. Я знала, что случилось что-то непоправимое, и то, что ты не писала мне тогда целый год, никак не связано с капризами почты. Прости меня, я должна была все бросить и быть рядом с тобою тогда. Но я струсила, котёнок мой, я просто струсила, прости меня, я просто предала тебя тогда, сбежав в свои серые будни.
    
     Лори, помнишь в детстве, когда я била коленки, ты говорила, что тебе тоже болит. Родная моя, оказывается это чувствуют не только в детстве. И никакие расстояния и годы разлуки видимо не смогут этого изменить.
    
     Сестричка моя, все что у меня есть дать этому миру, это капелька любви. Это так мало на сегодняшний день, когда спрос все больше на ум, отвагу и бесстрашие.
    
     Знала бы ты, как я горжусь тобой, твоей жизнью. Я хочу чтоб ты знала. Все что у меня есть - твоё. И все что я могу сейчас сделать, это сказать тебе, КАК я тебя люблю и как я счастлива, что есть ты, Иосиф и ваши дети.
    
     Я буду молиться за вас каждый день, и прости меня за все, если можешь. За ревность к вашей любви, за спокойную жизнь во время страшной войны...
    
     Я забыла тебе сказать. Курта назначают на очередную важную должность. Мы переезжаем, никогда не поверишь, куда... В Голландию. Я очень хочу этого и очень боюсь. Пожелай нам удачи.
    
     Я очень надеюсь, что мы встретимся с тобою снова,и как можно скорее. А пока, слава господу, у нас есть эти письма.
    
     Целую , твоя Нати".
    
     Письмо Маркa Лоранс, 1970, Голландия.
    
     "Уважаемая тётя!
    
     Пишет вам ваш племянник Марк.
     Я прошу прощения за то, что беспокою вас, но мы не знаем, как нам быть, и решили обратиться к вам за советом, как к человеку, с которым наша мать очень близка.
    
     Мне нелегко об этом писать, но у меня не остаётся выбора. Дело в том, что мама в последнее время совершает один безрассудный поступок за другим. Отец опустил руки и оставил попытки что-то изменить, наши с ней разговоры ни к чему не привели. Осталась надежда только лишь на вас, уважаемая тётя.
    
     Дело в том, что около полугода назад мать ушла из дома. Сначала отец скрывал от нас происходящее, но сами понимаете, такое не утаишь. При встрече, она сказала, что мы уже взрослые, отец здоровый, самостоятельный мужчина и что ей пора понять, чего она хочет в этой жизни. Сами понимаете, что это звучало просто как пощёчина нам всем. До сих пор она не понимала... Но оставлю сантименты в стороне, только факты, тётя Лори.
    
     Месяц назад, мы узнали, что наша мать живёт с человеком, который младше её на восемнадцать лет. Более того, она познакомилась с ним в университете, в который, оказывается, пошла учиться на старости лет.
    
     Тётя, у отца слабое сердце, он очень тяжело переживает её уход, шёпот и пересуды за спиной. Нам с сёстрами тоже пришлось несладко. Я начинаю сомневаться в здравом рассудке моей матери, тётя Лори, вот до чего я дошёл. Умоляю, поговорите с ней. К вам она обязательно прислушается".
    
    
     Письмо Нати Лоранс, 1970, Голландия.
    
     "Лори, я решилась!
    
     Свобода!
    
     Я сама себе не верю, девочка моя. Я хожу по улицам и улыбаюсь. Я сижу за партой, я снова молода и любима. Я прекратила существовать и начала жить. Лори, оказывается, никогда не поздно уметь услышать самое себя.
    
     Я не могу сейчас написать тебе все подробно, я очень спешу, но я хотела, чтобы ты знала, как я счастлива.
    
     Шлю тебе много света и любви!
     Твоя сумасшедшая сестра".
    
    
     1980. Иерусалим.
    
     Две немолодые, подтянутые женщины, шли по улице Яффо, держась за руки.
     Голову одной из них обрамляли тяжёлые рыжие кудри, и хотя, краска для волос явно скрывала седину, но прозрачная белая кожа в солнечных отметинах не оставляла сомнений, что это был их изначальный цвет. Сетка мелких морщин не портила её лица, скорее добавляла ему благородства. Если же вам довелось бы заглянуть в её зеленые, бездонные глаза, то вы несомненно бы поняли, что возраст, это дело весьма относительное. Такой искрой било от её взгляда. Эта женщина наверное сразила не одно сердце. Она, улыбаясь, то и дело бросала взгляд на свою спутницу, словно не веря своим глазам. Та же, казалась совсем девочкой, в джинсовых брюках, сужающихся книзу, в тоненькой, не по погоде, серой курточке, длинном шерстяном шарфе и озорной мальчишеской кепке. И только присмотревшись внимательно, можно было понять, что этой кареглазой брюнетке отнюдь не тридцать.
    
     Рыжая порывисто обняла кареокую:
     - Нати, ущипни меня, у меня полное ощущение нереальности твоего здесь присутствия.
    
     Вторая рассмеялась негромко:
     - Я это, я, - взгляд её погрустнел, - Лори, я должна рассказать тебе нечто важное. Ты только не переживай. Я не просто так приехала на этот раз, хотя я безумно рада тебя видеть... Я серьёзно заболела. Ты ведь знаешь, отчего умерла мама. Через неделю ложусь на операцию, а потом, как бог даст. Но скорее всего, химиотерапия или облучение. Лори, я наверное не стала бы тебя этим мучить, но ты обязательно должна провериться.
    
     На глазах у рыжей выступили слезы, она уже несколько месяцев чувствовала, что с сестрой что-то не так.
    
     - Не смей рыдать. Ты разве меня плохо знаешь? У меня слишком молодой муж, чтобы бросать его так рано. Да и дело моё не закончено. Фирма процветает. Оказывается и в пятьдесят можно начать все заново. Смерть может заняться кем-то другим, Лори. Только пожалуйста, назначать очередь к врачу. Мне сказали, что все могло бы быть намного легче, если бы я это сделала хотя бы полгода назад.
    
    
    
     1990. Голландия.
    
    
     - "Господи, так нельзя, мой бог! Я знаю, ты милосерден, ты можешь все. Так нельзя. Я не могу больше видеть ее мучений. Это не жизнь, она не может больше. Дай ей уйти".
     Лоранс стояла у окна, из которого открывался удивительный вид на весенний сад. Взгляд ее был обращен внутрь, она не замечала ни пьянящего запаха цветущей вишни, ни трелей птиц. Лицо ее осунулось и как-то резко постарело. Зеленые глаза потускнели и приобрели тёмный, пепельный оттенок, словно что-то выжгло их изнутри. Впрочем так оно и было. Лоранс провела весь последний год рядом с сестрой. Kак только она узнала, что рак вернулся, она бросила все и переселилась к сестре в Голландию.
    
     Жизнь подарила Нати целых десять лет. Она очень быстро восстановилась после первой операции. С двойным усилием взялась за дела в фирме и стала жить. Нет, не так, Жить с большой буквы. Она вдруг начала писать роман, сыграла две главные роли в любительском театре. С мужем они объездили полмира. Все было так хорошо... Но болезнь вернулась.
     Нати, а точнее то, что от нее осталось, лежала на высокой кровати. Лысая голова, впавшие щеки, руки, да что там, кости рук, обтянутые тонкой, иссущенной, желтой кожей. Она спала. Спала ли?
    
     Лоранс, недопустившая в жизнь сестры посторонних сиделок, взяла пудреницу с зеркальцем, поспешно раскрыла и поднесла к носу Нати.
    
     "Жива" - Лоранс с ужасом поняла, что она не знает, радует ли ее это или печалит.
    
     Нати очнулась, - Лоранс, позови детей, - прошептала она, - я должна их видеть!
    
     Дом был окутан словно облаком, словно туманящим дурманом, ожиданием смерти. Она было отражено абсолютно во всем. Даже цветущий сад каким-то удивительным образом пронзительно, как ножом по сердцу, напоминал: "ничто не вечно, цветы осыпятся, опять будет зима"...
    
     Нати полусидела на кровати, утопая в подушках. Она очнулась от дурмана морфия, и попросила сестру не делать ей еще один укол. Она уже почти привыкла к боли. Не было и миллиметра кожи, который ей не болел. Ей казалось, что боль настолько поглотила ее целиком, что болят даже кончики ногтей и жалкие остатки волос на голове. Но несмотря на это, Нати чувствовала что заветный укол, принеся облегчение, может оказаться последней весточкой, принесшей полное забвение.
    
     Нати очень боялась. Очень! Она вспоминала как молодой, тонконогой девчушкой стояла перед таким же весенним окном, как смотрела на старшую сестру в детстве - сон Лоранс был тогда безмятежен, полон сладкого ожидания грядущего. Как же он отличался от сегодняшних, тяжелых забвений Нати. Это был не сон, это было какое-то выпадание за грани реальности. Когда вместе с болью исчезало все. Каждый раз, просыпаясь, если это можно было так назвать, Нати удивлялась тому, что она еще здесь, еще не умерла. Она знала, чувствовала каждой измученной клеточкой своего, некогда молодого и прекрасного, а сегодня - разрушенного и измученного тела, что Смерть здесь. Не рядом, не на расстоянии вытянутой руки, а уже совсем здесь. В ней. Это знание наполняло ее трепетным ужасом и она цеплялась за жизнь из последних сил, как умела, как могла. Раскрывая окровавленные ссохшиеся губы для еще одной ложечки куриного бульона. И смерть отходила. Вместо нее приходила боль. Нати даже радовалась этой старой знакомке, ведь именно эта боль говорила ей - жива, еще жива...
    
     Вокруг кровати больной собралась вся семья. Нати тяжело дышала, глаза ее были закрыты. Mладшая дочь держала мать за руку. Сын никак не мог найти себе места, в конце концов притулился у ее ног. По левую руку Нати лежала голова Лоранс, присевшей на пол возле кровати.
    
     Дочь сбивчиво шептала ей что-то ласковое, успокаивающее.
    
     Вдруг Нати приподнялась на кровати, широко раскрыв глаза, - Я люблю вас, - громко и отчетливо сказала она и упала обратно на подушки.
    
     В комнате возникло спонтанное движение, Лоранс судорожно искала зеркальце. Сын пытался почему-то звать врача, - "Умерла" ...
    
     И вдруг...
    
     Вдруг, глаза Нати раскрылись, она обвела взглядом комнату, и из последних сил, сказала тихо и отчетливо:
    
    
     - Я вернулась, чтобы вам сказать. Я ужасно боялась. А вы не бойтесь. Лори, там Давид, мама, папа, там все. До встречи, любимые мои. До встречи... - Нати закрыла глаза, улыбнулась и... умерла.
    
    
    
     2000 год . Иерусалим.
    
     Неотосланное письмо Лоранс к Нати
    
     "Милая Нати!
    
     Уже десять лет как тебя нет с нами. Я хочу сказать тебе лишь одно, любовь моя. В нашей семье ни один человек не боится смерти. И это только благодаря тебе. Я рассказываю твою историю всем, кто должен ее услышать, потому что это очень радостная и правдивая история о жизни и смерти моей сестры...
    
     Пусть земля тебе будет пухом и пусть эта история неустанно будет доходит до тех, кто должен ее услышать..."

Владислав  Русанов

ОСКОЛКИ

    


     "Ш'аа (ст. гобл.) - птица отряда голенастых
     (вероятно);
размер неизвестен, окраска

     (предположительно) серовато-бурая; со слов

     Истрика из Турке, крик птицы Ш'аа имеет

     свойство непостижимым образом изменять

     мироздание в округе (сведения не проверены)..."
     Стейн Норвик, магистр естествознания,

     бакалавр прикладной магии, д. ч. КАН Уольма
    


    

    
Ухнуло...


    
Агрых сплюнул через дырку между кривыми резцами, растер слюну зеленоватой пяткой.
    
- Кружку горлодера!
    
Неторопливо окинув посетителя взглядом, Харк зачерпнул коричневое пойло из объемистой бочки.
    
- Шесть ракушек.
    
- Вчера было пять! - возмутился Агрых, оборачиваясь в поисках поддержки к немногочисленным приятелям.
    
Грууг и Кранг уткнулись носами в кружки с выпивкой. Брыг увлеченно давил пальцами мокриц, в панике разбегающихся по осклизлой столешнице. Старый Ыыбра блаженно щурился и кивал, не прекращая быстрыми и точными, въевшимися в плоть и кровь за шесть десятков лет, движениями плести сеть. В последние годы старик окончательно ослеп и не мог рыбачить, а потому зарабатывал на жизнь изготовлением и продажей снасти.
    
Отсутствие поддержки взбеленило Агрыха пуще мухоморовой настойки.
    
- К болотному деду твое пойло!
    
Деревянная кружка гулко врезалась в стену едва не задев ухо привычно отклонившегося Харка.
    
- Сам напросился, - трактирщик запустил руку под стойку, выуживая устрашающего вида шипастую дубинку.
    
С трудом различая окружающее сквозь багровую пелену ярости, молодой рыбак вскинул острогу...
    


    
Ухнуло...
    


    
- Кружку горлодера!
    
Неторопливо окинув посетителя взглядом, Харк зачерпнул из объемистой бочки коричневатое пойло.
    
- Шесть ракушек.
    
Агрых оглянулся. Брыг смачно разгрыз хитиновую скорлупку мокрицы, сплюнул шелуху на стол. Грууг показал глазами на увесистую связку вяленных лягушачьих окорочков - мол, сколько тебя ждать?
    
- Болотный дед с тобой, - рыбак запустил руку под юбку, в потайной карман, высокомерно швырнул кругляшки, отливающие перламутром, на стойку.
    
Подсел к друзьям.
    
- Чего так долго? - Кранг почесал щеку, случайно зацепил вставленную в нос косточку и скривился.
    
- Что, болит? - ухмыльнулся подпиленными зубами Агрых. - Вот словлю болотного дракона, продам и себе так сделаю...
    
- Ага! Словил тут один. Живее он тебя словит, - буркнул Кранг. Уступать первенство по красоте среди поселковой молодежи он не собирался никому, даже другу. - Где шарился, говорю?
    
- А! - отмахнулся Агрых. - Водил тут одного на дальнюю топь.
    
- Червякам служишь? - презрительно ухмыльнулся Кранг.
    
- Разговорчики! - живо прикрикнул на него пузатый Брыг. - Гляди, стража заявится. Будете за оскорбления людей полгода тину черпать!
    
- Что? Стража? Да идут они все!!! - взъерепенился Кранг.
    
Дверь скрипнула, отворяясь.
    
Трое внушительного вида гоблинов в юбках и жилетках из сомьей кожи вошли в трактир.
    
- Это не я, это они! - немедленно отреагировал Брыг, тыча кривым пальцем в друзей. - Это не я!
    
- Ай-яй-яй, - покачал головой Угруг, старший патруля. - Оскорблять наших благодетелей... так, встали, руки за спину...
    
С грохотом покатились опрокинутые табуретки...
    


    
Ухнуло...
    


    
Дверь скрипнула, отворяясь.
    
Трое внушительного вида гоблинов в юбках и жилетках из сомьей кожи вошли в трактир.
    
- Это они! - немедленно отреагировал Брыг, тыча кривым пальцем в друзей. - Это не я!
    
- Ай-яй-яй, - покачал головой Угруг, старший патруля. - Доколе? Доколе ты, жабья икра, стучать на всех будешь?
    
Устало опустился на грубо сколоченный табурет:
    
- Полкружки мухоморовой!
    
- А можно... - жалобно сморщил татуированную губу его напарник.
    
- А вы - на службе, - сказал, как отрезал, Угруг.
    
Одним махом опрокинул в горло огненное зелье. Крякнул. Зажевал горсткой соленых головастиков. Повернул тяжелую голову к рыбакам:
    
- Так кого куда ты водил?
    
- А, заявился тут один из самого Уольма, - с трудом выговорил непривычное название Агрых. - С грамоткой к Хранителю Погоды. Тот меня ему в помощники определил.
    
- Слыхал, - покивал стражник. - Слыхал. Ищет все, ищет...
    
- Птицу Ш'аа хотит словить, - развел руками Агрых.
    
- Он че, о корягу пришибленный? - поразился Кранг. - Энто ж басня.
    
- Сам ты - "басня", - насупился молчаливый Грууг. - Мой дед ее слыхал...
    
- Брехло твой дед был!
    
- Ты это легчей! - Грууг сжал кулаки - каждый с доброе грузило для перемета. - Они с Ыырбом разом... Эй, старый! Брехал мой дед?
    
Семь пар глаз уставились на старого гоблина.
    
Ыырб растянул черные губы в беззубой улыбке и вдруг завалился навзничь, опрокидывая табурет. Босые потрескавшиеся пятки заскребли земляной пол.
    
- Э, Ыырб, ты че? - всполошился Брыг.
    
Старик хрипел, выгнувшись дугой. Желтоватые белки закатившихся глаз впились в жердины стрехи.
    
- Кончается, - наклонился над корчащимся телом Угруг.
    
- С ним бывало, - почесал подмышку Агрых. - Грит, как по башке шестопером получил...
    
Лапищи стражника цепко обхватили плешивый, покрытый старческими пятнами череп. Крутанули.
    
- Да примет Хозяин Великой Рыбалки старого Ыырба...
    


    
Ухнуло...
    


    
Старик хрипел, выгнувшись дугой. Желтоватые белки закатившихся глаз впились в жердины стрехи.
    
- Кончается, - наклонился над корчащимся телом Угруг.
    
- С ним бывало, - почесал подмышку Агрых. - Грит, как по башке шестопером получил...
    
Лапищи стражника цепко обхватили плешивый, покрытый старческими пятнами череп.
    
- Э, погодь, - Грууг поднялся из-за стола. - Ыырб моему деду жизнь спас. Может, чего помочь можно?
    
- Валите отсюда, помощнички! - махнул рукой Харк. - Кабы они не бунтовали, нам легше жилось бы!
    
- Тьфу ты, - сплюнул татуированный стражник. - Тьфу ты, жабья икра...
    
- Заткнулся бы ты, Харк, а? - Угруг осторожно просунул ладонь под узкий затылок больного, смягчая удары о землю.
    
Агрых осторожно, тонкой струйкой, полил горлодер в провал ыырбового рта. Старик забулькал, закашлялся.
    
- Гляди! Помогает! - подпрыгнул Кранг, звучно ляская себя по бедрам.
    
- Лей, парень, лей, - одобрительно кивнул Угруг.
    
Ыырб дернулся еще раз и обмяк, тяжело дыша. Тощая грудь бурно вздымалась, со свистом втягивая сырой воздух трактира.
    
- Нешто к шаману свести его...
    
- У шамана один сказ, - нахмурился Грууг. - Сам себя не кормит - в омут. Болотного деда умасливать.
    
- Порядок есть порядок! - возмутился трактирщик. - Вы че, кривозубые, законы пращуров нарушать удумали?
    
- Лады, - кивнул Угруг. - К шаману, так к шаману...
    


    
Ухнуло...
    


    
Ыырб дернулся еще раз и обмяк, тяжело дыша. Тощая грудь бурно вздымалась, со свистом втягивая сырой воздух трактира.
    
- Нешто к шаману свести его...
    
- У шамана один сказ, - нахмурился Грууг. - Сам себя не кормит - в омут. Болотного деда умасливать.
    
- Пущай у меня поваляется, - махнул Харк на беспорядочную кучу рыбьих кож. - Оклемается, домой пойдет.
    
Угруг и Кранг подхватили невесомое тело за руки, за ноги. Засеменили бочком в угол.
    
- Дед мой говорил, - пробормотал себе под нос Грууг. - В давешнее время шаманы были... Так то ж шаманы! Из Страны Великой Рыбалки воинов вытягивали.
    
- Да, паря. Твоя правда, - поддакнул татуированный.
    
- Были и мы воинами, - глядя в пол проговорил третий стражник - седой, со шрамом на правой щеке то ли от зубов парарибы, то ли от копейного удара. - Люди из нас сделали тухлых ракоедов.
    
Брыг застонал и зажал уши руками, чтобы не слышать крамольных слов.
    
Вернулся Угруг. Поправил перевязь с костяной дубинкой.
    
- Полегчало ему.
    
Потом махнул рукой:
    
- А, к болотному деду такую жизнь! Все едино помрет.
    
Грууг поднял кружку:
    
- Ну, чтоб в краю предков поймал Ыырб вот такую рыбу!
    
Все выпили молча. Даже Брыг...
    


    
Ухнуло...
    


    
Вернулся Угруг. Поправил перевязь с костяной дубинкой.
    
- Полегчало ему.
    
Потом махнул рукой:
    
- А, к болотному деду такую жизнь! Все едино помрет.
    
Агрых хлопнул себя по лбу:
    
- Во! Человек!
    
- Ты че? - уставились на него Грууг и стражники.
    
- Че червяка поминать-то? - скривился, как прелый корень кувшинки раскусил, Кранг.
    
- Я тебе! Поговори тут! - скорее оп привычке, чем по необходимости прикрикнул на него Угруг.
    
- Этот, как его... - молодой рыбак мучительно вспоминал. - Стрыг... Нет, Сздрык... Нет, Издрыг вроде...
    
- Да не томи. Тянешь кровь, ровно пиявка, - возмутился татуированный.
    
- Точно Издрыг. Он, кады за мной по плавням таскался, трепал языком, будто лекарь.
    
- Да ну?
    
- Долбану! Я кумекаю, может ему поклониться?
    
- Тю, - наморщил проколотый нос Кранг. - Червяку кланяться?
    
- Заткнись, сказал! - гыркнул старший стражник, а потом добавил. - Он же человечий лекарь...
    
- И то верно, - вздохнул Грууг. - Не сдюжит. Не та башка у Ыырба. Не та хворь.
    
- Ну и топляк ему в задницу, - махнул рукой Агрых. - Помрет старый...
    


    
Ухнуло...
    


    
- Точно Издрыг. Он, кады за мной по плавням таскался, трепал языкам, будто лекарь.
    
- Да ну?
    
- Долбану! Я кумекаю, може ему поклониться?
    
- Тю, - наморщил проколотый нос Кранг. - Червяку кланяться?
    
- Заткнись, сказал! - гыркнул старший стражник, а потом добавил. - Он же человечий лекарь...
    
- Сдюжит ли? - Грууг наклонился, почесал щиколотку.
    
- А че не сдюжить? - ухмыльнулся шрамолицый. - И черепок, и что в черепке не здорово разнятся...
    
- А ты видал? - буркнул Харк.
    
- А то, - осклабился стражник, но под хмурым взглядом командира вернул себе невозмутимое выражение.
    
- Так я сгоняю?! - обрадовался Агрых.
    
- А че? Хужей не выйдет. Валяй, - пожал плечами Угруг.
    
Когда за рыбаком захлопнулась дверь, Харк, ворча, полез за стойку.
    
- Мухоморовой, - щелкнул ракушками по дереву Грууг.
    
- Молодой ишо, - вяло отмахнулся трактирщик.
    
- Тогда горлодера, - поник парень.
    
- Ладно тебе, - Угруг скинул с плеч жилетку, повесил на гвоздь. - Налей молодому... Я отвечаю. И мне плесни.
    
- А можно... - слабо попытался напомнить о своем присутствии татуированный.
    
- А вы - на службе!
    
Стражники обиженно засопели.
    
- А! Болотный дед с вами! - от удара кулака Угруга стол слегка присел и, вроде бы, поежился. - Наливай всем! Я плачу!
    
- А! - Харк ковшиком зачерпнул из жбана поменьше, черного от времени и обросшего желтовато-зеленой плесенью. - Болотный дед с твоими ракушками! Спрячь! Угощаю!
    
Одним ловким движением разлил по глиняным чаркам. Подумал и плеснул себе чуть-чуть.
    
- Ну, чтоб Ыырбу свезло!
    
Гоблины выпили. Покряхтели.
    
Некоторое время молча жевали: кто сушеную плотвичку, кто подсоленного головастика. Брыг ловко щелкал извлекаемых из горсти сухих бокоплавов и складывал прозрачные скорлупки горкой на столе.
    
Ыырб тихонько постанывал на вонючем ложе.
    
- Чей-то долго, - выразил всеобщее мнение Кранг.
    
- А то, - кивнул Угруг. - Это тебе не стопку мухоморовой тяпнуть. Терпи.
    
Никто не возражал. Терпели.
    
Харк принялся споласкивать протирать миски и кружки, выставляя их на подвешенную за стойкой длинную полку. Татуированный выковыривал затвердевшую грязь между пальцев правой ноги. Шрамолицый зевнул разок, другой и задремал, оперев щеку о сгиб локтя.
    


    
Ухнуло... Ухнуло! Ухнуло!!!
    


    
Харк принялся споласкивать протирать миски и кружки, выставляя их на подвешенную за стойкой длинную полку. Татуированный выковыривал грязь между пальцев правой ноги. Шрамолицый зевнул разок, другой и задремал, оперев щеку о сгиб локтя.
    
Створка двери, распахнутая пинком, с грохотом врезалась в стену. Так, что посыпалась отсыревшая штукатурка, взлетел седыми клочьями законопаченный в щели мох.
    
Стражники вскочили, хватаясь за дубинки.
    
Запыхавшийся Агрых вбежал, развернулся лицом к дышащему сыростью проему, отвесил положенный поклон - руки на коленях, спина согнута крючком.
    
- Сюда, владыка Издрыг, сюда...
    
Вошедший человек был белокож и светловолос. Дождевой червь дождевым червем по меркам гоблинского народа. Но старшее поколение еще помнило, как страшен бывает таранный удар конной лавы этих тонких в кости, бледных созданий, как прошивают самый лучший доспех дубленой кожи с костяными накладками стальные наконечники стрел, как вскипает туман и огнем вспыхивает промозглая утренняя дымка, повинуясь заклинаниям чародеев-людей.
    
- Что там у тебя, показывай...
    
Человек придирчиво оглядел предложенный засуетившимся Харком табурет и остался стоять.
    
- Сюда, владыка, сюда, - звал Агрых из дальнего угла. - Ыырб здесь...
    
- Дозвольте присветить, - Угруг сграбастал плошку с рыбьим жиром и пошел впереди лекаря.
    
Старику уже полегчало настолько, что он пробовал привстать, впотьмах ощупывая непривычное ложе - в своей лачуге бывший рыбак спал на голом топчане.
    
- Он грит, как по башке получил, так и прихватывает... - начал было трактирщик, но человек ожег его взглядом, как хлыстом.
    
- Знаю!
    
Пальцы с ухоженными ногтями пробежали по бугристому, лишенному остатков волос черепу.
    
- А? Кто тут? - слабо удивился Ыырб.
    
- Молчи, старый, молчи, - Угруг ободряюще похлопал по костлявому плечу. - Тебе ж пособить хочут.
    
- Как он, владыка Издрыг? - пританцовывая от нетерпения вполголоса спросил Агрых.
    
- Истрик! Сколько говорить можно? - отмахнулся человек. - Косноязыкие...
    
Помолчал немного, то сжимая, то надавливая тонкими умными пальцами.
    
Выпрямился. Спросил удивленно:
    
- Как же он жил все это время?
    
Харк пожал плечами:
    
- Как жил? Да как все... Он с войны вроде как пришибленный вернулся. Рыбачил, пока не ослеп...
    
- Я не про то, - в голосе Истрика сквозило раздражение тупостью собеседников. - У него череп расколотый. Осколок на мозг давит. Небольшой. Вершок в длину, в ширину - полногтя.
    
- Оно ясно - шестопером-то по башке... - звенящим шепотом произнес кто-то сзади. Или татуированный, или шрамолицый.
    
- Владыка Истрыг, - мрачно роняя слова произнес Угруг. - Спасти его можно али нет?
    
- Попытаться можно, - неуверенно отвечал человек. - Разрез так, потом так, потом...
    
Руки его ходили в такт со словами, словно уже оперировали больного.
    
- Хотя, пожалуй, нет. Не буду. Очень надо - руки марать...
    


    
Ухнуло...
    


    
- Оно ясно - шестопером-то по башке... - звенящим шепотом произнес кто-то сзади. Или татуированный, или шрамолицый.
    
- Владыка Истрыг, - мрачно роняя слова произнес Угруг. - Спасти его можно али нет?
    
- Попытаться можно, - неуверенно отвечал человек. - Разрез так, потом так, потом...
    
Руки его ходили в такт со словами, словно уже оперировали больного.
    
- Даже любопытно. До сей поры мне не доводилось лечить подобные травмы. У гоблинов, само собой.
    
- Так возьметесь, владыка? - заискивающе промямлил Агрых.
    
- Возьмусь. Только...
    
- Чего прикажете, владыка?
    
- А что вам прикажешь? Помогу. Из жалости. Только уж и вы мне помогите.
    
Гоблины внимательно слушали.
    
- Птицу Ш'аа поймайте и мы в расчете, - Истрик улыбнулся, пробежал глазами вдоль угрюмых зеленоватых лиц.
    
- Помилуйте, владыка, - развел руками Угруг. - Ее не можно словить. Кто ни пытался. Всяк ни с чем ушел...
    
- Байки это стариковские, - встрял Кранг. - Нет ее!
    
- А вот мой дед... - начал Грууг, но крепко получил локтем под ребро от Харка и заткнулся.
    
Человек пожал плечами с выражением превосходства на лице:
    
- Ну, коли вы мне помочь не хотите - помрет старик. Кость ему на мозги давит. Он и ослеп потому.
    
- Мы хотим, владыка, - скулы Угруга начали наливаться бурым. - Токмо как вам помочь? Проще Ночную Хозяйку с неба стянуть... Кто ту птицу видал? На глаза не кажется. Кой-кто слыхал, грит. А видеть... Может, и нету ее вовсе?
    
- Ну, не можете всю птицу, целиком, какие-нибудь перья. Яйцо, может, найдете. Кости от дохлой...
    
- Я вам ясно, сказываю, владыка... - начал было Угруг, но его перебил Агрых:
    
- Перья! Во! Точно! У шамана убор... Старый Пыгур, которого уж две весны как в омут спровадили, брехал, будто он из перьев птицы Ш'аа!
    
Гоблины переглянулись. Шрамолицый исподтишка показал увесистый кулак. Брыг бочком, бочком посунулся к выходу...
    


    
Ухнуло...
    


    
- Ну, не можете всю птицу, целиком, какие-нибудь перья. Яйцо, может, найдете. Кости от дохлой...
    
- Я вам ясно, сказываю, владыка... - начал было Угруг, но его перебил Агрых:
    
- Перья! Во! Точно! У шамана убор... Старый Пыгур, которого уж две весны как в омут спровадили, брехал, будто он из перьев птицы Ш'аа!
    
Гоблины переглянулись.
    
- Малец верно говорит, - пробасил шрамолицый.
    
- Да? - заинтересовался Истрик. - Что ж шаман мне ничего не сказал? Скрыл. Утаил!
    
- Неа... Не выйдет, - Харк перебросил влажную тряпку через плечо. - Так вам шаман и отдал свой убор. Он его пуще, чем ротоглот икру, бережет.
    
- Не... Не... Не даст, - все заговорили разом, перебивая друг друга. - Тину черпать отправит. А Ыырба в омут, к болотному деду. Не, не даст...
    
Человек вытер ладони платком. Брезгливо швырнул его на пол.
    
- Думайте. Я свое слово сдержу. Сроку вам до послезавтра. Позже уж и браться бесполезно. Помрет старый.
    
После его ухода воцарилась тишина, прерываемая только чавканьем Брыга. Стражники взяли еще по мухоморовой, но пить не спешили.
    
- Вот ведь червяк белоглазый, как завернул, - едва слышно пробурчал Кранг. - Ровно в кабалу долговую загнал...
    
- А чего думать? - брякнул невзначай Агрых. - Я сопру убор и весь сказ.
    
- Соображаешь, чего городишь? - навис над столом могучей тушей Угруг.
    
Брыг взвизгнул испуганно и бросился вон из трактира.
    
- И думать не смей... - стражник показал Агрыху кулак. - Я лучше сам тебя пришибу. Все едино сгниешь...
    


    
Ухнуло...
    


    
- Вот ведь червяк белоглазый, как завернул, - едва слышно пробурчал Кранг. - Ровно в кабалу долговую загнал...
    
- А чего думать? - брякнул невзначай Агрых. - Я сопру убор и весь сказ.
    
- Соображаешь, чего городишь? - навис над столом могучей тушей Угруг.
    
Брыг взвизгнул испуганно и бросился вон из трактира, но до дверей не добежал. Перецепился о подставленную татуированным ногу, упал и жалобно заскулил на заплеванном полу.
    
- Лежи тихо, жабья икра, - шрамолицый размахнулся дать затрещину, но передумал.
    
- Соображаешь, что городишь? Как ты сопрешь?
    
- Да запросто! Я пацаном был, осоки зеленее, мамка убиралась у шамана в доме. Так я все входы-выходы выучил.
    
- Осоки зеленее! - ухмыльнулся Харк. - Ты и щас прозелень лопоухая... А ну, кинется шаман?
    
- Сразу не кинется. Он камлал вот только - новолуния не прошло. Так и не словит он меня, я щуренком проскочу. А как кинется - на Издрыга свернем.
    
- Вот тут-то тебя Издрыг-владыка и заложит, - Кранг забавно пошевелил косточкой в носу. - Если эта жабья икра Брыг вперед не успеет.
    
- Так что, и не попробуем даже Ыырбу пособить? Пущай загибается со своим осколком? - Агрых повысил голос, едва на крик не сорвался.
    
- Тихо! - брякнул по столу Угруг. - Пробуй, парень, пробуй. А, ежели Брыг, хучь полсловечка кому молвит, я его сам придушу. Вот этими руками...
    


    
Ухнуло...
    


    
* * *
    
Ухнуло...
    


    
Груунг крякнул. Вытер губы о предплечье.
    
- Ух, хороша! Вся в крепость ушла! - зачерпнул горстью из глубокой миски. - И стрекозьи личинки что надо! Жирные, солененькие... Где таких берешь, а, Харк?
    
Трактирщик с налетом самодовольства усмехнулся:
    
- Ты закусывай знай. А то, как остатний раз, мимо лодки шагнешь - пузыри пущать будешь...
    
- Да не боись, паря, я за ним догляжу, - Ыырб ухмыльнулся беззубым ртом и с силой растянул сеть, проверяя ее на прочность, прицокнул языком. - Хоть на водяного дракона ставь...
    
- Ага, на водяного дракона. Ловил тут один... - Брыг с трудом выудил забившегося в щель кивсяка и отправил в рот.
    
- Молчи, куга болотная! - прикрикнул на него Ыырб. - Ты еще икрой не был, а я ужо вот таких сомов вываживал!
    
Старик раскинул руки, показывая неимоверные размеры.
    
- Точно, - подтвердил Кранг. - Один токмо глаз вот такой.
    
- А ну, будя со старика зубоскалить, неслухи! - сурово прикрикнул на разошедшуюся молодежь Харк.
    
Кранг и Грууг уткнулись носами в кружки. Толстобрюхий Брыг съежился и попытался спрятаться под стол.
    
Дверь отворилась.
    
Вошел Угруг. Без перевязи и без дубинки.
    
Молча прошел через зал и сел за стол.
    
- Мухоморовой? - несмело поинтересовался трактирщик.
    
Стражник махнул рукой, сгорбился над пятнистой столешницей.
    
- Ну, что, зеленые? Заварили кашу - не расхлебаешь...
    
- Что? - осевшим голосом промямлил Грууг. - Шаман?
    
- Ага. Он самый. Как вызнал, ума не приложу...
    
Кранг кинул косой взгляд на Брыга.
    
- Да нет, - Угруг покачал головой. - Он молчал, жабья икра. Шаманы, они такое умеют, не поверишь. Теперь все - пиндык. Если пятком годов на тине отделаемся, я Хозяину Рыбалки такую жертву принесу!
    
- А Агрых что? - осторожно проговорил Кранг.
    
- А что Агрых? То ли в бегах, то ли взяли уже...
    


    
Ухнуло...
    


    
Дверь отворилась.
    
Вошел Угруг. Без перевязи и без дубинки.
    
Молча прошел через зал и сел за стол.
    
- Мухоморовой? - несмело поинтересовался трактирщик.
    
Стражник махнул рукой, сгорбился над пятнистой столешницей.
    
- Ну, что, зеленые? Заварили кашу - не расхлебаешь...
    
- Что? - осевшим голосом промямлил Грууг. - Шаман?
    
- Ага. Он самый. Как вызнал, ума не приложу...
    
Дверная створка, едва не слетев с веревочных петель, с грохотом ударилась о стену. На пороге возник Агрых. Всклокоченный, едва дышащий.
    
- Ага, заявился, умник, - насупился Угруг. - Отольется нам всем твоя выдумка. Если пятком годов на тине отделаемся, я Хозяину Рыбалки такую жертву принесу!
    
Агрых, не отвечая, прошел вперед вихляющей от усталости походкой. Сел.
    
- Воды...
    
- Перегнись с причала и напейся, - неласково отозвался Харк. - Как выкручиваться думаешь?
    
Грууг сунул товарищу в руку ковшик слабенького пива на водяных орешках.
    
- Пей.
    
Агрых выпил. Захлебываясь и проливая желтоватую мутную жидкость на грудь.
    
- Зря ты приперся, - проворчал Угруг. - Я, на твоем месте, третью пару весел ломал бы...
    
Рыбак глянул на него бесноватым взглядом:
    
- Не надо. Я все устроил.
    
- Не понял?
    
Теперь уж все повернулись ко вновь прибывшему и уставились на него, как карп на наживку.
    
- Ты толком сказать можешь? - Харк, подумав, зачерпнул еще орехового пива. - Или плеснуть?
    
- Плесни, - легко согласился Агрых и добавил веско. - Вернул я накидку.
    
- Во дает! - восхитился Кранг.
    
- Как? - стражник приблизил лицо почти вплотную к агрыховому, впился глазами в глаза.
    
- Подстерег я Издрыга. Как они спать улеглись, я к мешкам. Вытащил... Да токмо...
    
- Что? Говори. Ну!
    
- Проснулся Издрыг. Пришлось приспать. Острогой.
    
- Ты башкой своей пустой думаешь, что наделал? - плечи Угруга безвольно опустились. - Это война с людьми. Снова. И ты еще к нам приперся. Хвастать?
    
- Не хвастать, - Агрых был серьезен, можно сказать даже, суров. - Попрщаться. Я ухожу. Далеко. Куды, сам не ведаю. Прям щас...
    


    
Ухнуло...
    


    
- Ты толком сказать можешь? - Харк, подумав, зачерпнул еще орехового пива. - Или плеснуть?
    
- Плесни, - легко согласился Агрых и добавил веско. - Вернул я накидку.
    
- Во дает! - восхитился Кранг.
    
- Как? - стражник приблизил лицо почти вплотную к агрыховому, впился глазами в глаза.
    
- Подстерег я Издрыга. Как они спать улеглись, я к мешкам. Вытащил... Они ж все глухие и слепые, как кочки болотные. Где меня почуять... Я ж щуренком...
    
- Ну, дальше!
    
- А че - дальше? Назад мчал, думал жилы порву али весло сломаю. Вроде поспел. Я накидку за дальний сундук шаману зашвырнул. Пущай пороется.
    
- А найдет? - с сомнением произнес Грууг.
    
- Найдет, куда денется, - пристукнул ладонью по стойку Харк. - А кады найдет, решит, прибиральщики засунули. Ух, схлопочет кто-то мокрых веревок.
    
- Точно, - согласился Угруг. - Кто-то схлопочет...
    
- А мы - нет, - добавил Кранг.
    
Агрых с видом победителя озирался. Полоски пота прочертили на его измаранных лбу и скулах причудливые узоры.
    
- Ну, парень, - с восхищением проговорил Угруг. - Ну, зеленка... С меня пойло...
    


    
Ухнуло...
    


    
Барка мерно покачивалась на зыби. Полный штиль - явление редкое в озерном краю. Но, тем не менее, для продвижения тяжело нагруженного судна напора ветру не хватало.
    
Гребцы вынуждены были взяться за весла. Мерно "загухал" барабан комита, задавая ритм. Лучники на фордеке и квартердеке внимательно вглядывались в заросшее буйной зеленью побережью. Гоблины давно замирены и исправно платят дань, а уверенности, как не было, так и нет.
    
Магистр естественных наук, бакалавр медицины, действительный член королевской лекарской палаты Уольма, Истрик из Турке только что отпустил матроса, принесшего от капитана барки любезное приглашение к ужину. Рябчик с корицей, запеченный в сметане! Свежие булочки с изюмом. Бутылка вина "Черный бархат", урожая, снятого еще при покойном короле! Пальчики оближешь. Праздник желудка и души, от которого, путешествую по озерам, поневоле приходится отвыкать.
    
"Варварский край, - думал Истрик. - Грязь, вонь, вырождение. Больные дети, увечные старики... Как может гордый и, в сущности, разумный народ довести себя до такого состояния? Взять, к примеру, этот случай в трактире. Извлечь осколок из черепа старого гоблина - задача по плечу слушателю первого года обучения. А они глядели на меня, как на волшебника. Даже жаль их стало...
    
Да! Не сделал ли я глупость, вернув молодому рыбаку - Агрыху, кажется? - шаманскую накидку? А, пускай... Во-первых, никакой уверенности, что это действительно птица Ш'аа, во-вторых, выплыви его поступок наружу, не сносить парню головы. Нет, правильно все-таки. Не последний год живем. Птицу Ш'аа я еще разыщу..."
    


    
Ухнуло...
    

    

Андрей  Некрасов

Утро выходного дня

    Бытует мнение, что самым интересным бывает только произошедшее впервые. Представляю самый первый рассказ, который видимо и можно считать интересным.
     Возник он совершенно случайно, в среду, 13 декабря. Толчком послужили литературные опыты некоторых друзей. Всё сложилось спонтанно: и сюжет, и герои, и весь строй рассказа появился сразу — одним законченным образом. Что я и изложил за три часа. На 23-х, фактически, тетрадных страницах. И получилось этакое нагромождение ассоциаций, намёков и ссылок на "исходники", которые прошу считать не пародией и плагиатом, а литературными приветами.
     Название, конечно, серое, унылое и безжизненное, но что-то искромётное выдумывать не хотелось и такой простецкий заголовок служит обманкой, потому что события далее происходят совсем уж необычайные.


    Генка привычно плюнул на червя.
    
     — Я тебе поплююсь! Ишь — Плевако нашёлся! Чуть в глаз не попал. Думаешь, очки нацепил — всё можно. У меня, может, тоже гордость имеется и чувство собственного достоинства где-то своего часа дожидается... Как я теперь, по-твоему, буду рыбу привлекать?! Ведь ты меня морально обидел... Хрен тебе, а не рыба!
    
     Генка оторопел: «Ну вот — допился. А ведь со вчерашнего дня ничего крепче кефира не употреблял... Говорящие червяки... Чем ему говорить-то?! Ни глаз, ни рта, ни ушей. Да и вообще нет у них никаких иных естественных отверстий...». Генка помотал головой и забросил удочку. Устроился на ствол поваленной рядом берёзки и стал ждать. Припекало.
    
     Шло время. Не клевало. «Вот ведь, чёрт. Не берёт что-то. Вещая слуховая галлюцинация. Тогда уж пророческое видение — вещими вроде только сны бывают...». От размышлений Генку оторвал истошный крик. Причём доносился он откуда-то сверху: «Берегись! Не стой на пути у высоких чувств!».
    
     Генка поднял голову. Тяжёлая белая капля плюхнулась точнёхонько на обтянутую джинсой левую коленку. «Вот зараза!» — крикнул Генка в вышину и помахал кулаком. «Предупрежда-а-а-л!...» донеслось в ответ. «Ну точно глюки. Не выспался, вскочил рано, не позавтракал — вот и мерещится...», — пришёл Генка к успокаивающему выводу.
    
     Между тем поплавок пребывал в прежнем состоянии. «Пора бы уже. Второй час и ни одной поклёвки». Генка достал из рюкзака приготовленный заранее прикорм: перловка, сваренная вкрутую на молоке и заправленная «живым» подсолнечным маслом. Лучше бы, конечно, конопляное или льняное, но где ж его взять... «Эх! Аромат-то какой! Хоть сам ешь...». Генка бросил пару горстей в зеркальную гладь лесного озера. Постепенно набухая, каша опускалась в глубину. Прошло ещё полчаса. Изменений не происходило.
    
     Вдруг из воды показалась довольная рыбья морда. Она прямо расплывалась в улыбке от восторга: «Эй, рыбак! Не спи — замёрзнешь! Их-ти... их-ти... — засмеялась рыбина свой бородатой шутке. — Давай, кидай ещё своё угощение. Нам понравилось. Прими совет на будущее: в другой раз посолить не забудь. Да рот-то закрой! Ворону проглотишь! Их-ти!.. их-ти!..». Противно хихикая, рыбина скрылась. Круги разошлись по воде.
    
     Генка похлопал глазами и, вняв совету, поспешно закрыл рот: «Теперь уж и не знаешь, чего ждать...»
    
     Пытаясь собрать рассыпавшиеся бусины мыслей, Генка полез в рюкзак за фляжкой. Свинтил пробку, опрокинул содержимое в рот — пусто. Тёмно-янтарная капля скатилась на жаждущий крепкой влаги язык. Коньяк исчез. «Испарился? Нет, не может быть». Генка заглянул в рюкзак — между брикетом плавленого сырка и горбушкой чёрного хлеба, на завёрнутых в газету «Четвёртая власть» варёных куриных яйцах лежал муравей. И пьяным голосом орал: «А нам всё равно, а нам всё равно. Пусть боимся мы волка и сову. А нам всё равно, а нам... Да ни хрена мы не боимся!» Он заметил Генку. «Ты, ик, извини, мужик, ик... мы тут у тебя всё выжрали. Не смогли, ик, удержаться от халявы. Пробку отвернули всем... ик... колл... ик...тивом... ик. Праздник у нас сегодня, сам понимаешь. Десять дней с момента закладки, ик, последней хвоинки в наш, ик, муравейник. Одиннадцатый день уже отмечаем. Гуляем, панимаш...». Муравей захрапел, повторяя во сне: «А нам всё равно, всё равно, всё равно...».
    
     Во время этой пространной тирады Генка не вымолвил ни слова. Их просто не было. Он с тоской поглядел на прибрежную траву. Дорожка из пьяных вдрызг муравьёв, петляя и извиваясь, терялась в ближайшем леске.
    
     «Ну всё! С меня хватит! Или я свихнулся или я сплю!» — Генка вскочил и топнул ногой.
    
     — Эй! Не фулюгань! Не один живёшь! У меня земля с потолка сыпется!
    
     Генка оцепенело перевёл взгляд вниз. Из свежего холмика чёрной земли на него подслеповато щурился крот.
    
     — Слышал, говорю! Не буянь! Не топочи почём зря! Соблюдай правила соседского общежития! Чаво вылупил зенки-то? Чаво молчишь? Понял?
    
     — П-п-понял...
    
     — Ну то-то. Пошёл я, а то работа стоит, — проворчал на прощанье крот и скрылся в норе.
    
     Ошарашенный Генка сел там, где стоял. Прямо на запасные снасти, прислонённые к берёзе. Раздался громкий треск, а вслед, не менее громкий, отборный, трёхэтажный мат. Генка подскочил, как ужаленный. Молниеносно развернувшись, он сделал пару шагов назад, провалился левой ногой в кротовью нору и заорал.
    
     Перед ним стоял ... волк.
    
     — Закрой хлебало! И так голова раскалывается после вчерашнего. Вот, думал, полежу в тенёчке, под твоим бамбуком. Так нет — нарушил спокойствие.
    
     Генка послушно замолчал, истерично всхлипывая.
    
     — Вот так-то лучше... Ну что? Может, в картишки перекинемся? Всё равно сон ушёл. Ты сдаёшь. Честное слово не краплёные. Зуб даю! — радостно ощерился волк пустой пастью.
    
     Генка наконец-то вытащил ногу из ямы и опрометью бросился прочь. Не оглядываясь. Забыв про удочки и рюкзак. Про червяка, так и оставшегося на крючке. Вслед ему неслось: «Ты заходи, если шо!».
     Не разбирая дороги, сквозь кусты, напрямик, Генка вылетел на шоссе. Приближался рейсовый автобус. «Ох, повезло!» — только и успел подумать Генка. Автобус притормозил и Генка ввалился в салон. Плюхнулся на свободное место. Закрыл глаза...
    
     — Эй, парень? Ты чего такой ошалелый? Вон куртка вся перемазана, мокрый, грязный. Случилось чего? Тебя спрашиваю!
    
     Генка открыл глаза: к нему подсел какой-то бородатый мужик в зелёном плаще и толкал его локтем в бок. При этом он что-то пытался сказать, по-рыбьи разевая рот, но звука не было. «И что он пристал? Всё равно мне сейчас не до него — вон даже и слов не воспринимаю».
    
     — Эй! Глухой что ли? — не отставал мужик.
    
     — Да пошёл ты! — рявкнул Генка.
    
     Мужик переметнулся на свободное место. Генка отвернулся к окну.
    
     ... Дома Генка первым делом бросился в душ — смывать пережитое.
     Выйдя из ванной почти другим человеком, он прошёл в комнату, включил телевизор. Сел на диван, привычно потискал спящего кота. «Эх, Кисан, Кисан... Тебе бы мои проблемы...». Кот молчал. «Значит точно — померещилось всё с утра!», — заключил Генка. По телику шли новости. Корреспондент рассказывал об очередном коммунистическом митинге. Звука не было. Потыкал кнопки на пульте. Безрезультатно. «Сломался, что ли?» — произнёс вслух Генка.
    
     — Нет. С телевизором всё в порядке. Просто ты человеческую речь не слышишь.
    
     Генка посмотрел по сторонам.
    
     — Да здесь я. Здесь. На правой руке.
    
     Посмотрел в указанном направлении. На локте, чуть повыше родинки, сидела блоха.
    
     — Ты кто? — Генка уже смирился и перестал удивляться.
    
     — Блоха. Ха-ха. Да не боись — я с кота твоего.
    
     — А что со мной происходит? Ты знаешь?
    
     — Да откуда?! Я оксфордов и гарвардов не заканчивала. Всю жизнь на твоём коте прожила. Я фактически его единокровный брат-сестра в одном флаконе, — блоха затряслась в беззвучном смехе. Генке даже показалась, что он услышал бульканье.
    
     — А почему же звука в телике нет?
    
     — Да всё там есть. Я ведь слышу. А у тебя просто мозг ещё не адаптировался к резкому изменению. Вот и не успевает воспринимать прежнюю информацию. Новую обрабатывает. Все резервы включил. Ну, это я так думаю. Логически вывожу.
    
     — Ну и о чём там митингуют? — скептически поинтересовался Генка.
    
     — Да всё о том же. Дерьмократов к ногтю, даёшь достойные зарплаты и пенсии, нет росту цен... Тоска!.. О! А вот это мне больше нравится. Оппоненты подтянулись: «Пустим кровь красным коммунякам... хватит — попили нашей кровушки...». Эх, если драка начнётся — надо будет обязательно глянуть...
    
     — А почему Кисан молчит? — прервал Генка блошиные мечты.
    
     — Обиделся он. Потому и не разговаривает. Надоело вискас да китикет жрать. Сам попробуй!
    
     — Да ладно. Вон по ящику говорили, что это самое ценное и сбалансированное питание. Специально разработано для животных.
    
     — Ага. Они тебе наговорят. Верь больше. Хорошо, что у тебя восприятие человеческой речи отшибло. Тебе бы ещё и печатные буковки перестать понимать. Может, поумнел бы...
    
     Вдруг блоха замолчала и юркнула в густую кошачью шерсть. Генка пожал плечами и пошёл на кухню. Страшно захотелось пить. В комнате раздался несильный хлопок. Как будто лопнул воздушный шарик. Потянуло запахом серы. Генка бросился назад. Посреди комнаты стоял мужчина весьма странного облика. Чёрный цилиндр, чёрный фрак, чёрные брюки, чёрные лакированные туфли, чёрная же трость с массивным набалдашником в форме драконьей головы, опять же чёрного цвета. Даже рубашка была чёрной. Единственным белым пятном, точнее двумя пятнами, в этом «чёрном квадрате» были лайковые перчатки, которые неожиданный визитёр и не думал снимать. Но самым странным было его лицо. Что-то в нём напоминало хищную птицу. Худое, но не измождённое; тёмные, глубоко посаженные глаза; чёрная бородка «а-ля Чехов» и даже пенсне. Но самым выдающимся, во всех смыслах этого слова, был нос. Тонкий, прямой, длинный, чуть крючковатый — точно клюв.
    
     «Пижон какой-то», — подумал Генка.
    
     Гость чему-то ухмыльнулся и спросил: «Геннадий Иммануилович?».
     — Д-да.. — неуверенно ответил Генка. По имени-отчеству его ещё никогда не называли. Обычно Генка, Геныч. Иногда Генаша: «Генаша, сгоняй за пивом. Совсем в горле пересохло».
    
     — Вы позволите? — гость кивком указал на свободное кресло.
    
     Генка молчал.
    
     — Значит можно, — гость, слегка вальяжно, устроился в кресле. Закинул ногу на ногу. Трость поставил рядом. Снял цилиндр и пристроил его на правом колене. Каким-то чудом он там удержался и не упал. — А почему Вы не удивляетесь моему появлению? Не спрашиваете, как я сюда проник и для чего?
    
     — Да я в последнее время уже ничему не удивляюсь, — вымолвил наконец Генка, справившись с неожиданным волнением. И уселся на диван. Кота на прежнем месте не было.
    
     — Ну что ж, тем лучше. Перейдём сразу к делу. Я думаю, Вы уже уяснили, что у Вас открылся удивительный дар понимать язык всех зверей, птиц, гадов ползучих, летящих и в ночи смердящих. Как понимаете, это весьма необычный и опасный дар. За Вами будут вести охоту все разведки мира. Военная мощь каждого государства будет стремиться получить Вас в своё распоряжение. Ведь это такое преимущество! Какую агентурную сеть можно развернуть с Вашей помощью! Получать информацию любой секретности и совершать любые возможные действия! Тот, кто сумеет заполучит Вас в свои ряды, будет владеть всей информацией. А кто владеет информацией, тот владеет миром.
    
     — Кончайте свой милитаристский бред! — Генка сам удивился своей смелости.
    
     — Хорошо, — улыбнулся в чеховскую бородку незваный гость. Поправил пенсне. — Зайдём с другой стороны. Вечная борьба сил Добра и Зла, сил Тьмы и Света. Но так как силы были равны, то никто не мог победить окончательно. И продолжалось так многие лета, пока кому-то не пришла в голову мысль заключить перемирие, прекратив таким образом бессмысленную бойню. Был подписан Договор.
    
     — А я тут причём?
    
     — А как же?! Ведь Ваш дар очень редкий и специфический. Нельзя допустить, чтобы такой ценный кадр достался какой-либо из сторон. Это очень резко нарушило бы баланс сил. И вряд ли кто-либо смог удержаться от соблазна воспользоваться шансом победить в Последней Решающей Битве. А это Армагеддон, Апокалипсис, Конец Света...
    
     — А почему ко мне не явился и представитель светлых? — Генка уже стал задавать вопросы.
    
     — Сегодня нечётный день. Наша очередь.
    
     «Тоже мне, Дозор хренов. Книжек начитались...» — подумал Генка.
    
     — Автор упоминаемого Вами произведения здесь ни при чём. Всё было совсем не так. Мы даже на него обижены. Обе стороны!
    
     — А Вы и мысли читаете?
    
     — Что поделаешь — специфика работы, — развёл руками гость. — Ведь это всего лишь фантастика. Род литературы. Разве можно ей верить.
    
     — Верить можно и в отсутствие веры...
    
     — Ой, только не надо сейчас начинать теологических споров. Не время, — отмахнулся гость, не уловив цитаты.
    
     — А что, собственно, вам от меня нужно?
    
     — Самое простое. Вы отказываетесь от использования своего дара в каких-либо целях.
    
     — И всё?
    
     — И всё.
    
     — Что-то уж слишком просто. А душу вам продать не надо? И что я получу взамен? Вечную жизнь? Бесконечное богатство? Или может особое расположение и успех у женщин?
    
     — Да бросьте. Не на базаре. Никаких уступок, условий и наград. Мир висит на волоске. Понимать надо. Сделайте добрый поступок, — гость слегка поморщился. — Ведь Вы должны знать, что оплаченное добро, добро, о котором рассказано всем — перестаёт быть добром.
    
     — А если я нарушу?
    
     — Мы ведь взрослые люди. Вы его не нарушите.
    
     — А Вы кто? Неужели сам Дьявол?
    
     — Ага. Вы ещё меня Сатаной назовите. Люцифером, Мефистофелем, Вельзевулом. Или вот — Исчадием Ада. Прекратите читать дурацкие книжки. Я обычный рядовой представитель тёмных сил. Клерк. Дьявол подобными миссиями не занимается. Я даже... — гость понизил голос до шёпота, — открою Вам страшную тайну. Его и нет...
    
     — А его?.. — Генка поднял глаза к потолку.
    
     Гость зыркнул по сторонам и смог лишь утвердительно кивнуть.
    
     — Ну что? По пиву и подпишем договор? — с надеждой в голосе проговорил он, радостно доставая из цилиндра две банки «Гиннесса». Капельки влаги блестели на жестяных боках.
    
     «Неужто холодненькое?», — мелькнуло в голове.
    
     — Конечно. Из супермаркета за углом.
    
     — А если я не подпишу? — вымученно спросил Генка.
    
     — Ну зачем Вам лишние проблемы — гость пожал плечами, — и такие крутые перемены в свою серую, однообразную, но спокойную жизнь.
    
     — Перемен требуют наши сердца...
    
     — Ну что Вы ломаетесь? — гость опять не уловил цитаты.
    
     Генка сглотнул. Пить хотелось жутко. «Садюга!»
    
     — Не без этого! — согласился довольный гость.
    
     — А чем у вас подписываются? Кровью?
    
     — Ну почему?! — изумился гость. — Это всё средневековые пережитки. Теперь достаточно отпечатка вашего среднего пальца.
    
     Он вынул из цилиндра свёрнутый в трубку тонкий лист белой, мелованной бумаги.
    
     «Среднего...», — думал Генка, складывая пальцы. Получился известный жест. Поддавшись внезапному порыву, Генка вскинул вверх руку: «А вот фак ю, фак ю вам!» — и зачем-то начертил в воздухе звезду Давида. Раздался хлопок. Гость исчез. Опять запахло серой. «Вот что перст животворящий делает...» — пронеслось в голове.
     «Хоть бы пиво оставил, гад!». На полу лишь сиротливо белел бумажный лист. Генка поднял:
    
     Я, Соболев Геннадий Иммануилович,
    
     подтверждаю своей подписью данный договор
    
     и обязуюсь не использовать впредь свой неожиданный дар
    
     в ЛЮБЫХ целях.
    
     Число
    
     Подпись
    
     Генке отчего-то стало легко и весело. Он вскочил с дивана и поскакал на кухню, напевая по пути муравьиную песенку.
    
     Кисан, оказывается, был здесь. Генка открыл холодильник. Достал «Докторскую». Отхватил ножом здоровенный шмат и бросил в кошачью миску. «Урр! Спасибо, хозяин!», — муркнул Кисан и довольно зачавкал.
    
     — А ты почему со мной не остался? Вы кошки ведь вроде нечистую силу хорошо чуете и ей успешно противостоите?
    
     — Опасности от него не было никакой, — проговорил кот, оторвавшись на мгновение от угощения.
    
     От радости Генка открыл бутылку минералки и полил увядший цветок на подоконнике. Стебельки встрепенулись, листочки расправились. «Спасибо, хозяин!», — прозвенело растение. Генка пощекотал бархатные листочки.
    
     — Как хоть тебя зовут-то, ископаемое?
    
     — Codiaeum variegatum.
    
     — А по-русски?
    
     — Да и по-русски также. Кодиеум пестролистный.
    
     — Да уж. И не выговоришь без подготовки. Как думаешь? Прорвёмся?
    
     — А как же! И не такое переживали. Ведь мои предки ещё при динозаврах росли. Так что на «ископаемое» я не обижаюсь. Нам на эти проблемы — раз плюнуть.
    
     — Да уж я раз плюнул сегодня... Тебе-то откуда знать? Тебя ведь Машка только два месяца назад вырастила.
    
     Цветок молчал.
    
     — Да ладно, не дуйся. Я вспомнил. Где-то недавно читал, что у вас генетическая память прошлых поколений.
    
     — А я уж думал, что кроме фантастики ты и не читаешь ничего.
     Генка не стал уточнять, что это, в принципе, тоже был не учебник ботаники. Он вдруг вспомнил про червяка, оставленного на крючке. Как он там? Сердце болезненно сжалось...
    
     Послышался шум на балконе. Генка вбежал в комнату.
    
     — Ты извини, что я тебя утром «пометил». Но ведь честно предупреждал, — на открытом балконе сидел какой-то большой птиц. Ну не разбирался Генка в орнитологии!
    
     — Да ладно. Забыли. А ты чего, специально извиниться прилетел?
    
     — Заколебал меня твой отщепенец, — птиц мотнул раскрытым клювом.
    
     — Не отщепенец, а разночинец! Занимающийся умственным трудом! Понимать надо! — воздух взорвался гневными фразами.
    
     — Жив, курилка!
    
     — А то! — червяк уже оправился после приземления и принял свой прежний менторский тон.
    
     — Ты как выпутался? — поинтересовался Генка.
    
     — Да ерунда. Висел я там, висел. Разъяснял рыбьему населению твою противную сущность. Как ты сам видел — результат был впечатляющий.
    
     — Скорее — не видел, — уточнил Генка.
    
     — А... ну да... А дальше мне скучно стало, наверх захотелось. Стал я им внушать, что, мол, озеро существует только для рыб, а червякам место на их исторической родине. На земле, то бишь. Вот и выбросили. С превеликим обоюдным удовольствием. А уж найти и уговорить эту деревенщину было проще простого.
    
     — Может, я уже полечу? Дома детки голодные. Есть просят, — донеслось с балкона.
    
     — Не мешай! Не видишь — беседуем, — бросил червяк.
    
     — Да лети, конечно, — сжалился Генка.
    
     Шррр! Метнулась серая тень. Только его и видели!
    
     — Мягкотелый ты. Надо с ними строго.
    
     — И что мне с тобой теперь делать? — продолжил Генка, не обращая внимания на упрёк.
    
     — Как что?! Возвращай, откуда взял. Где родился — там и сгодился. Не мне тебя учить.
    
     — Хорошо. Но, может быть, хоть ты знаешь, почему всё это со мной случилось?
    
     — Конечно, знаю. Стечение обстоятельств.
    
     — Ладно. Пойду, пристрою на время...
    
     Генка взял червя и прошёл на кухню.
    
     — Я его к тебе поселю? Ненадолго. До вечера.
    
     — Давай, — согласился цветок, — Хоть будет с кем обсудить библейские заповеди.
    
     — Вторую или третью? — встрепенулся червяк.
    
     — Да хоть все одиннадцать.
    
     — Ладно. Полезай. — Генка опустил червя в цветочный горшок.
    
     Часы на городской башне начали бить двенадцать. «Надо же. А я раньше и не замечал, что у нас в городе есть башня, да ещё и с курантами. Многого я раньше не замечал...».
    
     Яркий солнечный свет залил комнату. «Полдень. XXI век. Почти возвращение» — Генка сцепил пальцы на затылке, расправил плечи. Зажмурился и предался мечтам...
    
     Сладкие грёзы прервал резкий и требовательный дверной звонок. «Уже? Так быстро?». — Генка с сожалением открыл глаза...
     * * *
    
     ...противно звонил будильник. Привычным движением, сквозь сон, Генка сгрёб его с табуретки. Глянул. «Пять утра. На рыбалку, кажись, собирался». Генка встал с дивана. Как всегда лежавший в ногах Кисан даже не пошевелился. Генка с удовольствием, до хруста, потянулся. Прошлёпал босыми ногами на кухню. «А я люблю свежезаваренный зелёный чай, а я люблю свежезаваренный зелёный чай...» — мурлыкал он под нос чайфовскую строчку.
    
     В тёмном коридоре он обо что-то ударился. Звякнуло. Покатилось. «Завтра выкину все пустые бутылки к чёртовой бабушке. Хотя почему завтра? Сегодня!».
    
     На кухне Генка набрал воды в чайник, включил газ. «Ну что, ископаемое? Не засох ещё?» — взял со стола приготовленную загодя кружку с отстоявшейся водой и полил спящий на подоконнике кодиеум. Посмотрел в окно — город тоже ещё спал. «На Белое озеро поеду. Там тихо, лесок кругом, красота...». Засвистел чайник. Генка выключил газ. Достал из холодильника хлеб, масло, сыр. Начал делать бутерброд. Включилось молчавшее до этого радио: «Передаём прогноз погоды на сегодня, субботу, 13 июля...».
    
     «О! А я слышу человеческую речь. Неужели это был всего лишь сон. Как жалко. А может вещий?».
    
     Генка посмотрел на кухонные часы со встроенным календарём. «Да. Действительно 13-е. Значит сон. А мне действительно теперь жаль, что этого не было на самом деле...»
    
     Он бросил взгляд в коридор. Целые и невредимые удочки стояли на своём месте. «Но на рыбалку всё равно пойду. Ведь собирался. Выходной есть выходной. Надо пообщаться с природой». Теперь в это слово он вкладывал особый смысл.
    
     Генка достал из шкафчика керамический сундучок. Внутри находился самый настоящий китайский зелёный чай. Прямиком из Поднебесной. Друг прислал с полгода назад. Генка заваривал его по самым торжественным случаям. Открыл и положил в чашку пару ложек. «Даже бутончик попался!» — отметил про себя Генка. Залил кипятком... «Что-то пальцы совсем озябли. Середина лета называется». Генка ухватил обеими ладонями фарфоровую чашку и примостился на табурет.
    
     Сделал пару глотков. «Нет. Не пойду я сегодня на рыбалку. Никуда она от меня не денется».
    
     Допив первую чашку, Генка залил кипятком снова. Ведь в чём особенность зелёного чая? Его можно пить и заваривать долго. Вторая заварка даже намного лучше первой.
    
     Снова уселся на табурет и продолжил смаковать любимый напиток, глядя в тёмное окно.
    
     Когда оставалось уже полчашки, Генка решил: «А пойду я прямо сейчас к Маше. Просить прощения. А на рыбалку двину завтра».
    
     Город просыпался. Окна ближайших домов вспыхивали один за другим. На кухне у окна сидел странный, лохматый парень в смешных круглых очках. Прихлёбывал свежезаваренный зелёный чай из большой, ну просто огромной, фарфоровой чашки и перемигивался со стоящим на подоконнике цветком, чему-то загадочно улыбаясь.
     Им обоим казалось, что они понимают друг друга.
     * * *
    
     ...А в комнате чёрный кот старательно рвал на мелкие кусочки тонкий белый лист мелованной бумаги.
    
     13.12.2006 г.
     (c) NAV&gator

Максим  Рябинин

Тебе пора, клоун...

     - Лежите спокойно, не двигайтесь.
     Холодные пальцы деловито растерли гель по грудине.
     - А больно не будет? Или щекотно? Я ведь того... боюсь ее, щекотки, – перебарывая кашель, он еще пытался шутить.
     Врач слабо улыбнулся, остановив ультразвуковой сканер в паре сантиметров от тела пациента.
     - Не волнуйтесь, Михаил Николаевич… Ничего подобного не случится. Пару минут, и будете одеваться.
     Последовавшую следом обещанную пару минут молчания нарушало только слабое гудение диагностической аппаратуры…
     - Ну, что, доктор? – застегивая пуговице на рубашке, обратился он к выстукивающему прерывистый ритм по клавиатуре врачу, - жить буду?
     На каменном лице врача нельзя было прочесть ничего. Только странный блеск в глазах и подрагивающие руки, оторвавшиеся от кнопок, говорили о том, что все очень и даже слишком серьезно.
     - Михаил Николаевич, пожалуйста, присядьте…
     В коридоре под дверью раздался тревожный лай.
    
     - Эй, старик, глаза разуй! Куда прешь?! – раздался за спиной возмущенный молодой голос. Кажется, женский. Можно повернуться и нагрубить в ответ. Только совесть не позволит. За всю свою жизнь Михаил Николаевич Кудрявцев не произнес ни одного бранного слова. Да, и сам виноват – по сторонам надо смотреть, а не под ноги.
     Бегущая рядом верная Матрена, в отличие от хозяина, не сдержалась и звонко облаяла посмевшую поднять голос на ее хозяина. Мол, что не видишь, глупая, что человеку и без того тошно.
     - Матрешка! Ну-ка, фу! – Кудрявцев предупреждающе дернул гладкошерстную любимицу за поводок, - Нельзя грубить старшим.
     В ответ – преданный блеск черных глаз-пуговиц и пропеллер хвоста. Молоденькая болонка быстро забыла об обидчице и выжидающе уставилась на Михаила Николаевича.
     И тот никак не мог разочаровать любимицу. Из кармана подзасаленного пиджака появился кусочек столь обожаемого ею рафинада.
     Пока Матрена поглощала лакомство, Кудрявцев успел потрепать ее по белому загривку, да поправить розовый бант на хвосте. Зачем, спрашивается, внучка завязала это постоянно норовящее сползти украшение на хвост несчастной Матрешки. Одно дело на короткое цирковое выступление. Но на прогулку по городу… Как там она выразилась – гламурно. Из последовавших объяснений семилетней златовласки шестидесятилетнему дедушке, что же такое пресловутый «гламур», старый клоун так ничего и не понял, кроме того, что сейчас это модно.
     Вмиг повеселев на десяток градусов, болонка залихватски тявкнула, дергая поводок.
     - Да, идем-идем, торопыга. Понимаю, что тебе не терпится на работу… но только ведь не на манеж торопишься, шалунья, а к ухажеру, - туманный взгляд Кудрявцева несколько прояснился от воспоминаний циркового закулисья. Как сейчас перед глазами: вся труппа с ног сбивается, ища пропавших болонок: Матрену и Федора, ее избранника. А те в этот момент преспокойно милуются среди реквизитов, совершенно не думая о выступлении. У всех паника, а им бы хоть бы хрен по деревне.
     Вздыхая о былом, ссутулившийся человек с семенящей рядом собакой устало брел к цирку…
    
     - Михаил Николаевич, родной, где ж запропастился-то? Репетицию пропустил… - худрук с выражением крайнего волнения на лице подбежал к вошедшему Кудрявцеву.
     - Что играть сегодня? – бесцветным голосом спросил клоун, словно пропуская мимо ушей слова руководителя труппы.
     - Как что, дорогой вы мой? Новый номер, «Такси», кто обещал?! Матрешка, ты как, готова? – наклонившись, худрук почесал веселую болонку за ухом.
     Утвердительное «гав!» в ответ было весьма красноречиво.
     - Степашу уже загримирован. Очередь за вами, Михаил Николаевич. Номер через полчаса. Так что преображаемся в скором темпе, и – на манеж…
    
     Напялить на себя концертный костюм, состоящий из разудалого рыжего парика с залысиной, шляпы-котелка с пластмассовым цветком, обрезанного смокинга и нелепой манишки – дело пяти минут. Втиснуть припухшие от долгой ходьбы ступни в узкие остроносые лодочки красных кричащих туфель – еще минута. Тщательно выбелить лицо и нарисовать на нем улыбку – от силы четверть часа.
     Отложив помаду, Кудрявцев бросил взгляд на свое отражение. Как и положено, из зазеркалья на него смотрел «веселый» клоун. Улыбка до ушей, хоть завязочки пришей. Самому же Михаилу Николаевичу хотелось в этот момент завыть, как волку, тоскующему на Луну.
     Сегодняшний визит к врачу подписал ему суровый приговор: «У вас рак легких, четвертая стадия». Жаль, сразу в домовину лечь нельзя.
     В другой раз Михаил Николаевич мог бы плюнуть на все и, напившись вдрызг, одеть петлю на шею. Но сознание того, что срывать благотворительное представление для ребятни из детских домов не в его праве, заставило клоуна придти и отработать номер. Лишать капли счастья тех, которым с детства не повезло в жизни – бесстыдно, по меньшей мере.
     Он знал, что такое наивная детская радость, когда малыши верещат от восторга, смеются над потешным рыжеволосым шутом на манеже. Будто наяву перед глазами возник образ заливающейся смехом внучки, сидящей в первом ряду, когда незнакомый рыжий дядька ревел в два ручья после того, как ему порвала штаны так похожая на их Матрешку собака.
     Детский смех и улыбки – более чем щедрая награда для рыдающего клоуна.
     Но парой мазков кистью Кудрявцев добавил на щеки синие капли сбегающих слёз. Что такое истинная клоунада, как ни трагикомедия…
    
     Обмундированный в такси ослик Степаша покорно ждал у кулис. Желтые шашечки на темных боках, вместо сбруи – игрушечный руль и педали, вместо запасного колеса – запасная нога. На крупе табличка с номером, как на настоящем автомобиле.
     Что же, седлаем и вперед! То есть: за руль и поехали!
     Ткань кулис послушно разошлась.
     - Би-бип!!! Би-бип!!! – призывно гудя, «таксист» сделал круг по манежу на своем «жеребце», который бодро трусил, слушаясь клаксона за ушами.
     По окончании витка холостого извозчика ждал пассажир – наряженная в светскую львицу Матрешка. Как бы голосуя у обочины, она махала лапкой.
     - Эх, прокачу! – «водитель» остановил «такси», не глуша мотора, как раз напротив болонки. Деловито вылез, обошел «машину» и раскрыл перед Матрешкой несуществующую дверь. При этом поклонившись так низко, что штаны, довольно плотно обтягивающие вовсе не тощий зад, треснули, явив детворе исподнее в розовый горошек.
     Естественно, что в салон к такому водителю ни одна уважающая себя женщина не сядет. Матрена демонстративно отвернулась, напускно сердито тявкнув. Что последовало за этим: конфуз прикрывающего прореху клоуна, пробирающегося обратно на водительское сиденье, и продолжительные раскаты хохота на трибунах.
     - Би-бип! – уже не так уверено возвестил клаксон, и Степаша-«такси» уже не так бодро затрусил по кругу.
     Детвора продолжала счастливо смеяться.
     Приключения только начинались. На исходе второго круга «такси» едва успело затормозить перед лежащей поперек дороги Матреной в бессознательном состоянии. Рыжеволосый водитель, визжа от ужаса, давил на «педаль тормоза» и изо всех сил тянул на себя «руль».
     «Машина» остановилась в считанных сантиметрах от бездыханного тела.
     Паникующий «таксист» пулей выскочил из салона, прикрывая левой ладонью прореху в штанах и испуганно оглядываясь по сторонам – вдруг кто заметит!
     На трибунах вновь разгорелся пожар смеха и улыбок. Наверное, каждый из ребят знает, каково это – оказаться в подобном положении. Стыдно донельзя. Но ведь смотреть со стороны за чужим конфузом – это так весело!
     - А!!! - паникующий клоун, вертясь как юла, чтобы скрыть от посторонних глаз дырень на штанах, дрожащей рукой прикоснулся к лежащей к верху лапами собаке.
     - А-а-а!!! – еще громче, касаясь ее второй раз. Матрешка оставалась неподвижной.
     За время оказания первой помощи бесстыдное «такси», скрылось в неизвестном направлении – Степаша ретировался за кулисы.
     Зрители в восторге.
     - А! – раздается удивленно-испуганный возглас. Несчастный шофер обнаружил, что его «такси» исчезло, - Украли!!!
     Подобно пресловутому Шерлоку Холмсу бедняга выудил из-под манишки увеличительное стекло внушительных размеров. И, уже не стесняясь порванных штанов, стал деловито изучать место преступления.
     На трибунах истерика.
     И в этот момент пришла в себя несчастная обморочная.
     О, боги! Какой шанс! – Матрешка одним прыжком вцепилась за болтающийся обрезок фалды – точь-в-точь за задницу укусила.
     Ужасу и слезам клоуна, мечущегося по манежу как белка в колесе, ответом послужили уже даже не смех – всхлипы, выдавливаемые из груди. Чтобы расхохотаться, надо ведь воздуха в грудь набрать. А этого никак не получается сделать – слишком захватывает зрелище.
     Рыдающий навзрыд «таксист» с неожиданной ношей на пятой точке, сверкая пятками, исчез за кулисами.
     И после этого грянули восторженные аплодисменты. В эти секунды дети верили, что радость может продолжаться бесконечно…
     - Ну, Михаил! Ну, Николаевич! Брависсимо! – за кулисами восхищенный худрук заключил плачущего клоуна в крепкие объятия, не замечая, что по рисованному лицу катятся вовсе не рисованные слезы…
    
     Не дожидаясь окончания выступлений, старый клоун удалился в гримерку. Судорожно стер с лица испорченную водой и слезами маску.
     «Прощай, чертова улыбка. Брось меня, я подарил тебя другим, оставил на манеже.
     Прощевайте и вы, слезы. Недаром я вас лил, даря смех и веселье».
     Кудрявцев, бросил последний взгляд на отражение в зеркале. Встретился глазами со смертельно уставшим человеком в рыжем парике и нелепом котелке.
     «Прощай и ты, клоун…»
     Тут его разобрал приступ кашля, безуспешные попытки остановить который продолжались минут пять, пока из горла не вылетел кровавый сгусток – причина першения в горле.
     После чего, побросав цивильные вещи в небольшой чемоданчик из-под реквизита и не переодеваясь(в морге переоденут), Михаил Николаевич, подхватив саквояж, двинулся к выходу. Никто не заметил, как он вышел через запасный выход.
     Едва сдерживая так некстати наворачивающиеся слезы, Михаил Николаевич остановился у потрепанной афиши.
     «Прощай, Цирк. Ты был частью меня, моей семьей, мной самим», - клоун почтительно стянул маскарадный котелок, обнажив голову, - «Матрешку жалко оставлять. Но без хозяина не останется. Ведь мы – семья.
     Нет.
     Теперь Вы – семья! А я… я…»
     Рядом раздался обиженный лай верной болонки. Как так, хозяин бросил?
     - Матрешка! А ну, марш домой! Кому сказано! Не то котелком запущу, мало не покажется. Кыш!
     Хмуро глядя исподлобья и опустив хвост-пропеллер украшенный бантом, верная болонка не посмела ослушаться хозяина. Ушла, косясь.
     «И мне пора…»
    
     Владелец «Пенной кружки», небольшого пивного ресторанчика на набережной, приподняв бровь, приветствовал постоянного посетителя. Видно, Михаил Николаевич совсем удачно отметил очередное выступление в цирке, раз пришел догоняться, даже не переодевшись.
     - Как обычно, пива с раками? – учтиво осведомился он у клоуна, с не меньшим удивлением заметив, что тот абсолютно трезв.
     - Только пива, пожалуйста, рак у меня уже есть… - ответствовал тот, устраиваясь за свободным столиком у стены.
     Владелец хмыкнул: пойми, этих шутов цирковых. Паясничать с каменным лицом не каждый может. Видимо, все эмоции в цирке оставляют, и на собственную жизнь их не хватает…
     …Глянув в янтарные глубины принесенного напитка, Михаил Николаевич сделал добрый глоток. И вновь его одолел сильнейший приступ кашля, окончившийся схаркиванием сгустка гнилой крови.
     Как сказал доктор – болезнь стремительно прогрессирует. Не в правилах хороших врачей лгать. И потому на вопрос Кудрявцева: «Сколько мне осталось?» - принесший клятву Гиппократа честно ответил: «Не больше месяца». Зараза слишком близко подобралась к «мотору».
     Так зачем мучить себя и родных, и, в первую очередь, внучку, золотоволосую Светланку? Незачем им видеть, как он увядает, слышать, как хриплый кашель разрывает грудь. Он не сможет смотреть на их слезы, изношенное старческое сердце не выдержит. Это была его привилегия – плакать.
     Плакать, чтобы другие смеялись…
     По сухой, шершавой от грима щеке скатилась предательская слеза. За ней другая…
     Плакать, чтобы другие смеялись…
     - Всем пива и раков за мой счет! – провозгласил во всеуслышание, уже не сдерживая рыданий, бросая на стол не нужные больше деньги.
     И, опростав одним залпом остатки пива в кружке, старый клоун выбежал на улицу, направляясь к ближайшему мосту.
     - Михаил Николаевич, чемоданчик-то забыли! – неслось ему в спину.
     «Нужен он мне теперь сто лет как!»
    
     …Резкий порыв речного ветра ударил в лицо, высушил слезы. Парик с водруженным котелком съехали куда-то на затылок.
     «Ну, что. Теперь, действительно, прощай, клоун», - облокотившись на перила, Кудрявцев, не мигая, смотрел на темные волны, плескавшиеся метрах в двадцати под ним, - «Пора!»
     - Дедушка!
     - Папа!
     И в дополнение Матрешкин лай за спиной. Что за напасть?! Или сама судьба не дает совершить опрометчивого поступка?
     - Папа, ты чего удумал?
     Ну вот, дождался. Глаза дочери на мокром месте, и Светланка шмыгает носом.
     - Вы как здесь очутились? Нельзя уже после представления кружечку пива пропустить в одиночестве, - нарочито ворчливым тоном буркнул Михаил Николаевич.
     - Матрешка домой прибежала одна. Скулит. Будто за собой зовет. Мы уж думали грешным делом, с тобой что стряслось. За ней пошли.
     - Ох, уж эта Матрена… Паникерша, не иначе, - клоун обнял дочь и внучку. И те улыбнулись в ответ. Радость сменила слезы.
     Внезапно по телу будто волна жара прокатилась. Бешено забилось сердце. В груди закололо, словно кто-то настойчивыми толчками решил пробиться наружу. Кажется, подкосились колени, и он начал оседать на мостовую.
     Покатился прочь дурацкий котелок…
     Мир начал отдаляться. Где-то на грани еще слышались не сдерживаемые рыдания, крики «папа» и «дедушка», собачий лай.
     Милые, родные… и теперь такие далекие. Спасибо, что вы были рядом!
     Какую глупость он почти совершил. Умирать, не бросив прощального взгляда на дорогих сердцу людей, не обняв их, не ощутив напоследок тепло их любви – недостойно настоящего человека. Дурак ты, клоун. Такого счастья себя чуть не лишил…
     Не хотел слез родных? Но их не избежать. Ни за что. И глупо было надеяться на обратное.
     Спасибо тебе, дорогая Матрешечка… Спасибо, за это мгновение счастья. Для меня оно останется одним из самых дорогих из всей прожитой жизни.
     А теперь, тебе, действительно, пора, клоун… Пора…

Надежда  Иволга

ЗА КАМЕННОЙ СТЕНОЙ

     Этот камень похож на гору, на пологом склоне которой растет густой малинник. А вот тот - совсем как собака, что свернулась клубком и крепко заснула. Этот слева, самый белый, напоминает комок снега. Острый и черный – вылитый колпак колдуна. Есть еще камень-трон и камень-бочка, камень-блюдо и камень-яблоко, камень-лошадь и камень-змея. А самый замечательный, конечно, вот этот - маленький камушек-мышка, задача которого состоит в том, чтобы прятаться за своими собратьями и быть невидимым.
     Быть невидимым, неслышимым. Быть не… Уже вечер, вот-вот придет муж, надо выбираться из фантазий и быстренько готовить ужин. Марина закрывает свой миниатюрный Сад камней крышкой и осторожно задвигает коробку под шкаф, в самый дальний угол.
     Угол. Медвежий угол. Так назвала мама поселок, куда Марина уезжала семь лет назад, который теперь стал ее домом. Формально – домом, а по ощущениям – острогом, ссылкой, наказанием. Однако прочь жалобы и нытье! Разве люди не для того рождаются, чтобы переносить страдания? Разве не об этом предназначении толкует каждая вторая книжка? На диване предательски белел раскрытый томик стихов далекого Серебряного века. Бегом закрыть, на полку – и за дело.
     Дело не ждет, забот невпроворот каждый день: кухня, огород, скотина – все, как и положено в деревне. Поначалу пришлось туго, потом привыкла. А как построили свой дом и съехали от родителей мужа, и вовсе жаловаться грех. Свекровь, конечно, заходит каждый день, вздыхает, ворчит, потому что Марина плохая хозяйка. Плохая, никуда не годная, хоть и старается все делать правильно, по-деревенски. Очень старается. Даже внешне она теперь совсем не походит на себя прежнюю: раздалась, огрубела, оплыла. А ведь прошло всего семь лет.
     Семь лет – какой прекрасный возраст! Коротенькое белое платье, бант во всю голову, воздушный шар и… в зоопарк. А там – клумба! Тогда впервые Марина залюбовалась камнями. Они причудливо громоздились в центре цветника, казались заколдованным замком и были интереснее, чем медведи-мартышки-тюлени, взятые все вместе.
     Вместе с папой они потом собирали камни, где только можно, и хвастались друг перед другом находками. Как это было здорово! Папа, удивительный выдумщик, рассказывал о камнях чудесные истории. А еще он любил стихи, читал самозабвенно, иногда получалось очень весело: «За скалы цепляются юбки, от камешков рвется карман…» Считал Цветаеву совершенством. Потому-то Марина родилась Мариной, а не Наташей, Олей или Таней. Милый папа! Он даже изъяснялся на манер того времени, не позволяя себе новомодных словечек, тем более ругани. А здесь, в поселке, все ругались.
     Ругались грязно. Не со зла, но смачно, словно это доставляло наивысшее наслаждение. Сначала Марину шокировал местный диалект: она глупо моргала, краснела и старалась ускользнуть от разговоров, за что получила от свекрови прозвище Наша-Чуда-Юда. Потом попривыкла, перестала стесняться, но сама так выражаться не научилась.
     «Не доучилась, второй курс только… Куда торопишься с замужеством? Мариночка, одумайся!» - причитала мама. Но Марина была непреклонна. Что она нашла в этом Толике, случайно встреченном на дне рождения подруги? Много чего! Он был непохож на других – угловатый камушек в россыпи ровной гальки. Хотелось его пригладить, изменить, облагородить. Это ли не великая миссия, о которой говорили еще в школе? Он был по-своему ласковым, внимательным и влюбленным. Правда, входил в дверь первым, не умел подавать руки при выходе из транспорта, не дарил цветов. Зато как смел, силен и надежен: крепкие плечи, большие теплые ладони и честный взгляд! А учиться ведь можно и заочно. Хотя не получилось…
     Не получилось многое из задуманного. Толик не превратился в принца, не полюбил стихов, без конца подтрунивал над любовью жены к книгам. А еще он выбросил камни, привезенные Мариной из дома. Все вышло, как предсказывала мама. А папа тогда хмуро молчал, слушая рассказы Толика о деревне. Зачем папа молчал? Потом был поезд, долгие три дня. И с каждым часом, с каждым километром пути преображался молодой муж. Становился грубее, развязнее, требовательнее. Или это только казалось? Как бы там ни было, а получилось все наоборот, совсем не так, как думалось Марине. Толик оказался не камушком, требующим огранки, а жерновом, способным перемолоть «дурные» привычки неприспособленной к жизни супруги. Заставил забыть маникюр и прочие непристойности. Научил не бояться тяжелой физической работы. Превратил ее в домохозяйку, не отпустив на службу ни в контору, ни в школу, ни в магазин, потому что деньги там никакие, лишь один разврат. Марина попыталась объяснить, как она понимает слово «разврат», муж хохотнул и прибавил: «Будешь дома, хватит и тут работы». Дни покатились за днями, похожие и серые, как голыши на речном берегу. Но зато уж если случалось событие, то по яркости оно затмевало солнце.
     Солнце скрылось за тучей и, казалось, уже не выглянет больше, когда в избу влетела соседская девчонка, выкрикнув с порога: «Артисты приехали!» После расспросов выяснилось: в поселок ненароком заглянул областной театр драмы. Пьеса называлась «Прошлым летом в Чулимске». Толика уговаривать не пришлось – в клубе собралась вся деревня. Марина сидела в первом ряду, но всем сердцем была там, в маленьком сибирском городке, так похожем на их поселок. Муж, выйдя из клуба, сказал короткое: «Чушь!» - и добавил несколько колоритных эпитетов. Марина не слышала его. Увиденное на сцене не отпускало. Валентина, героиня пьесы, была настолько понятна и близка, а Пашка так сильно походил на Толика, что Марина долго не могла прийти в себя. Наконец вздрогнула от десятого, наверное, окрика мужа и расплакалась. Проревела полночи, а под утро решила…
     Решить-то она решила, но исполнить задуманное не смогла. Из трясины выбраться непросто, кто бывал в болоте - знает. А топи окружали поселок со всех сторон. До районного центра по ухабистой дороге можно было добраться только в сухую погоду летом да еще зимой. Не успела Марина обдумать хорошенько свое решение, зарядили осенние дожди. Затем случилось долгожданное чудо - она забеременела. Вздох облегчения пронесся по родне. Муж воскликнул: «Ну, теперь все, как у людей!» Свекровь помянула Бога и перестала звать невестку Чудой-Юдой. Только радоваться пришлось недолго. Завершилось все больницей, недельным молчанием мужа и еще более изощренными придирками мамаши. После этого события Марина вспомнила почти забытое увлечение камнями.
     Камнями самой причудливой формы уставила она палисадник. Надрывалась, но притаскивала их даже издалека. То у реки увидит, то в лесу, по пути с покоса, то с обочины дороги возьмет. Муж поначалу сильно ругался, вторил недовольству матери, потом отстал. А Марина полюбила сидеть в своем Саду, наблюдая, как перемещаются тени, как плющ, обнимающий камень, стекает на землю и образует резную оправу для другого валуна, как меняется цвет маленьких скал под упавшими каплями дождя. В это время Марина часто вспоминала прежнюю жизнь, дом, стихи. Потихоньку от мужа завела себе еще маленький Сад в коробке из-под печенья. Тут можно было камни передвигать и всякий раз читать их новые послания.
     Послания бывали разными. Часто – сказочными. В основном - грустными. Главным героем этих историй становился камешек-мышка. Нигде ему не было места, несмотря на то, что он совсем маленький и безобидный. То кубарем летел с камня-горы, и его кусала проснувшаяся собака. То по каменному блюду перекатывалось каменное яблоко и предсказывало такое, что страх превращал мышку в кучку пепла. Островерхая шляпа колдуна не давала спрятаться, а белый камень, похожий на снежный ком, втаптывал в песок. Марина вытащила погребенный в очередной раз камешек, спрятала в кармане фартука и, отправив коробку в дальний угол под шкаф, пошла на кухню – скоро должен вернуться муж.
     Муж. Это слово стало ненавистным. Больше года Марина пребывала в недоумении и надеялась, что все еще переменится, и неотесанный, но очень милый Толик начнет разделять ее взгляды, научится видеть красивое. Превращения не происходило, а дни плелись своей чередой, стирая в пыль надежду и добрые чувства к мужу. Неудавшаяся беременность еще отчетливее проявила негатив Марининого существования. Толик стал невыносимо чужим. Вдруг обнаружилось, что он несносно чавкает за столом, дурно пахнет и, вообще, состоит из сплошных недостатков. Жизнь превратилась в каменную безнадежность. Выжить помогло старое увлечение. Помогло, подтолкнуло, направило.
     Правило Сада камней гласит: чтобы образовался настоящий Сад, необходимо найти живой камень. Только тогда возможны изменения. Изменения к лучшему. Как раз сегодня Марина узнала, где находится такой камень. Потом надо будет суметь с ним договориться и привезти к дому...
     К дому подходил Толик в своей просаленной спецовке, кирзовых сапогах, хмурый и недовольный. Марина увидела мужа в окно и загремела тарелками. Он ни о чем не должен догадаться, иначе трудно будет уйти. Резиновый вечер тянулся, пружинил, телевизор гудел футболом. Марина смогла незаметно завершить свои приготовления и, сославшись на головную боль, юркнула в постель.
     Постель опутала душными снами и не желала отпускать Марину, даже когда в окне показалась бледная полоска рассветного неба. Нет, пора! Сапоги, телогрейка, платок. В старом ранце хлеб, молоко и картофель в мундире. Если повезет, то к вечеру удастся добраться до места.
     Места, красивее этого, нет на Земле. Утес темно-серого, почти синего цвета уходит прямиком в розовеющие облака. На уступах примостились березки. Выгнув свои белые тельца по прихоти неведомого садовника-эстета, потряхивают зелеными кудряшками. Подножие скалы обнимает прозрачная речка, выстланная по дну самоцветами… Неожиданно из прибрежных кустов выпорхнула черная птица. Марина перевела дыхание. Метров семь ее отделяло от цели. Раздевшись донага, женщина вошла в обжигающую воду и поплыла. Семь метров, семь взмахов, семь вздохов – щекой прикоснулась к шершавому теплому боку. Живой камень!..
     Живой камень надо поставить в центре Сада, тогда и все остальные валуны оживут, а там придет покой и умиротворение для всякого, кто ступит на священную землю. Договориться с камнем непросто. Только избранные знают как. Всех других он забирает себе в услужение. Этот камень похож на гору…
    

Алексей  Шолохов

Плохой отец

    Одиночество — самый верный признак старости.
     Амос Олкотт
    
     А вот одиночество — настоящее одиночество без всяких иллюзий — наступает перед безумием или самоубийством.
     Габриэль Гарсиа Маркес
    


    Стрелка часов перевалила за полночь.
     На пороге «Кабачка» появился старик. Сергей — бармен со стажем — прямо сказать, давно не встречал людей пожилого возраста в ночных заведениях.
     Пошатываясь, старик подошел к барной стойке. Вскарабкался на табурет и устремил свой мутный взгляд на Сергея.
     — Чего желаете? — улыбнулся Сергей, а подумал: «А не пошел бы ты домой, старый кусок дерьма». Он не любил стариков. Сергей не хотел признаться самому себе, что на самом деле он боится старости. Боится стать вот такой же развалиной, что сидит сейчас перед ним.
     Сергей хорошо знал: это пока старик молчит, а тяпнет рюмку, вторую, и начнется. В общем, выпьет на рубль, а мозги засрет на тысячу.
     — Сынок, у тебя есть дети?
     «Началось».
     — Нет, — ответил Сергей и налил рюмку «Гжелки».
     — И у меня теперь тоже нет. — Старик развел руками. Сергей подал мужчине рюмку. Тот махом влил ее в себя.
     — Ты не думай, деньги у меня есть. Я заплачу.
     — Тогда, может быть, что-нибудь экзотическое?
     — Нет, ты мне водочки подливай. Что мужику надо? Водки стопка да баба поласковей. С бабами у меня теперь, конечно, только платоническая любовь. — Старик издал какой-то звук, похожий на крик доисторической птицы. — Ты мне подливай так, чтобы смочить горло. Ты же все равно никуда не спешишь?
     «Ты попал прямо в точку, старый пердун. Куда мне спешить? А что я теряю? Все равно лучшей компании нет. Давай, грузи меня, старик. Ты нашел сегодня свободные уши».
     Старик выпил вторую предложенную ему рюмку.
     — Вот так все и бывает. Любишь их, души в них ни чаешь. А в ответ что? Да ни черта… Сплошные упреки и требования. Ты, сынок, не смотри на меня так. Да мы все – я имею в виду стариков – мы все говорим, что, мол, мы были другими. Ваше поколение никудышнее. Наши старики говорили так же и нам. А мы говорим вам. А вы… Да, да, сынок, и ты будешь говорить так же. И знаешь, что я раньше думал: «Куда уж там – были вы другими. Точно такими же вы были». Вот что я, сынок, в твоем возрасте думал. Годочки шли. Я моложе не становился. И мое восприятие окружающего мира кардинально менялось.
     «Во старый загнул! Восприятие окружающего… Тьфу ты! Такую хрень и на трезвую не выговоришь».
     — Были, конечно, и в наше время молодые люди, портящие жизнь окружающим. Но чем я становился старше… старее… да так будет вернее. Так вот чем я становился старее, тем больше понимал: отморозки теперь скорее закономерность, чем исключение из правил. Да-а, ни тебе уважения…
     — Ты был пионером, сынок? — как-то вдруг спросил старик.
     — …
     Не дождавшись ответа, он решил оставить пионерскую тему.
     — Было у меня два сына и одна дочка. Хе-хе-хе. Как в сказке. Только на этом сказка и заканчивается. А начинается, сынок, страшная быль. — Старик взял в руку пустую рюмку, посмотрел в нее и поставил на место. Сергей наполнил ее. В данный момент его беспокоило, как он будет выбивать деньги с этого старого козла за выпитое. Рюмку он налил, а вот отдавать ее посетителю не спешил.
     — Послушай, папаша, если у тебя нет денег, то лучше иди засирай мозги своей бабке.
     Старик добродушно улыбнулся, похоже, он даже и не обратил внимания на дерзкий тон парня. Он молча достал из заднего кармана брюк бумажник и положил его на лакированную стойку. Молодой наглец и не думал отдавать рюмку. Весь вид его говорил: «Ну и что ты мне тут тычешь своим кошельком. Я тебе сейчас три достану. Но ни в одном из них ни шиша». Старик открыл портмоне и достал из него пять купюр по тысяче. Бармен улыбнулся и поставил перед дорогим гостем не только стопку, но и полную бутылку «Гжелки». «Вот теперь я готов тебя слушать, дедушка».
     Старик выпил и, будто и не было никакой заминки, продолжил рассказ:
     — Санька родился первым. Мне было двадцать тогда. Я виноват, что все так вышло. — Мужчина улыбнулся. — Я имею в виду не то, что он родился. Хотя, конечно, и в этом я тоже виноват.
     Сергей подумал, что что-то пропустил в рассказе старика. Потому что ни черта не понял. Да и хрен с ним. Пускай лопочет.
     — Двадцать лет! Я тогда не очень понимал, зачем женился, а тут ребенок… Мне хотелось кричать вместе с ним по ночам. Мне хотелось орать благим матом, что я и сам еще ребенок. Со временем все наладилось. Он рос, я взрослел. Ему было года четыре, когда мы начали замечать за нашим малышом приступы агрессии и жестокости. Лет в семь Санька убил соседскую собаку. Он заколотил ее до смерти молотком. Это я виноват. — Мужчина замотал седой головой. Посмотрел на рюмку: она была уже налита. Выпил. У старика по щекам текли слезы.
     — Он сидел в колонии для несовершеннолетних, когда у нас родились Аленушка и Стасик. Саньке было шестнадцать. Надеяться на него нам не приходилось. Ну, я в смысле — в старости воды принести…
     Сколько он нам крови попортил… С рождением Аленушки и Стасика появилась надежда встретить старость спокойно.
     Они росли милыми, спокойными детьми. Будто сам Господь Бог, посмотрев на наши страдания с Санькой, решил облегчить нам жизнь. Они ходили в один класс. А как учились…
    
     Девочка и мальчик лет тринадцати выбежали из калитки, чуть не сбив мужчину. Мальчишка поправил сумку, соскочившую с плеча. Что-то было в его движениях. Он напомнил Саньке его самого в детстве. «Да это мой братишка! И… сестренка!? Красавица». Когда Саньку посадили, мать беременная была. Так им сейчас лет по пятнадцать. Они скрылись за углом «Булочной».
     Он пихнул калитку и ступил на бетонную дорожку. Все, как и раньше. Ничего не изменилось. Саша пошел по дорожке. Проходя мимо дома, он остановился у окна и заглянул на кухню. Мать сидела за столом и читала. Она стала совсем седой.
     — Здравствуй, мама. — Он остановился в дверях. За пятнадцать лет, проведенных в местах не столь отдаленных, он отвык от этих сопливых встреч и расставаний. Сашка старался деликатно отклониться от поцелуев матери.
     — Как я ждала тебя, сынок!
     Вечером вернулся отец. Они некоторое время стояли друг напротив друга. Будто присматриваясь. Никто из них не хотел подойти и обнять первым. Все-таки отцовское сердце не выдержало, и Илья подошел к блудному сыну.
     Сели за стол, выпили. Начался неспешный разговор о том, о сем. Мать не отходила от сына ни на шаг.
     — Тамара, поди, глянь, чем двойняшки заняты. Мы с сыном поговорим.
     Когда жена вышла, Илья продолжил:
     — Ну, сынок, чем заниматься собираешься?
     — Не знаю, батя. Поживем, увидим.
     — Ты, это, в институт, что ли, пошел бы. А то без профессии тяжело сейчас.
     — Вот они мои институты да университеты. — Сашка расстегнул рубашку и показал отцу разрисованную грудь. — Я думаю, мне на всю жизнь хватит.
     В кухню вошла Алена. Сашкин рот искривила ухмылка.
     — Ты смотри, какая у меня сестренка. Красавица. Пойди ко мне, Аленушка.
     Девчушка застенчиво улыбнулась и подошла к старшему брату.
     — Садись, посиди с братишкой. — Саня похлопал по своей коленке. Алена не сразу, но все-таки присела.
     Отец что-то говорил о пользе учебы, но Саша не слушал его. Он обнял сестренку за талию. Как от нее пахло! Первый и последний раз девушка у него была пятнадцать лет назад. Перед тем как он проломил башку этому придурку. Собственно говоря, именно из-за нее он и сделал это. Это была девушка того слабака. Два года на «малолетке», да и остальные тринадцать в ИТК женщин Сашке заменяли журналы с голыми сиськами и… тьфу. Вспоминать тошно.
     Сашка потянулся за стаканом и будто невзначай положил правую ладонь на грудь Алены. Она задрожала всем телом. Он почувствовал это, разгоряченный спиртным, повернулся к ней и шепнул что-то на ухо. У девочки щеки побагровели от стыда. Она подскочила и выбежала на улицу.
     — Куда ты, егоза? — ничего не понимая, спохватился отец. Не увидел тогда он и взгляда старшего сына, а то бы в раз сообразил, что произошло.
     — Да ну ее. Ты вот скажи мне, сынок, почему ты не спрашиваешь, как мы тут с матерью жили.
     — Батя, а что вам сделается? Вы что тут баланду лопаете или на вшивой шконке спите? Нет, батя, вы вон что трескаете — колбасы да сыры, да и спишь ты на двуспальной кровати в обнимку с бабой.
     — Ты кого это бабой называешь? Ты мать бабой называешь?
     — Ну а кто она? Не мужик же? Ладно, батя, не кипятись, да и меня не заводи.
     — Ты хотя бы там понял, что ты натворил? У тебя много времени было подумать обо всем этом.
     — А чего тут думать? Ну, убил и убил. Сделанного не воротишь. Я за это отсидел, даже больше чем надо.
     — Отсидел ты больше положенного только из-за своей глупости. Бегать меньше надо было. Но ты хотя бы задумывался, сколько судеб ты сломал одним махом…
     — Замолчи, отец!
     — …парнишка тот мог бы полюбить и иметь детей. Ты тоже…
     — Я сказал: замолчи!
     — …мать, я, родители того паренька. Все…
     — Заткнись, козел. — Парень вскочил и…
    
     — Он избил меня тогда. Очень сильно избил, — старик замолчал и посмотрел на рюмку. Взял ее дрожащей рукой и выпил.
     — Нет, я все равно любил его. Это же мой сын. Мой первенец. В общем, я всегда был на его стороне. По правде сказать, — старик, будто боясь, что его услышит еще кто-нибудь, кроме бармена, перешел на шепот, — тогда, ну когда он пристукнул этого мальчишку, я был полностью за своего парня. Таким паршивцам самое место в аду. И я думаю, если б не Санька его, то… он бы Саньку точно не пожалел. Хотя теперь и не знаю, что было бы лучше…
    
     Алена сидела за письменным столом и что-то писала. Она была настолько увлечена, что и не заметила, как в комнату вошли.
     Стас остановился у нее за спиной и руками закрыл ей глаза. Она вздрогнула и напряглась.
     — Угадай, кто?
     Девочка даже вздохнула, когда услышала голос Стасика.
     —У-уф. А я-то думала…
     — Что ты думала? Привидение? — мальчишка залился смехом.
     «Какой он еще маленький. Правду говорят, что мальчишки отстают в развитии».
     — Ален, пойдем в кино? «Универсальный солдат» с Ван Даммом. — Мальчишка посмотрел на сестру, зная, как она обожает этого актера.
     Восторженный визг чуть не оглушил паренька.
     — Новый фильм?
     — Да, и, говорят, он там так машется.
     Немного успокоившись, Алена сказала:
     — Ну, подожди, уже поздно, и нас родители никуда не пустят!
     — Я открою тебе один секрет, сестренка. У нас есть старший брат. А с ним нас хоть до утра отпустят.
     — Нет, я не пойду.
     — Чего вдруг?
     — Не пойду и все. — Алена развернулась и снова села за стол.
     — Ну, как знаешь.
     И уже от двери Стас спросил:
     — Так что мне передать Ван Дамму?
     — Я боюсь его, — не оборачиваясь, сказала девочка.
     — Кого? — не понял Стасик.
     — Стас, когда он на меня смотрит, меня в дрожь бросает.
     — Ты про Сашку что ли?
     — Ты знаешь, что он у меня спросил в тот день, когда он избил папу? — Алена повернулась к Стасу.
     — ?
     — Он меня спросил, хотела бы я увидеть голого мужчину…
     Уже когда братья сидели в темном зале кинотеатра «Юность», Стас думал о том, что сказала ему Алена. Он украдкой поглядывал на старшего брата.
     «Он не мог такое спросить. Кто угодно, только не он. А если даже и спросил, то он просто пошутил. Он же старший брат! Нет, я не боюсь его. Я восхищаюсь им. Он научит меня быть сильным. Он рассказывал, как там поступают со слабаками. Только сильные выживают в этом мире. Мой брат сильный, и я стану таким же, как он».
    
     — Вот этого я больше всего и боялся. Они вернулись поздно и оба пьяные. Пьяные! Понимаешь, ладно – Сашка. Но Стасу всего пятнадцать. Чего только он мне в тот вечер не наговорил. И что я слабак, и что, таких, как я, на зоне опускают. Сашкино влияние… Мать всю ночь прорыдала. И за что ей такое? — Старик налил себе и выпил. Сергей сидел и смотрел на худощавого седого мужчину.
     — Братья были всегда вместе. Аленка старалась избегать их. Мне и в голову тогда не могло прийти, что… такое у меня в доме…
    
     Он шел по дорожке к дому. Сашка неизвестно где пропадал целыми днями, но двойняшки наверняка уже дома.
     Проходя мимо окна в спальню дочери, он краем глаза увидел какое-то движение. Подошел ближе… Стон вырвался из горла. Илья бросился в дом. Когда он вбежал в комнату дочери, девочка сидела в углу закутанная в одеяло — она плакала. Над ней навис совершенно голый Саша.
     — …и если ты кому скажешь…
     — Что здесь происходит?
     — О, батя, ты что так рано?
     — Что…
     Девочка зарыдала.
     — Да вот учу младшую сестренку уму-разуму…
     Парень подошел к отцу.
     — Не суйся в это, старик.
     — Да я тебе… — Илья бросился на сына. Сильный удар отбросил его на пол к ногам дочери.
     Мужчина поднялся сначала на колено, а затем и во весь рост. Голова кружилась, из носа шла кровь. Он посмотрел на удаляющегося парня. И это его сын!? То, что он поднял руку на отца… Но вот Аленушку не надо было трогать.
     Отец пошел к себе. Взглянул на сейф. Ружье!? Нет, нет… Достал из-под кровати ящик с инструментами. После того как Сашка обнаружил пристрастие к молоткам, Илья держал ящик возле себя.
     Он достал молоток и направился к Саше. Парень сидел на кухне, даже не удосужившись надеть штаны. Илья подошел и встал напротив сына. Костяшки пальцев, сжимавших ручку молотка за спиной, побелели от напряжения.
     — Скажи мне, подонок, — дрожащим голосом проговорил отец, — неужели у тебя ничего святого не осталось? Она же твоя сестра! — И он не смог сдержать слез.
     — Брат сестру прижал к кресту… — Наглая ухмылка скривила рот парня.
     И все. Это была последняя капля.
     Удар. Несильный, как-то вскользь. Парень вскочил, выпучив глаза. Кровь заливала лицо. Еще один удар. Еще. Лицо Сашки превратилось в кровавое месиво.
    
     — Я его скинул в высохший колодец на задах огорода, — старик замолчал. Сергей принялся натирать стаканы.
     — Через месяц… моя девочка… Через месяц моя Аленушка повесилась. — Голос старика дрожал. Сергей даже подумал, что старик сейчас заплачет. Но нет, он налил еще водки и выпил.
     — Ты знаешь, сынок, я почувствовал тогда облегчение. Когда я увидел ее посиневшее лицо и вывалившийся язык, мне стало легко, будто груз с плеч. Она не смогла бы жить с этим. Да и я тоже не смог бы. Вот так вот, сынок. Плохой я отец. Плохой. Сашка сломал и ей жизнь. Лежа там, на дне колодца, изъеденный червями, он продолжал ломать людей, как спички. Тамару после смерти Аленушки будто подменили. Да и про Сашку, мне кажется, она догадалась. Она умерла через год с небольшим. Стас закончил школу, поехал поступать в город и не вернулся. За пятнадцать лет три письма, всего три. А тут как снег на голову…
    
     Старик задремал на лавке у дома. Стас подошел и тихо присел рядом.
     — Ну, здорово, батя.
     Илья открыл глаза и в изумлении уставился на парня. Старику на миг показалось, что это Сашка выбрался из колодца и теперь хочет отомстить. Тот же голос, то же лицо. Нет, он же мертв! Удивительное сходство.
     — Как ты тут? — Стас смотрел прямо перед собой, будто боясь взглянуть отцу в глаза.
     — А что мне сделается? Я же тут баланду не хлебаю…
     — Ну да, ну да…
     — А как это ты решился навестить старика?
     — Дело у меня к тебе. А точнее, предложение…
     — Выкладывай. — Илья сразу почувствовал что-то неладное.
     — А что, родного сына даже и в дом не пригласишь?
     — Пойдем, конечно! — спохватился старик.
    
     Они сели за стол, выпили.
     Стасик очень стал похож на Сашку. Старик украдкой поглядывал на сына и одновременно слушал его. Тот рассказал, что женат и у него сын. Санькой назвал. Ну, не счастье ли узнать, что у тебя внук, когда ему уже восемь лет?
     — Ну, я, батя, что приехал-то, — уже изрядно поднабравшись, сказал Стас. — Дом у тебя хороший. Я же в нем вырос, помнишь?
     — Ты не юли, говори чего надо.
     — Ты, бать, не злись. Жить-то тебе недолго осталось… Ну, в общем, написал бы ты дарственную…
     — Все правильно, сынок, жить мне малость осталось. Но дарственных писать я никаких не буду. Вот помру я, и тогда все это станет твоим. Наследник ты единственный…
     — Да ну, брось ты, старик. Мы не можем ждать до твоей смерти. Мы тебя определим в приличный пансионат, и доживай себе спокойно старость.
     Илья даже вначале и не поверил собственным ушам. Его хотят запереть в дом престарелых. Он помолчал, взвешивая все за и против, и тихо сказал:
     — Убирайся отсюда…
     — А если нет? То что? Ты меня так же, как Сашку, забьешь молотком и сбросишь в колодец?
     Он все видел. Но почему…
     — Я никому не рассказал тогда лишь из-за того, что…
     — … ты уже тогда соображал на лету…
     — Если угодно — да!
     — Пошел вон! — крикнул Илья.
     — Не кипятись. Я уйду, но ты можешь пожалеть. — Стас встал и пошел к двери. Уже на выходе, будто что-то вспомнил, он обернулся. Ему хотелось добить старика, и он знал его больное место.
     — А ты знаешь, тогда я ведь был первым. Санька держал ее, а я…
     Илья поднял на него полный боли взгляд. Губы старика тряслись, по щекам текли слезы.
     — Нет…
     — Да, батя, да! — Стас развернулся и вышел на улицу.
     — Нет, — говорил старик, когда шел в спальню.
     — Нет, — повторял он, когда брал ружье и выбегал на улицу.
     — Нет, — вырывалось из груди, когда он стрелял в сына.
     Стас уже дошел до калитки, когда услышал оглушительный выстрел. Он почувствовал сильный удар в спину, хотел повернуться, но его словно удерживала какая-то сила. Потом эта же сила придавила к земле. Он умер еще до того, как его лицо коснулось бетонной дорожки.
    
     Старик замолчал. Сергей понял, что все сказано. Даже больше.
     — Сынок, ты мне дай еще бутылочку. С собой. У меня тут незаконченное дело осталось.
     Старик встал, взял со стойки кошелек и бутылку. Сергей увидел, что старик не забрал деньги.
     — Эй, отец! Пять тысяч – немного больше, чем я собирался получить с тебя…
     Старик обернулся.
     — Мне они уже не понадобятся. К тому же у меня уже все есть. — И старик поднял руку с бутылкой. — Прощай, сынок.
     — Прощай, отец, — чуть слышно проговорил бармен.
    
     Сергей вышел из комнаты, в которой он проживал уже года два. Прошел к умывальнику, умылся и направился к кухне.
     Повара суетились. Сергей в шутку называл кухню маленький Самарканд. Основной рабочей силой были выходцы из бывших азиатских республик СССР.
     Что-то шкворчало на плите. Шеф-повар Заза очень громко наставлял нового работника. Заза вчера принял не то родственника, не то земляка. Сергей не лез в их дела. Земляки приходили, уходили, а вот Заза был незаменим.
     — Ну, ты и спишь, Сэрожа.
     — Да до шести утра просидел с мужиком одним.
     — Опять лапша…
     — Да нет, просто поговорили… — Зачем он так сказал? Наверное, было что-то в этом старике. Он Сереже напомнил отца. Его отца.
     Сергей вышел в зал. Девчонки сервировали столы. Клиентов не было. Он прошел и сел за служебный столик.
     — Сашенька, сделай кофе, пожалуйста, — крикнул он одной из официанток.
     Закурил. Старик не выходил из головы. Как он там? Хороший, видно, мужик.
     Сергей взял пульт и включил телевизор. Переключил на местные новости.
     — …соседи вызвали милицию… Судя по всему, это было самоубийство… Мужчина проживал в доме один…
     Сергей сразу понял, что речь идет о том самом старике. Вот о каком незаконченном деле он говорил! Камера показала дом. Хороший добротный дом. Родительский.
     По телевизору показывали соседей несчастного. Они отличались от покойного только тем, что были живы. На лицах отпечаток одиночества.
     Репортеры рассуждали еще какое-то время о том, что да как, но про еще один труп ни слова. Может старик отволок его к колодцу да отправил к старшему брату. Самое ему там место. Сергей удивлялся самому себе. Он не знал ни детей, ни старика. До вчерашнего вечера он даже и не догадывался о том, что они вообще существовали… Но он был полностью на стороне старика.
     А может, старик вообще никого не убивал? Просто одиночество доконало.
     Вдруг Сережа встал и направился к стойке. Достал телефон и набрал номер. Надо же: не забыл! На другом конце щелкнуло.
     — Алло. — Родной голос. Как давно он ее не слышал.
     — Алло, — повторила женщина.
     — Здравствуй, мама…
    
    
    

Татьяна  Стрельченко

Формула опавшей листвы

    - Ты что же, не можешь прочитать ее?
     - Не могу.
     - Неужто ослепла? Вот, на прожилках, очень четкая... Смотри, видишь?
     - Нет.
     - Врешь. Так не бывает. Все ее видят, все! Формула опавшей листвы элементарна, даже мой трехлетний брат легко прочитает ее, это проще простого! Слушай, а, может, ты близорукая? Вот же, формула, узорная... А?
     Девочка удрученно покачала головой: она действительно не видела формулу и очень этого стыдилась.
     В полупустом парке было прохладно и неожиданно тихо. Осенний ветер грел озябшие руки возле багряного боярышника, где-то далеко звучал тоскливый плач старых качелей, под ногами чуть слышно шелестело время.
     Поежившись, девочка осторожно присела на самый краешек скамейки.
     Скамейка была пыльной, усыпанной пожелтевшей листвой, а еще там сидела порядком рассерженная Эдна, которой мешали работать, но девочку это не смутило. Если честно, Эдну она просто не заметила (и дело было вовсе не в близорукости!).
     Возле скамейки стоял изящный темноволосый мальчик в черном пальто.
     Девочка видела только его.
     Эдна вздохнула. Ох, уж эти подростки! В кои-то веки она нашла время поработать над статьей, собраться с мыслями, просто помолчать – и вот тебе! Дети. Снова дети. Нет ей покоя!.. На чем она остановилась?
     «...без сомнения, цвет ауры изменился. Сложно представить, что еще совсем недавно оттенки свечения варьировались от зеленого до красного, от бледно-розового до оранжевого. В настоящий момент человеческая аура представлена всеми оттенками синего...»
     - Постой, если ты даже прочесть формулу не можешь, значит, ты не можешь ее и воссоздать? Получается, ты..., - синие глаза мальчика округлились, - ты... не сумеешь сконструировать даже такой вот обыкновенный кленовый лист?
     В руке мальчика дрожал только что созданный им желтый листок, щедро украшенный россыпью солнечных зайчиков. Мальчик был озадачен. Это был очень красивый стройный мальчик, который к тому же умел элегантно повязывать шерстяной шарф... совсем неудивительно, что девочка не замечала Эдну.
     - А зачем? Зачем тебе опавший лист?
     - Э-э... это важно. Странный вопрос! Как же еще мы сможем развивать свои способности и искать скрытые таланты? Я уже молчу об уникальном даре... – мальчик неожиданно осекся, - а все-таки ты врешь, новенькая! Во вторник, я помню, ты принесла на биологию фиалку, которую создала сама. Тебя хвалили, твой цветок был самым красивым в классе, лучше моего, хотя я применял собственную усложненную формулу... Лгунья!
     - Я не обманываю, я ее не создавала... Я ее посадила. Просто поставила листик в воду, дождалась, пока он пустит корешки, потом...
     - Ты обманула учителя? Глупая девчонка! Так ты никогда не разбудишь свой предначертанный дар. Какой латентный талант у тебя обнаружили?
     Девочка молчала, она не знала, что сказать. Продрогший ветер забрался в ее рукав и, кажется, наконец согрелся.
     - У меня... у меня не обнаружили скрытый талант, - прошептала она еле слышно.
     - Так не бывает, - упрямо повторил мальчик, впрочем, он уже немного устал спорить с новенькой, - общественно-полезный дар есть у всех. Даже у «блеклых». Ты, я так понимаю, как раз из этой касты? Скажем, мой друг Рэй... у него аура тоже светло-голубая – и ничего! Успешно модифицирует мысли, работает над расшифровкой единиц генетической информации... Очень успешный парень. Хотя в моей семье «блеклых» нет. Мы – индиговые в третьем поколении. Папа читает мысли без модификации, иногда даже заблокированные, мама занимается коррекцией снов, она психолог... дядя работает над созданием новых источников энергии... У каждого есть свой дар!
     - А у тебя? – выдохнула девочка, - какой талант у тебя?
     Осенний луч скользнул по румяному лицу мальчика, царапнул пластмассовую пуговицу пальто и, зацепившись за бахрому темно-синего вязаного шарфа, повис. Мальчик посмотрел на девчонку чуть высокомерно, он знал себе цену:
     - Меня водили к самому магистру. Он сказал, что у меня чрезвычайно глубокая тональность, мол, нужно заниматься философией...
    
     ... «светло-голубые тона ауры характерны для так называемой касты «блеклых». Индивиды, принадлежащие к этой касте, не способны создавать новые идеи, но они весьма успешно претворяют в жизнь концепции «насыщенных индиго». Разумеется, сфера деятельности последних чрезвычайно широка. Основная направленность – создание общественно-полезных теорий. Сегодня синий свет присутствует на всех уровнях. Это позволяет с уверенностью заявить: человечество перешагнуло порог новой эры, где балом правят не эмоции и чувства, а мысль. Разум победил.»...
    
     Дети отвлекали Эдну. Пальцы привычно нажимали клавиши, черные буковки ползли по светящемуся экрану, но Эдна невольно прислушивалась к разговору подростков. Стройный мальчик со всей страстностью прирожденного оратора вещал о предначертанном даре. Эдна молча согласилась с ним: мальчик был прав. У каждого есть полезный талант, даже у «блеклых». У нее, Эдны, талант уникальный – она видит ауры других людей. Пожалуй, еще семьдесят лет назад подобный дар вряд ли кого удивил бы! Говорят, в те времена каждый третий отчетливо видел свечение, исходящее от других людей, некоторые промышляли фотографиями, неплохо зарабатывали, а потом что-то сдвинулось, щелкнуло, изменилось – и вот результат: даже сверхчувствительные приборы врут, когда дело доходит до столь тонкой материи... Один из магистров высказался по этому поводу, что, дескать, эволюция – женщина мудрая, незачем каждому видеть чужую ауру, это избавит людей от деления на касты. Магистр ошибся. Для того, чтобы понять, каков цвет энергии, исходящей от человека, совсем не нужно ее видеть. Достаточно посмотреть, что этот человек умеет или, в крайнем случае, привести его к Эдне. Уж она-то точно знает!
     Ирония, однако, заключалась в том, что сама Эдна была из числа все тех же «блеклых». Ее собственный ореол был серо-голубым, цвета полинялого январского неба. Может, и к лучшему, что никто не мог его увидеть? А ведь это так просто. О, если бы знали занимающие очередь в ее кабинет, как это просто! Достаточно посмотреть на объект, внимательно изучить его, сконцентрироваться и...
     ...Перед Эдной стоял мальчик, изящный, элегантный, темноволосый (это она уже успела заметить)...
     ... красивый, серьезный, немного уставший...
     ... уверенный в себе, сильный, очень сильный...
     Эдна вздрогнула. Она увидела.
     Свечение, исходящее от мальчика, было исключительно ярким: ультрамариновая аура по краям сверкала фиолетовыми сполохами. Ослепительно. Невероятно!
     Не зря магистр посоветовал мальчику заняться философией. Из таких получаются великие вожди, пророки и мессии...
     Эдна испугалась собственных мыслей и тут же заблокировала их. А вдруг мальчишка услышит? Но он не слышал. Он был погружен в беседу с невзрачной девочкой.
     - Ну, я могу видеть будущее на два года вперед, прошлые жизни определяю, неплохо читаю мысли...
     - Без словаря? – съязвила девочка.
     - Что? Не веришь? Вот сейчас возьму и прочитаю твои!
     Мальчик зажмурился, стараясь сосредоточиться. От напряжения он даже уронил кленовый лист, который бесшумно приземлился на замшевый сапожок девочки.
     - Не могу! Все какое-то пурпурное... Ты что, блокировала?
     Девочка не ответила, наклонилась, чтоб поднять желтый листок, созданный мальчиком.
     - Блокировала, новенькая? – раздраженно переспросил мальчик.
     - Я не умею блокировать.
     - Дура! Любой «блеклый» умеет.
     И снова Эдна молчаливо согласилась, действительно, это умеет каждый. «Странная девочка», - подумала Эдна, -«наверное, ее аура совсем серая...»
     ...Девочка была очень худенькой и неприметной. У нее было бледное лицо и неопределенного цвета волосы...
     ...покрасневшие от холода руки, огромные серые глаза, прозрачная улыбка...
     ...растерянность, робость, слабый свет, свет... вспышка!..
     Эдна не поверила собственным глазам.
     Эдна видела – и не верила, впервые за свою жизнь не верила себе!
     Н-не может быть!
     И все-таки – может.
     Аура, яркая, сверкающая аура цвета... фуксии.
     Аура, отливающая пурпуром, была присуща людям девятнадцатого века, но совершенно исчезла еще в конце двадцатого.
     Атавизм энергетического поля.
     Откуда?
    
     Солнечный клубок незаметно сматывал желтые нити лучей. Качели затихли. Фиолетовые сумерки плавали в холодных водах городского пруда... Самое время идти домой, пить чай, завернувшись в клетчатый плед, завершать статью, но дети не торопились уходить, и Эдна не смела покинуть скамейку.
     - Единственное, что я действительно умею, - пробормотала девочка, - это мечтать. Глупо, да? Но зато мечтать я умею отлично, честное слово! Вот ты о чем мечтаешь?
     Мальчик пожал плечами:
     - Да о чем угодно! Хочу открыть код бессмертия или хотя б вечной молодости, хорошо бы вычислить законы других галактик, разработать собственную схему искусственного интеллекта!.. И это только самые ближайшие планы. А ты?
     - У меня, - девочка лукаво улыбнулась, - мечты дурацкие, бесполезные. Скажем, я часто мечтаю научиться танцевать. Да-да, не смейся! Я представляю, как танцую на диком лугу, поросшему медовыми травами, ромашки щекочут босые ступни, а полдень пахнет перечной мятой...
     - Перечная мята на диких лугах не растет. Это культивированное растение.
     - Правда? Все равно! Это ведь дурацкие мечты, в них все может быть. У меня есть мечты еще бестолковее... Я вижу себя Бесполезной Волшебницей. Я сижу на стеклянном ободке месяца... красивая такая, вся в лунной пыльце... сижу, свесив ножки, орехи ем...
     - Орехи?
     - Орехи! Не перебивай! Итак, ем орехи, бросаю вниз серебряную скорлупу, а кто-то... ну... скажем, ты, - девочка опустила глаза, - смотрит на ночное небо, на осколок новенькой луны, видит, как падают звезды (это, конечно, моя скорлупа летит!), желание загадывает... Я его потом исполню, только, конечно, если оно бесполезное.
     - Действительно, бестолковые мечты, - согласился мальчик и быстро добавил, - а о чем еще мечтаешь?
     Зажегся фонарь, расплескав вокруг скамейки лужицы тусклого света. В глазах мальчика Эдна увидела что-то странное, неожиданное и не совсем понятное.
     - Еще мечтаю этим летом оседлать ветер! Знаешь, я вижу отчетливо – пенистое море, лазоревое небо, я мчусь вперед, обхватив шею ветра обеими руками, мой шелковый малиновый шарф похож на воздушного змея! Здорово, да?
     - Здорово! – согласился мальчик, - это все ты сама придумала, новенькая?
     - Ну... Не совсем. О Бесполезной Волшебнице мне рассказала мама. Она говорила, что тот, чье желание Бесполезная Волшебница исполнит, полюбит ее и никогда не сможет ее забыть!
     - Значит, поэтому ты хочешь, чтоб именно я смотрел на твои серебряные скорлупки? – заливисто рассмеялся мальчик, но, ей-богу, это был очень довольный смех!
     - Нет! – девочка покраснела, закрыв лицо руками, - я не об этом...
     Эдна улыбнулась. А все-таки забавные они, эти дети...
     - Послушай, новенькая... А хочешь, я загляну в твое будущее? Я же на два года вперед вижу. Спорим, этим летом ты не оседлаешь ветер?
     - Ты выиграешь, - вздохнула девочка, - а на что спорим?
     - На желание... бесполезное! Идет?
     - Идет! – девочка тоже засмеялась, и в ямочку на ее щеке упала золотая клякса от фонаря.
     - Давай свою руку!
     Девочка послушно протянула обветренную ладошку. Индиговый мальчик закрыл глаза, не переставая улыбаться, кажется, он в самом деле видел будущее лето... Какое-то время они просто молчали. Вдруг он побледнел. Открыл глаза, боясь что-то сказать.
     - Ну же, говори! Кто победил?
     «Говори!» - хотелось воскликнуть Эдне.
     - Ты, - хрипло прошептал мальчик, - ты победила... Слушай, новенькая, не нужно тебе ехать к морю этим летом! Веришь мне! Не нужно.
     - Почему? И как я могла победить?
     Он долго не знал, что сказать. Впервые Эдна видела мальчика с такой сильной аурой в таком сильном замешательстве.
     - Я видел картинки будущего. Побережье... Старый дом с голубой черепичной крышей...
     - У нас есть такой! – радостно перебила его новенькая, но мальчик не был рад. Отнюдь.
     - Я видел твоего папу... Он подарил тебе гнедого коня по кличке Ветер. Я видел, как ты скачешь по пустынному пляжу...
     - Ах, какой чудной сюрприз! Зачем же ты его разрушил?..
     ...а потом ты упала с лошади. Упала, понимаешь?! Я видел белую палату. Врач сказал, что ты никогда не сможешь ходить. Ты не сможешь танцевать на ромашковом лугу, глупая! Не нужно ехать к морю!
     Кажется, он сорвался на крик.
     Эдне было очень холодно, она хотела уйти из осеннего парка поскорее, но не могла даже пошевелиться.
     - Знаешь, почему я попросила учителя, чтобы меня по конструированию подтянул именно ты? – спросила девочка невпопад.
     - Потому, что я – самый успешный в классе? – невесело усмехнулся мальчик.
     - Вовсе нет. Помнишь, на занятии все конструировали карты памяти, электронные платы, кофеварки, мини-модель города будущего, килограммовые плитки шоколада, наконец! А ты создал вот это, - она помахала перед носом мальчика желтым листом клена, - почему именно это?
     - Формула опавшей листвы элементарна, я не хотел напрягаться...
     - Неправда! Сконструировать шоколад гораздо легче, его к тому же потом можно съесть, а ты (такой талантливый и успешный!) создал абсолютно бесполезный кленовый лист. И я опять тебя спрашиваю, почему?
     - Я... я не знаю. Просто захотелось, он такой... красивый.
     - Значит, я не ошиблась, - удовлетворенно улыбнулась девочка и свечение вокруг нее колыхнулось мягкой пурпурной волной.
     - Ты поедешь на побережье, новенькая? Все равно поедешь?
     - Поеду. Не бойся, со мной ничего не случится! Я ведь не умею читать будущее... Слепые люди часто избегают опасности именно потому, что ее не видят. Кстати, ты должен мне одно бесполезное желание!
     Индиговый мальчик, подавленный и слишком серьезный, не спорил.
     - Закрой глаза и посчитай до двадцати. Только не подсматривай! Вот так...
     Она подошла к нему легко и бесшумно.
     Где-то ухнула сова. Ветер дохнул в лицо, оставляя на губах горьковатый привкус октября.
     Став на цыпочки, девочка с аурой цвета фуксии несмело поцеловала красивого темноволосого мальчика.
     Когда он открыл глаза, ее уже не было.
     В его руке беспомощно ежился чуть надорванный кленовый лист.
     Мальчик долго смотрел на небо, пытаясь, должно быть, разглядеть стеклянный серп новолуния, но ночь была безлунной, безликой и совершенно бесполезной.
     В какой-то момент Эдна вновь увидела его великолепную, ослепительную ауру, ультрамариновую, с фиолетовой каймой... мощную ауру пророка, вождя или мессии.
     Впрочем, что-то изменилось, что именно, Эдна поняла не сразу, а когда поняла, совсем не удивилась.
    
     На темно-синем ореоле мальчика появилось новое маленькое светящееся пятно...
     Цвета фуксии.
    

Алексей  Сорокин

В прятки с чародеем

     Подвешенный у двери колокольчик шелохнулся, тронутый неосязаемым порывом ветра, и одиночно звякнул.
     Сидящий за столом мужчина вздрогнул и резко обернулся. Зажатое в его пальцах перо нервно дернулось, оставляя на странице древнего фолианта большую чернильную кляксу.
     Вспыхнули сотни расставленных по всему залу свечей. Окутывающая стены густая мгла отступила, затаившись под комодом. Крохотные создания, порождения магии, с писком метнулись следом, прячась от чужого взгляда. На стенах заплясали тени незримых существ.
     Маг встал. Несмотря на молодость, голова его была седа, а некогда рыжие веснушки выцвели, превратившись в бледные пятнышки. Пепельно-серое лицо, напоминающее глиняную маску, казалось мертвым, и лишь голубые глаза сохраняли признаки жизни. Потуже затянув пояс камлотового халата, чародей двинулся к дверям.
     Колокольчик продолжал звенеть. Звук нарастал, становясь все громче и громче. От высокого трезвона колдуну заложило уши, и он, поморщившись, оборвал тонкую нить. Молчавший двести лет колокольчик упал к его ногам и стих.
     В раздумьях, постояв у двери, маг щелкнул пальцами. Все вновь окунулось во мрак, и только лампа на столе продолжала гореть ровным пламенем, освещая книгу, бусы, и ряд стеклянных колб с различными колдовскими ингредиентами.
     Многочисленные волшебные создания беспорядочно заносились по залу, сталкиваясь друг с другом и налетая на чародея. Не наделенные зрением, не ощущающие боли, не нуждающиеся в пище, они чувствовали лишь свет и тьму.
     Отмахиваясь, мужчина опустился на скрипнувший табурет и взял перо. Новое заклинание было почти готово.
    
     Близился рассвет. Сумрак начал отступать, и на землю опустился предутренний туман.
     Недалеко от жилища седоволосого чародея, возле скрытого в чащи леса болота, тумана скопилось особенно много. Он был настолько плотным и вязким, что напоминал манную кашу.
     Очертания какого-то большого существа мелькнули в непроницаемой пелене и исчезли. В тот же миг туман сдвинулся с места и потек против ветра, огибая деревья и расстилаясь по траве. Миновав последнюю опушку, он выполз в поле и заструился, побежал в сторону полускрытой в мареве городской башни.
     Запертые ворота не стали для него преградой. Просачиваясь в щели, туман пробирался в город. Дремлющие на посту привратники даже не заметили, как мимо них проплыло что-то огромное.
     Туман растекался по улицам. Ища кого-то, проникая в харчевни, сараи, хижины, склады, он побывал везде, где только мог затаиться нужный ему человек.
     Поиск закончился у небольшого бревенчатого дома в два окна. Собранные в его недрах магические потоки пробивались даже сквозь стены, и, оторванные от источника, сразу гибли, растворяясь в воздухе.
     За дверью начал звенеть колокольчик. Сначала тихо, затем, переходя в неистовую симфонию, все звонче и звонче. Внезапно звук оборвался.
     Воспользовавшись замочной скважиной, туман стал заползать в дом.
     Внутри жилище чародея оказалось больше, чем выглядело снаружи. Наполнившая его магия, зачастую неподвластная колдуну, вывернула помещение наизнанку, и место комнаты занял обширный зал с мраморным полом и белоснежными стенами. Из мебели здесь присутствовали лишь старинный комод, три или четыре стула да покосившийся стол. За ним спиной к двери сидел хозяин дома. Перо в его руке живо бегало по бумаге.
    
     Седовласый маг знал, что скоро к нему явится гость. Он понял это гораздо раньше, чем "проснулся" колокольчик-"сторож".
     Поиски слишком затянулись. Бессмертный, он прятался двести лет, и рано или поздно его должны были найти. Жаль, что последнее заклинание он так и не успеет довести до ума…
     Отовсюду повеяло холодом. Липкий морозный туман окутал ступни, поднимаясь все выше и выше, а сердце замерло в ожидании. Затем затылок колдуна обдало жаром.
     – Радхар!
     Маг полуобернулся, быстро дописывая последнюю строку. И лишь поставив точку, он, наконец, взглянул на визитера.
     Около двери в свете зажженных огненным дыханием свечей стоял туманный дракон. Светло-синего цвета, полупрозрачный, с крепкой чешуей, огромными крыльями и мощными челюстями, способными легко разорвать человека, он выглядел устрашающе.
     Радхар поднялся с табурета и подошел к дракону почти вплотную.
     – Все-таки нашел меня?
     – Да. Двести лет поисков. И вот мы снова встретились.
     – Долго же ты возился.
     Дракон промолчал.
     – Может, по чашечке чая? – предложил чародей. – Еще могу угостить отваром зверобоя или сушеной малиной.
     – Издеваешься? Я здесь не для этого!
     – Зря, зря... Ну, хорошо, раз не желаешь со мной посидеть, то давай не тяни. Закончим побыстрее.
     – Полностью с тобой согласен!
     Туманный дракон поднял когтистую лапу и опустил ее на плечо Радхара:
     – Теперь ты водишь!

Капинос  Светлана

Ангел роз

    Финну – Поэту и Человеку, без которого творение сие было бы немыслимо

    История эта началась в Голландии. На ферме старика Ганса, который выращивал розы. Ганс был единственным цветоводом, за всю жизнь не потерявшим ни единого цветка. Розы его выглядели великолепно: одна к одной, крупные, гладкие, с прочными лепестками и листьями, точно не выращенные в оранжерее, а выпущенные на фабрике по производству искусственных цветов!
     Соседи завидовали Гансу и во всём старались ему подражать. Так, например, в один год Ганс засадил розовыми кустами всю территорию, в ущерб даже знаменитым голландским тюльпанам, которые зацветали очень рано и всегда отлично продавались. Другие цветоводы крутили пальцами у висков: вот, мол, дурак-то! Что он будет со всеми этими розами делать? Кому продавать? Таким количеством можно завалить пол-Европы!
     Но случился в тот год тюльпанный неурожай: налетела с овощных теплиц мельчайшая, словно пыль, мошкара и попортила все соцветия. Тогда торговые компании, скупив уцелевшие тюльпаны, спешно кинулись приобретать розы. Ганс невиданно разбогател! Его соседи, точно сговорившись, на следующий год утыкали розовыми кустами всё пространство, но спрос на цветы оказался невелик, и розы распродавались за бесценок.
     Среди цветоводов поползли упорные слухи о возможной связи Ганса с дьяволом, и если бы бедолага жил в средние века, то не миновать бы ему знакомства с инквизицией.
     Каждое лето к Гансу приезжали из Амстердама внуки – Грета и Андерс. Грета была старше брата на год и слыла мечтательницей, Андерс же напротив – любил шумные игры и драки, занимался борьбой и доставлял сестре немало хлопот. Она опекала брата, как могла, но когда Андерсу минуло десять лет, он сам стал за неё заступаться.
     У старого Ганса существовало незыблемое правило: чтобы с наступлением темноты все в доме укладывались спать, и как ни тяжело детям было с этим смириться (после Амстердама-то с его ночной жизнью, спутниковым телевиденьем да Интернетом), старик оставался непоколебимым.
     Ночи стояли жаркие да душистые из-за розовых ароматов, коконом обволакивающих ферму. Детям стелили на крытой веранде, освещаемой лишь тусклыми дворовыми фонарями да ровной жемчужиной-Луной. Ганс как обычно спустился с мансарды, чтобы пожелать внукам доброй ночи. Он заботливо поправил лёгкие одеяла и, пробормотав под нос только ему одному понятную молитву, собрался уходить, как вдруг Грета попросила:
     – Дедушка, расскажи про Ангела роз.
     Старик хмыкнул в седые усы.
     – Ты не забыла?
     – Как можно! – девочка тотчас уселась в кровати. – Раньше ты часто рассказывал об Ангеле роз, когда Андерс был маленьким, и всегда он под эту сказку засыпал.
     – Какой ещё Ангел роз? – удивился мальчик. – Почему я не помню?
     – Ты спал, – терпеливо повторила сестра. – А правда, что Ангел роз помогает тебе, дедушка, выращивать лучшие в мире цветы?
     – Глупости, – снова хмыкнул старик.
     – Как это «глупости»! – возмутился Андерс. – Все говорят о том, что ты всегда садишь столько кустов, сколько можешь продать и поэтому не терпишь убытков!
     – Просто я не тороплюсь, – помедлив, признался дед, – и прежде чем принять важное решение ровно три дня размышляю в уединении. Вот тогда-то ко мне и приходит понимание, сколько розовых кустов посадить. Это называется «интуицией»!.. Ангел роз здесь ни при чём.
     – Но как же! – девочка заволновалась. – Я ведь помню… Ангел роз – он ухаживает за каждым цветком, у него ясные зелёные глаза и снежно-белая кожа. Одежда его соткана из разноцветных розовых лепестков, а волосы… покрыты чудной росой, умывшись которой человек становится невероятно красивым!
     Ганс изумлённо уставился на внучку.
     – Ты это помнишь? Да как же! Тебе ведь было…
     – Ах, помню, дедушка! – смеясь, воскликнула девочка и указала на Андерса: – Смотри, а он снова спит!
     Ганс отогнул край одеяла и присел на краешек кровати внука. Казалось, старик глубоко задумался.
     Девочка затаила дыхание, боясь, что он передумает с ней разговаривать, но, вздохнув, дед произнёс:
     – Ангел роз действительно наблюдает за моими розами, чтобы они вырастали здоровыми, но не потому, что я какой-то особенный цветовод, а просто в моём саду он выращивает Неувядающие Розы.
     Глаза Греты расширились.
     – Неувядающая Роза! Разве такое бывает, дедушка?
     Ганс промолчал.
     – Ты меня не разыгрываешь? Ведь я уже большая!
     – Неувядающую Розу невозможно отличить от остальных роз, – негромко заговорил старик. – Единственный её признак – совершенство. Она абсолютно здорова: стебель ровный и гладкий, тёмно-зелёный, шипы твёрдые и острые, но они не причинят боли тому человеку, для которого Ангел роз вырастил розу. Остальные же люди хоть и будут укалываться о шипы, но у них не останется ран – они сразу зарастут, а вот злые люди с очень плохими сердцами не смогут даже взять розу. Ну а совсем скверные и испорченные, руки которых залиты людскими слезами и кровью, не смогут увидеть розу, так как глаза у них закрыты на истинную красоту!.. Ангел роз особенным ножом срезает Неувядающую Розу в момент, когда она уже не бутон, но ещё и не вполне раскрывшийся цветок. Рост её останавливается, однако увядание не наступает, так как роза невидимыми корнями по-прежнему произрастает из вечности. Это только с виду она находится на земле…
     – Как же такое может быть, дедушка? – не выдержав, воскликнула девочка.
     Старик сощурился.
     – А ты вспомни расцветший жезл Аарона.
     – Да, – выдохнула Грета, – это убедительно… Но для какого человека выращивает Ангел роз Неувядающую Розу?
     – Никому неизвестно. Одно несомненно: этот человек её достоин.
     – А сам ты видел Неувядающую Розу?
     Ганс покачал головой.
     – Я очень надеялся, что когда-нибудь её получу, но Ангел роз сказал, что довольно с меня того, что через возрастание Неувядающей Розы в моей оранжерее благословляются остальные растения.
     – Значит, ты недостоин, дедушка, – тихо произнесла девочка, и старик кивнул.
     – Укладывайся спать, уже поздно, – Ганс, кряхтя, поднялся и направился к выходу.
     – Я всё равно люблю тебя, – в след ему сказала Грета, – и ты для меня самый достойный дедушка на свете!
     – Спасибо, Грет, – полуобернулся старик, – и ты у меня особенная девочка, только не рассказывай никому про Неувядающую Розу… Люди бывают очень злы и непременно захотят ею обладать, для этого они могут уничтожить все розы… чтобы отыскать Неувядающую… Ангел роз тогда покинет это место, и разорение постигнет всех нас.
     – Я понимаю, дедушка, – поспешно заверила внучка, – и клянусь, что лучше мне умереть, чем погубить Неувядающую Розу и того человека, которому она достанется!
     – Вот и хорошо, – старик улыбнулся. – Доброй ночи!
    
     Когда шаги Ганса стихли, Грета снова уселась в кровати. Стояла такая тишина, что молчали даже далёкие лягушки, сверчки и ночные птицы. Грета глубоко вдохнула цветочный аромат.
     – Как бы я хотела хоть одним глазком посмотреть на Неувядающую Розу! – вслух пожелала девочка и подивилась необычно прозвучавшему в полной тишине голосу.
     – Ангел роз, – шепотом позвала она и примолкла.
     – Ты меня слышишь? – в ответ не раздалось ни шороха.
     – Ах, Ангел роз, я знаю, что ты есть, и, пожалуйста, – девочка переместилась на колени, – пускай Неувядающая Роза достанется тому человеку, который её достоин!
     Она склонила голову набок, к чему-то прислушиваясь. Затем довольно улыбнулась и забралась под одеяло.
     – Спасибо тебе, Ангел роз! – прошептала уже засыпая…
     Над Гретой склонилась огромная с серебристыми волосами фигура. Воздух настолько заполнился ароматами, что его можно было пощупать, и после этого на пальцах остались бы маслянистые следы, как от сочных розовых лепестков. Фигура потрясла волосами, и на спящую девочку хлынул поток тёплой росы. Касаясь лица и тела Греты, роса тут же исчезала…
     А девочке в это время снилось, как в далёкой России под проливным дождём бредёт одинокий поэт. Одежда на нём вымокла настолько, что можно было уже никуда не торопиться. Поэт шёл по тротуару, не обращая внимания на спешащих и ещё полусухих под плащами и зонтами прохожих… Он слушал дождь и, возможно, в голове у него начинали собираться стихи…
     Возле «Цветов» остановился микроавтобус, из которого выскочила дама – хозяйка магазина. Отодвинув боковую дверцу, дама сгребла в охапку цветы – голландские розы, недавно доставленные в Россию самолётом. Внезапно налетел порыв ветра с мокрой бумагой и скукоженными пластиковыми бутылками и сбил женщину с ног. На подмогу выскочили продавцы и спешно кинулись подбирать розы. Но хулиганистый ветер не угомонился, а, подхватив один цветок, бережно перенёс его через дорогу на другой тротуар. Молоденькая продавщица с отвагой бросилась вдогонку, но проезжающая машина с головы до ног окатила её водяным веером.
     – Да Бог с ней, с этой розой! – закричала хозяйка. – Сейчас же ступай в магазин, а то простудишься!
    
     … на тротуаре под дождём лежала красная роза. Вид её был совершенен. Без единого недостатка или червоточинки, листья и лепестки – словно выточенные искусным Мастером. Потемневший от воды тротуар казался блестящим мрамором, а дождевая пыль (к этому времени ливень перешёл в морось) обильно покрывала цветок, отчего он подернулся прозрачным серебром…
     Поэт остановился… Редкие прохожие на мгновение замирали перед цветком и на губах у них появлялась непроизвольная улыбка, как будто возвращавшая их в полузабытое детство, затем они осторожно обходили розу, не решаясь через неё переступить, и устремлялись дальше. А некоторые шагали, даже не замечая свершенной красоты, словно глаза их были закрыты…
     – Ну, здравствуйте, Роза, – без тени улыбки произнёс поэт. – Вот мы с Вами и встретились… Не кажется ли Вам, дорогая Роза, что мы ужасно похожи?.. Давайте жить вместе, а?
    
     Прошли годы. Поэт из сна девочки стал известным, ведь Неувядающая Роза приносит славу и богатство тому, кто этого достоин. Грета же стала невиданной красавицей, достигнув возраста, когда девушка уже не ребёнок, но ещё не женщина и напоминает розовый бутон. Они встретились – поэт и девушка, и неважно где – в Голландии или России. В руках поэта краснела Неувядающая Роза.
     – Точно такие цветы выращивает мой дедушка! – воскликнула красавица.
     – Тогда она Ваша, – поэт протянул ей розу.
     – Но Вы заплатили за неё деньги, – смутилась девушка.
     – Я нашёл её на тротуаре под дождём, – признался поэт. – С тех пор она ничуть не изменилась… Самое лучшее в этом мире не имеет цены, Вы не находите?
     Неувядающая Роза наделила поэта необыкновенной мудростью.
     Девушка взяла у него цветок.
     – Вы только что забрали моё сердце, – заметил поэт.
     – Знаю, – ответила красавица. – Я видела во сне, как Вы разговаривали с Неувядающей Розой… – девушка склонила голову набок. – «Вот мы с Вами и встретились. Давайте жить вместе, а?»
    

Михаил  Нейман

Визит к гадалке

    Мне опять приснились руки, всё те же руки с тонкими и нервными пальцами, мнущие какую-то замусоленную тряпку. Чистые вначале, они тискают заляпанный кусок материи, и становятся все грязнее и грязнее. А по мере того как темные пятна на тряпке и на коже наливаются пугающим алым цветом, приходит понимание того, что руки в крови.
    
     Я проснулся с дрожью в груди и пересохшим ртом. Как и в прошлые кошмарные пробуждения, первым делом осмотрел свои ладони и пальцы, и, конечно, не нашел на них крови, да и в очередной раз убедился, что во сне видел не их. Но, тем не менее, я был уверен, что очень и очень хорошо знаю и приснившиеся мне руки, и манеру вытирать ладони тряпкой.
    
     Уже в который раз я недоумеваю, почему этот сон так пугает меня. Нет, это не вид крови, потому что никогда не боялся ее, да и сами руки скорее привлекают меня, чем вызывают страх. Неужели все дело в том, что я боюсь узнать в этом нерегулярно повторяющемся сне нечто забытое, пугающее, но стертое из моей памяти давним неудачным падением? Ведь несмотря на некоторую затуманенность моего далекого прошлого, меня не оставляет твердая уверенность в наличии очень тесной связи между этими руками и мною.
    
     И, старательно забывая свой ночной ужас, наяву я продолжал искать причину моей мучительной зависимости от этих рук. Я настойчиво углублялся в свои неподатливые воспоминания. Отчетливо видел ближайшее прошлое, все хуже различая детали по мере погружения, и на какой-то глубине память выталкивала меня обратно, никак не желая моего вторжения. Но я был настойчив и упрям. И от года к году достигал все большего.
    
     Эти погружения в прошлое отнимали у меня много сил. Как душевных, так и физических, и поэтому я не часто мог принудить себя к такому нырку. Чаще всего это происходило после того, как в моем сне тонкие и нервные пальцы мяли грязную тряпку. Тогда я полдня ходил сам не свой, а к вечеру обычно предпринимал очередную попытку проникновения в собственное прошлое.
    
     Я немало преуспел в этом трудном деле. Многое вспомнил, даже припомнил некоторых из тех людей, кого когда-то обидел неузнаванием. Донырнул до старших классов школы, но погрузиться глубже пока не получалось. Глубины моей памяти, ее тяжелый придонный слой пока еще выталкивали меня.
    
     Но все-таки я был очень недоволен леностью своего мозга, так медленно пробирающегося к интересующим меня воспоминаниям, однако совершенно не представлял себе, как можно его подстегнуть. Как-то раз даже мелькнула неуверенная мысль о гипнозе, но не вызвала энтузиазма, не исчезнув совсем, а затаившись на время в укромном уголке.
    
     И, возможно, именно по этой причине не вызвала моего отторжения реклама какой-то целительницы, размещенная в случайно увиденной газетенке. А может быть, все дело в том, что я сначала увидел адрес, и обратил внимание, что это рядом с моим офисом. И уж потом я прочитал цветистую рекламную белиберду. Эта дама была и целительница, и жрица храма всезнания, и реципиент сверхчувственного восприятия, и что-то еще. Всегда относился к подобному бреду весьма скептически, но тут почему-то запомнил адрес. И однажды, после очередного мучительного пробуждения, стыдясь самого себя и осторожно оглянувшись по сторонам, зашел в подъезд, местонахождение которого так хорошо запомнил.
    
     Ухоженная, чистая лестница вела к двери, на которой красовалась скромная табличка "Целительница, предсказательница будущего, знаток карт Таро госпожа Марго".
    
     Я потоптался перед дверью, набираясь храбрости, а потом решительно протянул руку к звонку.
    
     Нажатая кнопка отозвалась мелодичным перезвоном где-то в глубине квартиры. В приоткрывшуюся дверь выглянули безрадостные глаза на утомленном лице.
    
     -Мне нужно поговорить с Целительницей.
    
     Я постарался произнести эту фразу так, чтобы последнее слово прозвучало крайне уважительно.
    
     -Пожалуйста, - звучным голосом ответила мне дама. - На ваше счастье, у меня есть свободные полчаса. Следуйте за мной, - торжественно сказала она. - Извините, моя прислуга сегодня в отпуске.
    
     Я шел за ней, и опять мучился "дежа вю". Неуловимо знакомыми, как движения рук в навязчивом сне, показались мне голос и походка. Даже не походка, потому что ног и не видно было под темным балахоном, скрывающим всю фигуру, а некоторая неуклюжесть движения и манера держать голову.
    
     Идя следом за ней, вдыхая запах горячего воска и каких-то неведомых благовоний, я прижал пальцы к вискам и закрыл глаза, отгородившись на короткое время от мерцания свечей, горящих вдоль всей прихожей. Без особой надежды я пытался ухватить верткое и неяркое воспоминание, и вдруг память поддалась мне и разрешила нырок в глубину.
    
     ... Я уже давно чувствовал, что нравлюсь ей. У нее были роскошные волосы, красивое лицо, выразительные глаза и чувственные губы, но все портила громоздкая фигура и полная неспортивность. Я в то время считал себя спортсменом, плавал, играл в футбол и гонял на велосипеде. И поэтому она, сидящая в углу спортзала в школьной форме, когда все остальные в спортивных костюмах носились с мячом или прыгали через коня, не имела никаких шансов завоевать мое внимание. Лишь иногда, на уроках литературы, я искренне восхищался ее умением читать стихи, хотя это никак не меняло моего прохладного отношения к ней.
    
    
     Но как-то однажды ситуация резко изменилась. Ее, обладавшую красивым и хорошо поставленным голосом, отправили на какой-то конкурс чтецов, где она завоевала призовое место и дальше пошла вверх по пионерско-комсомольско-партийной линии. А я в то время все больше отходил от этих идей и доставлял массу беспокойства педагогам дерзкими мыслями и ехидными высказываниями. А еще через некоторое время, я откровенно стал подкалывать ее, сумев разглядеть в том, как она декларирует постулаты своей веры полнейшее безверие и циничный карьеризм. Она никак не отвечала на мои нападки, только недоуменно поднимала брови и растеряно улыбалась. Поэтому мы существовали как две совершенно независимые планеты в сложносвязанной планетарной системе одного класса, старательно избегая пересечений наших орбит. Я глядел на нее с откровенным презрением, но иногда замечал, что она поглядывает на меня с безнадежным интересом…
    
    
     Когда гадалка села за стол, откинулась в кресле, положив одну руку на хрустальный шар, и стала обмахиваться веером, остро пахнущим сандалом, испарились последние капли моих сомнений.
    
     -Катька? Полянская? – вполголоса спросил я, вглядываясь в ее лицо.
    
     Она дернулась, вдруг выхватила откуда-то из балахона очки, нацепила их и внимательно посмотрела на меня.
    
     -Павлик? Ты?
    
     -Я…
    
     -Черт возьми, - пробормотала она и спряталась за веером.
    
     По характерному подрагиванию плеч, да и по звукам, доносящимся из-за веера, я понял, что она плачет.
    
     -Ну что ты, Кать, - растеряно пробормотал я, не совсем понимая причину слез.
    
     -Сейчас, сейчас, успокоюсь, – она достала откуда-то платок, вытерла глаза, не снимая очков, и вновь стала внимательно всматриваться в меня.
    
     -А ты не очень сильно изменился.
    
     -Да и ты тоже, - соврал я.
    
     Она махнула рукой, криво улыбнувшись:
    
     -Но научился кривить душой.
    
     Я неопределенно пожал плечами. Не объяснять же ей, что юношеский максимализм когда-нибудь проходит, а жизнь медленно, но верно учит, что невозможно всегда и всем говорить исключительно то, что думаешь.
    
     -Ты как, в порядке? А, впрочем, вижу, что почти, - она отвела от меня глаза и замолкла на некоторое время, глядя на огонек свечи.
    
     Я себя чувствовал ужасно неловко. Во-первых, мне совершенно была непонятна такая бурная реакция. Во-вторых, попытаться поговорить с неизвестной целительницей - это одно, а рассказывать свои проблемы Катьке Полянской - это уже перебор.
    
     -Ты знаешь, чего я ревела? - влез в мои мысли ее голос.
    
     Я отрицательно покачал головой, продолжая обдумывать, как бы мне поделикатнее завершить визит и откланяться.
    
     -Понимаешь, у меня сегодня непростой день, - она чуть запнулась, но потом, что-то решив, чуть дрогнувшим голосом добавила, - от меня утром ушел очередной муж. И вдруг, в далеко не самый удачный для меня день, появляешься ты, одно из самых мучительных воспоминаний моей прошлой жизни. Так уж сложилось, что мне неприятно вспоминать многое из того, что там осталось. Вроде и нет там ни преступлений, ни злодеяний, но сама себе я там очень не нравлюсь и многого стыжусь, - она грустно глянула на меня.
    
     Я заерзал на стуле, искренне не понимая, чем же так провинился перед ней. Она, очевидно восприняв мое движение как порыв встать и уйти, ухватила меня за рукав.
    
     -Нет, нет, ты почти не виноват… Понимаешь, трудно говорить об этом... Ну, видишь ли, я очень была влюблена в тебя когда-то. А ты презрительно смотрел на меня, жестоко высмеивал меня и никак не реагировал на мои попытки привлечь твое внимание. Я тебе активно не нравилась, а я, тем не менее, как полная дура, жила надеждой, что когда-то все переменится по мановению волшебной палочки. И мы будем жить долго и счастливо, - тут она криво усмехнулась. - И даже твоя проблемная семья не пугала меня.
    
    
     Да, сегодня явно день сюрпризов. Сначала неожиданное появление Катьки в роли целительницы и медиума, а вот сейчас неожиданно свалившаяся на голову проблемная семья...
    
    
     Я задумался. Никогда в моих воспоминаниях не проскакивала тема неблагополучия в семье. Да, конечно, отсутствовал отец, но в доме всегда было спокойно и уютно, пусть и не богато. Все-таки работала только одна мама. Мы были обычной неполной семьей. В меру дружной, бедной, но никак не проблемной. Мои размышления прервал голос хозяйки.
    
     -Ты не думай, я не шарлатанка, - сказала она, крутя на пальце массивный перстень с какими-то странными письменами. - У меня действительно есть способности. Я могу многое, но понемножку. Вот, например я чувствую, что ты не в ладах со своим прошлым.
    
     -Что ты имеешь в виду? - насторожился я.
    
     Катерина грустно улыбнулась.
    
     -Да толком пока не знаю. Я каким-то образом ощущаю, что именно беспокоит человека. Кого любовь, кого деньги, кого собственное здоровье. Видишь, ты ничего еще не рассказал, а я что-то почувствовала.
    
     Поддавшись какому-то мгновенному порыву, я спросил:
    
     -Кать, а почему ты назвала мою семью проблемной?
    
     -А какая ж, по-твоему, это семья, если отец пьет, избивает жену и сына, распродает все из дома, - искренне удивилась Катерина.
    
    
     Неясная тоска мягко прокатилась по сердцу. Я и забыл, что оно может так ныть. Каким-то седьмым чувством я осознал, что она говорит правду.
    
     -Постой, постой... У тебя провалы памяти? После того падения?
    
     Я неохотно кивнул головой.
    
     -И это именно то, что тебя беспокоит?
    
     Нет, не буду я с Катькой обсуждать свои страхи и сомнения. Я встал, и сказал:
    
     -Кать, я вижу сегодня не самый удобный день для обсуждения моих проблем, я как-нибудь созвонюсь и зайду в другой раз. У тебя же есть визитка?
    
     Катерина, продолжая внимательно глядеть на меня, достала из ящика стола визитку и протянула ее мне. Но вдруг в последний момент, отдернула руку и серьезно сказала:
    
     -Я все понимаю, Павлик. Наверное, из всех жителей Земли я меньше всего подхожу на роль жилетки, в которую тебе хотелось бы поплакаться. Но все-таки подумай, что мы очень сильно изменились. И я не та комсомольская карьеристка, которая так раздражала тебя. И ты уже не тот ершистый, диссиденствующий паренек.
    
     Я задумался, протягивая руку к визитке.
    
     -На, держи, - она сунула мне маленький кусочек картона в руку, - Но ведь ты больше не придешь. А мне кажется, что я могла бы помочь тебе. Давай все-таки рискнем на один эксперимент.
    
     Определенная логика в ее словах была. И я заколебался.
    
     -Тебе не надо ничего рассказывать. Мысли я читать не умею. Иначе мне цены бы не было, - грустно улыбнулась она, - я могу только ощущать некоторые эмоции людей. А вот помочь тебе погрузиться в глубины твоей памяти, наверное, смогу. Это у меня неплохо получается.
    
    
     Я опустился в кресло и в задумчивости смотрел ей в глаза. Мало чего от прежней Катерины осталось в ней. Битая жизнью баба, немало нахлебавшаяся невзгод, искренне и доброжелательно смотрела на меня.
    
     Чувствуя мои колебания, она еще раз уточнила:
    
     -Все что вспомнишь, будет только твоим.
    
     Она сидела и спокойно смотрела на меня. А я после долгих метаний выдавил из себя:
    
     -Ну, давай, что ли, попробуем...
    
     Она достала тонкую золотую цепочку с каплевидным кулоном из желтого самоцвета на ней, высоко подняла руку, и когда камень оказался на уровне ее глаз, что-то начала говорить. Ее слова были понятны, но совершенно нелогичны. Глубокий, тихий голос обволакивал, завораживал и уводил в прошлое. Падающие невесомые слова и мерцание раскачивающейся желтой капли плавно раздвигали толщу неподатливой памяти.
    
    
     ... Я лежу на больничной койке с перевязанной головой и смотрю на двух женщин с измученными лицами. Откуда-то в безумно болящей голове возникают слова "мама" и "бабуля". От них веет теплом и любовью. Я медленно протягиваю к ним руки, а они заливаются слезами и бросаются обнимать меня. Я улыбаюсь и тихо шепчу: " мама, бабуля"...
    
    
     ...Треск ломающейся лестницы, ведущей на крышу нашей баньки, падение и страшный удар головой...
    
    
     ..."Скорая помощь" во дворе, из бани выносят кого-то. Шепот соседок: " Помер, слава те Господи, хоть и грех так говорить... Угорел…"
    
    
     ...Мать, стоящая у лестницы, ведущей на крышу и вытирающую руки грязной тряпкой. Она глянула на меня сухими воспаленными глазами и сказала:
     -Иди домой, сынок...
    
    
     ...Страшные глаза отца, налитые кровью в безумстве пьяного разгула. Топор, которым мы кололи дрова для баньки, в его руке. Мама, отодвигающая меня в угол и пытающаяся вырвать из моей руки кухонный нож. Нечленораздельный рев отца, сквозь который прорываются отдельные слова:
    
     -Убью суку... Всех убью… И выблядка… И старую блядь...
    
     Истошный мамин крик в мои ослепленные ненавистью глаза:
    
     -Уймись, уймись сынок. Он же не человек сейчас. Брось нож, не бери грех на душу.
    
    
    
     ...-Будь осторожен, внучек, с этими угольками. Если вдруг труба забьется, человек и угореть может.
    
     -Это как, баб, сгорит что ли?
    
     -Да нет, - засмеялась, заперхала бабушка. - Надышится человек этим угарным газом и помрет. Не шутки это.
    
     -Да ну тебя, мам, такие страсти на ночь глядя, - раздался мамин голос.
    
     -Страсти – не страсти, а такие вещи знать надо...
    
    
    
     ...-Пашка, Пашка, иди, помоги матери отца тащить, - злорадный голос дворовых ребят.
    
     И я бегу, вижу висящего на ней отца, подставляю плечо под его руку и мы с мамой волочим его, воняющего винищем и псиной, через весь двор к нашему домику.
    
    
    
     Я медленно открыл глаза. Хотел что-то сказать, но слова комом стояли в горле. У меня хватило сил только схватить руку, пахнущую сандалом и свечами, благодарно поцеловать ее и выбежать из квартиры.
    
     Я знал, что еще вернусь сюда, переполненный признательностью. Я всегда умел быть благодарным. Но сейчас у меня на это просто не было сил. Человек, которого я искренне так долго презирал, безропотно вложив в меня часть своей души и немереные силы, легко и быстро сумел помочь мне. Я вспомнил всю свою жизнь. Но стало ли мне легче от этого?
    
     Я ехал за город, где в маленькой больничке для хроников лежала мама. И все равно какая-то заноза сидела в сознании. Чего-то не хватало в полной картине моей жизни. Или все-таки не все я вспомнил?
    
     Я подошел к матери, сидящей в кресле-каталке, коснулся морщинистой руки, покрытой темными старческими пятнами, чтобы пробудить ее от легкой полуденной дремы, и вдруг застыл, оглушенный узнаванием. Тем, уже сформировавшемся в моем мозгу узнаванием, которому для рождения не хватало маленького толчка. Каким знакомым, выплывшим из глубин сна, движением она стала вытирать кружевным платочком ладони...
    
     И я вспомнил все. Как за несколько дней до смерти отца, играя с пацанами в войну, забрался на крышу бани и, прячась за трубой, заглянул в нее. Поразился толстому слою сажи, вычернившему всю внутреннюю поверхность, и ощутил слабый ток воздуха, поднимающийся из баньки. И как через несколько дней после похорон, забравшись на крышу, увидел какие-то странные следы внутри трубы, вроде как ее пытались протереть чем-то изнутри, вспомнил мать, вытирающую руки грязной тряпкой, и, пораженный страшной истиной, бросился к лестнице, которая так не вовремя подломилась...
    
     Я заглянул в отсутствующие глаза и одними губами произнес:
    
     -Мама, а была ли тряпка в дымоходе?
    
     Она, по-прежнему не узнавая меня, равнодушно отвела взор и бездумно стала смотреть в окно...
    
    

Илья  Попов

Приворот

    ПРИВОРОТ
    
     Катя рассеяно отхлебывала из чашки горячий кофе и смотрела на улицу сквозь стеклянную стену кафетерия. Был разгар лета. Прохожие, легко одетые, передвигались торопливым шагом. Все они были такие одинаково скучные, что Катя грустно вздыхала. Как может на свете жить столько безликих людей? Да еще чуть ли не каждый третий в темных очках. Катя никогда не надевала темные очки – она считала, что мир и так довольно тусклая штука.
     Вот мимо кафетерия медленно прошествовали двое мужчин. Глядя на них, Катя решила, что бог прочел ее мысли и издевается. Мужчины были похожи, как близнецы! Оба перешагнули сорокалетний рубеж, оба слегка седые, лица у обоих сморщенные, пропитые. Еще на них были одинаковые спортивные куртки, штаны и тапки, – не то чтобы совсем уж домашние, но явно и несомненно женские. Только у одного тапки были синие, а у второго вызывающе-розовые.
     Проводив мужчин взглядом, Катя поставила чашку на стол и закурила тонкую длинную сигарету. Курить ей не хотелось, но надо было чем-то себя занять, пока кофе не остынет. В кафе, кроме нее, сидел только один подросток лет пятнадцати, и с нахальным видом поедал мороженое, запивая его колой. Ну, казалось бы, зачем он сидит с этим всем именно в кафе? Гораздо дешевле мороженого можно поесть и на улице. Да и вообще, насколько помнила Катя, в таком возрасте положено пить только пиво, а мороженое и газировку считать напрасной тратой денег. Так ее, во всяком случае, уверял Коля, когда им было по пятнадцать лет. Другое дело, что он и сейчас, разменяв третий десяток, не слишком изменился во взглядах.
     Катя докурила сигарету, потрогала пальцем чашку и вернулась к созерцанию городского пейзажа. Возле самой дороги стояла девчонка, может, чуть постарше того паренька с мороженым. На ней были короткие джинсовые шорты и белая майка. На ногах – кроссовки. Волосы светлые, длинные, завязаны в хвост. Это все, что увидела Катя – девчонка стояла к ней спиной. В руках она что-то держала, то смотря на это, то поднимая голову и глядя через дорогу. Там стоял многоэтажный дом с высоким крыльцом. Катя подумала, что, наверное, он весь распределен под офисы.
     Внезапно решившись, девчонка отбросила в сторону скомканную бумажку и побежала через дорогу. Завизжали тормоза, загудели клаксоны. Девчонку это мало волновало. Десять секунд – и она вбежала в дом.
     – Сумасшедшая, – пробормотала Катя, не без зависти – сама не так давно была такой же.
     Допив кофе, Катя вышла из кафе. Домой идти не хотелось – она слишком хорошо понимала, что ее там ждет. Вместо того чтобы пройти два квартала, свернуть в переулок и оказаться дома, Катя вдруг, неожиданно для самой себя, запрыгнула в первый попавшийся троллейбус. Народу там было преизрядно, и Катя с удовольствием стала частью толпы, позволила себе раствориться в массовом сознании.
     – Девушка, рассчитываться будете?
     – Что? – удивилась Катя, глядя на злую, вспотевшую женщину-кондуктора.
     – Рассчитываться, говорю, будете?
     – Н-нет, я здесь сойду, – пробормотала Катя.
     Кондукторша вздохнула и посмотрела на нее поверх очков.
     – Девушка, вы можете сходить где угодно, только билет купите!
     Катя нерешительно вытащила из сумочки бумажник.
     – А сколько?
     – Шесть рублей.
     Катя отсчитала необходимую сумму и стала счастливой обладательницей билета. Кондукторша сразу забыла о ее существовании.
     Троллейбус остановился, и Катя поторопилась выйти. Вот уже лет пять как она не пользовалась общественным транспортом. Посмотрев вслед уезжающему троллейбусу, Катя огляделась. В этой части города ей бывать не приходилось. Движение не такое интенсивное, дома темные, старые. Как неисправимая фаталистка, Катя упорно смотрела по сторонам, пытаясь понять, зачем ее сюда выкинуло. Думала она не долго – вскоре ее взгляд уперся в витрину книжного магазина. Книги! Когда же она последний раз брала в руки книгу? Наверное, когда еще ездила на троллейбусах.
     Катя решительно зашла в магазин. Она твердо вознамерилась купить какую-нибудь книгу. Пусть он увидит, что и она тоже способна на импульсивный поступок!
     Магазин оказался большим, выбор имелся достаточный. Катя в великой задумчивости прогуливалась среди полок с фантастикой, детективами, любовными романами. Все не то. Отчаявшись найти что-то с первого взгляда, Катя остановилась у полки с надписью «Психология». Ее рука уже потянулась к брошюрке под названием «Как обрести счастье в браке», когда сзади послышался голос:
     – Вот как Вы думаете, почему у Достоевского, например, что ни роман – трагедия?
     Катя обернулась и вздрогнула – за спиной у нее стоял тот самый мальчик из кафе. Он был один и, судя по всему, обращался к ней. Катя не нашлась с ответом, и мальчик ответил сам:
     – Я думаю, потому что не было там веселых харизматичных персонажей с наплевательским жизненным кредом! – Он так и сказал: «кредом»!
     – Ты что, следишь за мной? – вырвалось у Кати.
     Мальчик поцокал языком, выдерживая паузу, потом продолжил:
     – Зато у Федора Михайловича скучных персонажей не было. И вот теперь, эпоху спустя, у нас одна лишь скука и посредственность, а веселых и харизматичных опять почти нет.
     «Мало того, что следит, так еще и мысли мои читает!» – со страхом подумала Катя.
     – Меня зовут Дима, – представился мальчик.
     – Катя.
     – Приятно познакомиться.
     Дима подошел к полке, вгляделся в нее и усмехнулся:
     – Ну скажите, зачем Вам «Счастье в браке»? Вы что, читать ее собираетесь? Нет, конечно! А думаете Вы, что он дома увидит заглавие и прослезится. Ан нет, не прослезится! Еще и посмеется, уверяю Вас! Кому хорошо будет, так это автору и издателю. Нет, Вы лучше, если хотите мысли свои книгой выразить, возьмите что-нибудь романтическое. «Ромео и Джульетту», например, или «Белоснежку и семь гномов», Впрочем, это я издеваюсь Идите сюда! – Он схватил Катю за руку и подтащил к полке с многообещающим названием «Современная проза». – Вот, возьмите хотя бы это – «Страх и отвращение в Лас-Вегасе». Для Вас сейчас очень полезно. Почитайте, когда он совсем от Вас уйдет.
     – Ты кто? – слабым голосом спросила Катя. У нее уже кружилась голова.
     – Я? – Дима пожал плечами. – Я – часть той силы, что вечно хочет и вечно совершает… В общем, типа того. Я Вам совет дам: будьте неожиданны! Смейтесь, когда он уйдет! Нечего заливать слезами постыдное «Счастье в браке» – оно того не стоит! Впрочем, мне пора. Прощайте, Катя! Я не забуду, что Вы позволили мне так себя называть!
     Катя только моргнула, а его уже не было.
     – Чертовщина какая-то! – пробормотала она, вертя в руках всученную ей книжку. Она колебалась недолго – врожденный фатализм победил.
     В обратную сторону троллейбус шел уже почти пустой. Пристроившись на заднем сиденье, Катя трепетно раскрыла «Страх и отвращение». Роман был написан сильно – прочитав пару строчек, Катя уже чувствовала, что будто сама сидит в машине с открытым верхом, из динамиков грохочет оглушительный рок-н-ролл, а вокруг пустыня. Она увлеченно читала, хихикая, как школьница, над каждым матерным словом, и чуть не проехала свою остановку.
     Катя вышла из троллейбуса и осталась один на один с жестоким фактом: домой идти все же придется. Будь что будет!
    
     Если Катя и питала еще какие-то иллюзии, то они разбились одновременно с банкой майонеза, что пролетела мимо ее головы и врезалась в стену.
     – Господи Боже! – воскликнула Катя.
     – Вот видишь? Видишь, до чего ты меня довела? – истерично заламывая руки, прокричал Коля.
     – Коля, как ты мог…
     – Не понятно? Еще раз показать? Я тебе уже полчаса объясняю, что – ВСЁ! Не люблю я тебя, надоела ты мне!
     – Но почему?
     Коля застонал, воздев глаза к потолку.
     – Опять «почему»? Да потому что ты скучная! Дура ты! Сколько живем вместе, я от тебя только и слышу: Коля давай не будем, Коля не надо, Коля не делай этого!
     – И что, я была не права? Что, прийти на встречу выпускников с чулком на голове – это нормально?
     – Да плевать я хотел на нормальность! Тебе никогда не понять русскую душу! Что такое в сорокаградусный мороз выйти в трусах с бодуна на улицу покурить! Тебе не дано! Живи теперь как хочешь нормально, я ухожу!
     – Носки надень! – крикнула Катя.
     Дверь хлопнула. Катя посмотрела на сползающий по стене майонез и вдруг полностью осознала, что произошло. Она села на пол и горько заплакала.
     Относительно успокоиться она смогла только через час. Взяв себя в руки, она встала, посмотрела на майонезную лужу, к которой слетелись мухи, и решила, что сегодня ничего убирать не будет. Вместо этого Катя взяла «Страх и отвращение», прошла в спальню и, завалившись поперек широкой кровати, стала читать.
    
     Объявление попалось ей на глаза случайно. Дочитав книгу к четырем утра, Катя вздремнула до девяти, потом встала, прошла на кухню и стала убирать изрядно подсохший майонез. Чтобы не выполаскивать каждый раз тряпку, Катя воспользовалась старыми газетами. Просто зачерпывала ими майонез и кидала в мешок для мусора. И вот тут-то, на одной из газет, она и увидела огромную надпись: «ПРИВОРОТ! Сто процентов гарантии большой и чистой любви! Никаких скорбных последствий – абсолютно белая магия! От Вас – Фото и личная вещь кандидата, от нас – стабильный результат в течение суток!» И адрес.
     Катя хотела использовать эту газету как и остальные, но вдруг вспомнила вчерашнюю встречу с Димой и прочитанную книгу. Катя засмеялась:
     – Черт, а почему бы и нет? А вот возьму и пойду!
     И она вырезала из газеты адрес.
    
     Катя не сильно удивилась, когда обнаружила, что нужный ей дом стоит через дорогу от ее любимого кафе. Она припарковала «Мерседес», досадуя на собственную глупость. Можно было и пешком пройтись.
     Зайдя в дом, Катя обратилась к вахтерше:
     – Скажите, как попасть в кабинет 251?
     – Приворот? – равнодушно спросила пожилая вахтерша.
     – Да, – Катя покраснела.
     – Вон лифт на четвертый этаж поднимитесь – и направо. Только из лифта выйдите!
     Катя пошла к лифту, провожаемая хриплым хохотом вахтерши. Кабинет она нашла быстро. Его было трудно не заметить: номер висел вверх ногами, а чуть ниже него чьей-то твердой рукой написано неприличное словосочетание. Причем было непонятно, выражает ли оно негативное или же, наоборот, позитивное отношение к делу. Катя постучала.
     – Войдите! – крикнули из-за двери.
     Катя открыла дверь и оказалась в странной комнате. Вдоль стен стояли пустые книжные шкафы и полки, на полу постелен серый линолеум. В дальней стене раскрытое настежь окно, рядом с которым в кресле сидел парень лет двадцати двух-двадцати трех. Ноги он положил на письменный стол, который с двух сторон вплотную примыкал к шкафам, оставляя открытым вопрос о том, как сей молодой человек покидает рабочее место и возвращается туда вновь. Еще рядом с креслом стоял вентилятор на длинной ножке и печально водил головой из стороны в сторону.
     Молодой человек вдруг чрезвычайно ловко перепрыгнул через стол и с улыбкой подошел к Кате.
     – Макар Степанович, – сказал он, жуя жвачку.
     – Катерина Михайловна, – ответила Катя. – Я по поводу…
     – Ни слова более! – Макар решительно взмахнул рукой. – Жвачки не угодно ли?
     – Нет, спасибо.
     Макар подошел к столу и, перегнувшись через него, выплюнул в окно огромный ком жвачки.
     – Ну и фиг с ней, – пробормотал он. – Итак, меня интересуют фото и вещи!
     Катя вытащила из сумки фотографию Коли и, чуть покраснев, его носок.
     – О, носок! – обрадовался Макар. – Это Вы, Катерина Михайловна, очень хорошо сделали! Носки лучше всего выражают сущность человека.
     Он двумя пальцами взял носок, положил его на стол и вгляделся в фотографию. Коля на ней был сфотографирован для паспорта, но напутал с размерами и заказал 10:16. К счастью, он оставил ее себе, а то Катя не могла найти больше ничего приличного. Коля очень любил фотографироваться, но на всех снимках был либо с салатницей на голове, либо сидящим на унитазе, либо еще чего в этом духе.
     – Зовут-то его как? – спросил Макар.
     – Коля. Николай. Николай Степанович, если Вам интересно.
     – Конечно, интересно! Вот он, значит, какой, Николай Степанович… Триста долларов!
     – Ого! Это Вы со всех так берете? – удивилась Катя.
     – Ну, что Вы, конечно нет! От каждого по способностям, что ж мы, звери? По Вам, Катерина Михайловна, видно, что Вы такими деньгами располагаете и сильно без них не обеднеете. С иного и тысячу содрать не зазорно, и две, а с кого так и ста рублей хватит. Ну, уж не меньше сотни! Любовь – дело такое, за нее страдать надо, хоть как-то.
     Катя извлекла из бумажника необходимую сумму. Слава Богу, знала, на что идет, и подготовилась. Макар взял деньги и, как носок, небрежно кинул на стол.
     – Ну, Катерина Михайловна, поезжайте спокойно домой, а завтра утром он к Вам на коленях приползет!
     – А если не приползет? – не сдержалась Катя. – Гарантии у Вас есть какие-нибудь?
     – Гарантий, как таковых, у нас нет, – развел руками Макар. – Но пока еще никто не…
     Договорить он не успел. Дверь внезапно с грохотом распахнулась, и в комнату ураганом влетела девчонка. Катя и моргнуть не успела, а она уже повисла на шее у Макара Степановича – точь-в-точь Лолита в одноименном фильме.
     – Макар Степанович, спасибо вам огромное! – верещала девчонка. – Он меня так любит, так любит!
     Катя вдруг вспомнила эту девчонку – это ее она видела из окна кафетерия.
     Макар Степанович, немало не смутившись, сумел отцепиться от девчонки.
     – Ну, Леночка, что я могу сказать? – с улыбкой произнес он. – Очень рад, что все так хорошо получилось. Надеюсь, что больше мои услуги Вам не понадобятся.
     – Спасибо большое, Макар Степанович! Вы – супер! – прокричала девчонка и выскочила из комнаты.
     – Вот видите, мы – супер! – сказал Макар Степанович Кате.
     – Да, пожалуй, я Вам доверюсь, – кивнула Катя. – Значит, завтра?
     – Завтра, завтра! Будьте уверены!
     – Ну… до свидания?
     – Всего наилучшего, Катерина Михайловна!
    
     Воодушевленная Катя унеслась домой и стала ждать счастья. В сущности, ничего интересного с ней больше не происходило, чего нельзя сказать о Макаре Степановиче. Едва Катя ушла, он, радостно посвистывая, положил в карман три сотенные купюры и достал из ящика стола черный мел и черную свечу. Мелом он начертил на полу пентаграмму, поставил в ее центр свечу и поджег ее. Потом он запер дверь на ключ, подошел к книжному шкафу и достал оттуда единственную старинную книгу, Полустершиеся буквы на обложке гласили: «Necronomicon». Макар бережно открыл страницу, заложенную фотографией одной из жертв приворота, и стал читать заклинание. Ввиду понятных причин, заклинание это здесь приводиться не будет, а чтобы не осталось чувства пустоты, вот вам замечательный стишок А. А. Милна:
    
     Isn’t it funny
     How bear likes honey?
     Buzz! Buzz! Buzz!
     I wonder why he does?
    
     Свеча полыхнула и расплавилась. В пентаграмме вдруг появились двое здоровенных мужиков. Оба бритоголовые, оба мускулистые, оба в черных футболках, в джинсах и кедах.
     – Здорово, Анастас! Приветствую, Николáс! – бодрым голосом воскликнул Макар.
     – Здорово, Макар, – нахмурился Анастас. – Слышь, мы тебе двое из ларца, что ли?
     – Ага, в натуре! – поддержал товарища Николас. – Сколько можно?
     – Спокуха, ребята! Бизнес прет! Вот вам пациент.
     Анастас взял фотографию и уставился в нее, а Николас уткнулся носом в носок. Потом они поменялись.
     – Ну, что, Фрол Фомич и Тит Кузьмич? Найдете? – спросил Макар, потирая ладони.
     – Не извольте сумлеваться, – проворчал Анастас. – Чай, оно не в первый раз. Кого любить надо?
     – Любить надо Катерину Михайловну. А пациента зовут Колей. Все запомнили?
     – Все.
     Анастас и Николас вышли за дверь – импортный замок только жалобно хрустнул.
    
     Расставшись с Катей, Коля поехал к себе домой. Строго говоря, у себя дома он был только прописан, а жил до сей поры вместе с Катей. Теперь, оказавшись в полупустой квартире, Коля с удовольствием представлял, как поселит в ванной крокодила и забьет комнаты самыми безумными вещами. И никакая Катя ему не помешает!
     Ночь Коля провел в казино, утро и большую часть дня спал. Проснувшись, заказал на дом пиццу. Красота! Выходные!
     Поев, Коля, не долго думая, позвонил давней своей любовнице и уговорил ее прийти. В ожидании он ходил по квартире и радостно курил «Беломор». Прошли времена ограничений и фильтров! Акуна Матата!
     В дверь позвонили. Коля подошел и, сам не зная зачем, спросил:
     – Кто?
     – Их бин… Тьфу, блин! – откликнулись из-за двери. – Эти, как их… Сантехники! Почта, Горгаз! На че там сейчас народ ведется? Открывай, короче! Не боись, не военкомат!
     Коля от удивления открыл. В прихожую, разом заняв половину ее площади, втиснулись Анастас и Николас.
     – Ну что, тезка? – ласково сказал Николас. – Пройдемте в спальню для беседы?
     – Чего? – жалобно пискнул Коля.
     Анастас не стал утруждать голосовые связки и легонько стукнул Колю кулаком в челюсть. Коля пролетел до самой кровати и со стоном на нее упал. Анастас и Николас вошли следом и сели по обе стороны от него.
     – Значит, так, Николай, – сказал Анастас, дружелюбно положив руку на плечо Коле, – я буду предельно краток и понятен: надо любить Катерину Михайловну. Понятно?
     – Катю? – удивился Коля. – В смысле…
     Анастас двинул рукой ему под дых. Коля согнулся, не в силах издать ни звука.
     – Катю, Катю, – спокойно продолжил Анастас. – Любить ее надо сильно, нежно, а то будет больно. Понял нашу затею?
     – Понял, – просипел Коля. – Это что ж, она братву, что ли наняла?
     На этот раз от подзатыльника он слетел с кровати, кувырком докатился до стены и оттуда в ужасе смотрел на мастеров любовной магии.
     – Николас, представь, он нас братвой обозвал! – сказал Анастас.
     – Не говори, друг, – поддакнул Николас. – Просто оскорбление!
     – А ты покажи ему!
     Николас снялся с кровати и подошел к Коле, который в предчувствии новых побоев весь сжался. Но Николас бить его не стал, а лишь наклонился к нему своей лысой башкой. Коля увидел, как, разрывая кожу головы, у Николаса вырастают аккуратные рожки.
     – Ну, братва мы, али нет? – спросил Николас, садясь на кровать.
     – Возвращаюсь к вопросу твоей личной жизни, – сказал Анастас. – Завтра утром покупаешь торт, букет цветов, бутылку шампанского, красивое колечко и несешься к Катерине Михайловне извиняться и делать предложение. Понял?
     – П-п-п, – трясущимися губами заверил его Коля.
     - Хорошо! – кивнул Анастас. – В семейной жизни ведешь себя образцово. Алкоголь по праздникам, курению – нет! С Катериной Михайловной обходиться нежно и ласково, налево не ходить! Дошло?
     – Д-д-д…
     – Хорошо, что д-д-д. Смотри вот еще. – Анастас вдруг разинул пасть на полкомнаты, так что Коля увидел все его внутренности.
     – Мама! – заорал Коля, прижимаясь к батарее. Ему вдруг померещилось, что Анастас хочет его съесть.
     – Маму вспомнил? Молодец! Чтобы завтра ж под венец! – сказал Анастас и, чрезвычайно довольный своим поэтическим даром, громко заржал.
     – Пошли, Анастас, – сказал Николас. – Прощайте, тезка, не забывайте нас! Только никому про нас не рассказывайте, сами понимаете.
     Анастас и Николас покинули квартиру. На лестничной площадке им встретилась молодая женщина. Она удивленно посмотрела на ребят и вошла в квартиру к Коле. Николас и Анастас не успели спуститься и на один пролет, а она уже вылетела обратно с удивленным возгласом. А вслед ей несся вопль Коли:
     – Уйди! Уйди, Христа ради, знать тебя не знаю!
     – Хороший пациент, – улыбнулся Николас.
     – Просто замечательный, – подтвердил Анастас.
    
     А утром Коля, прикупив указанные товары, решил сперва заехать все же в милицию.
     – Меня тут вчера били двое, – сказал он дежурному, ненавязчиво помахивая пятисотрублевой купюрой. – Можете чем помочь?
     – Ну, давайте приметы, имена, если знаете. – Дежурный приготовился записывать.
     – Имена! Они друг друга так называли: Николас и Анастас.
     – Чего? – взревел дежурный, отбросив карандаш.
     – Я говорю…
     – Вон отсюда! И не заикайся больше! Пошел, а то на пятнадцать суток посажу!
     Колю как ветром сдуло. Побледневший дежурный перекрестился, схватил со стола фотографию жены в рамке и стал ее отчаянно целовать.
     – Ниночка моя, любимая моя! – восклицал он. – Как же я люблю тебя, единственная ты моя!
     И до конца дня дежурный вздрагивал от каждого шороха и поглядывал на дверь: не войдут ли?
    

Артем  Гуларян

Один день из жизни Артема Борисовича

    День отдыха, который я сам себе запланировал, накрылся медным тазом…
    
     Это в детстве медный таз ассоциировался у меня с нашей усадьбой в селе Ананьевка под Орлом, с крестьянами, ломающими шапку при виде приехавшего из города маленького барича, с бабушкой, и двумя ее кухарками, Асей и Марфой, варившими в большом медном тазу варенье из китайских яблочек. Тех, которые отправляют в рот целиком. Но в кадетском отрочестве медный таз изменил свое значение – это то, чем накрываются дела у безалаберного кадета.
     А планы на отдых и полное безделье были у меня наполеоновские. После почти полутора месяцев мадагаскарских джунглей – месяц комфорта на самом большом корабле Российской империи. Авианосец "Святогор" поражал воображение, и был по-своему красив. Утилитарно красив.
     И какого качества здесь комфорт! Офицерская столовая в правом корпусе корабля (она считается престижнее, чем в левом) с длинным столом, застеленным белоснежной крахмальной скатертью, подогретые перед подачей столовые приборы (форсят, форсят морячки!), прекрасно вышколенные ординарцы. Хозяева безукоризненно вежливы, так, что понятно: с такими нужно постоянно держать ухо востро, иначе нарвешься на флотскую подначку… С "верхним чутьем" у меня и моих офицеров все в порядке. А вот светскость в мангровых зарослях атрофировалась напрочь. Поэтому мы чувствовали себя несколько сковано, несмотря на благожелательность моряков. Что в свою очередь провоцировало последних подначить неуклюжих спецназовцев... И интуиция меня не подвела, как всегда. Один из мичманов в конце светской беседы с одним из моих поручиков не нашел ничего лучшего, как поддеть его:
    
     - Ну что "морской конек", это тебе не "брикеты" в джунглях жрать!
    
     Над столом повисла неловкая тишина. Хозяин стола, старший офицер корабля, испепелял неудачного шутника взглядом. Все остальные взгляды, брошенные прямо или искоса, адресовались мне. В команде "Морских коньков" я являюсь старшим по званию, мне и нужно было микшировать ситуацию. Но оскорбление было нанесено не отдельному моему подчиненному, а всему военно-морскому спецназу в его лице. Поэтому микшировать я не стал.
    
     - Универсальным сухим пайком, в просторечии именуемом "брикетом", пользуется морская пехота, господин мичман, - произнес я холодно, - Еще они есть у воздушного десанта и штурмовых бригад. Доблестный спецназ Его Императорского Величества сухим пайком не пользуется, поскольку исповедует принцип: "Бери не то, что может пригодиться, а то, без чего не можешь обойтись". Даже тренированный человек не может долго нести на себе груз, больший трети веса собственного тела. Это оружие, боеприпасы, медикаменты, гамак. Еда в означенный комплект не входит. Наша еда бегает и прыгает в лесу. А также ползает…
     В этот момент я краем глаза увидел, что сидевший рядом со мной каперанг начинает зеленеть, и поспешил закончить свою тираду:
    
     - Все это более вкусно, чем упомянутые сухие "брикеты", молодой человек. Но не к столу будет сказано… не к столу…
    
     Из столовой я вышел отяжелевшим. И не потому, что переел, а потому что отвык есть. Все-таки эти пищевые концентраты пайка не сравнятся с хорошей кухней. А подножный корм… Бр-р-р! Зато впереди месяц почти безделья (подготовка отчета, проведение тренировок и тактических игр с личным составом – не в счет), хорошая еда, общение с военно-морской кастой. Будет много всего – и светских бесед, и флотских подначек. Так что к Порт-Артуру восстановлю навыки светского общения. А заодно закончу совершенно секретный верноподданнический доклад по поводу новых "Крабов" – малых подводных лодок спецназа "Морской конек", которые мы опробовали в водах вокруг Мадагаскара. Государь Император оказал своему морскому спецназу большую честь и распорядился провести на острове большие военно-морские учения с использованием новой техники. Техника оказалась на высоте - конструкция "Крабов" оказалась очень удачной, и эти маленькие верткие машины позволяли нам совершать внезапные удары с моря, обходить минные поля и надежно прятаться в мангровых зарослях болот. Этого нельзя сказать о людях – спецназ понес небоевые потери – один человек был эвакуирован с диагнозом "неизвестная разновидность тропической лихорадки". Еще два человека, укушенные змеями, отказались эвакуироваться. Я не настаивал, решив, что спецназу будет полезно потаскать с собой "условно раненых" в рассуждении максимального приближения условий учений к боевым. Чтобы подчиненные на себе испытали, что стоит за гордым девизом "Спецназ своих не бросает" в тот момент, когда почти все задействованные силы – морская пехота, сухопутный спецназ и саперы, и даже "Святогор" с его авиацией – навалились на них со всех сторон.
     Поэтому, ожидая, пока мои офицеры займут установленный порядок движения, я быстро спросил у своего адъютанта:
    
     - Как там с Малышевым?
    
     - Помещен в лучшую клинику Бомбея – ответил мой адъютант капитан Володьев, - Состояние стабильно тяжелое.
    
     - Паша, - прошипел я ему на ухо, - телеграммируй им, что в средствах стеснения не будет... Пусть наши индийские братья требуют, чего хотят, но человечка моего на ноги поставят!
    
     Капитан Павел Володьев коротко кивнул. Он знал, что мне перечить бесполезно. Хотя лечение солдат ЕИВ Императора Всероссийского полностью отнесено на казенный счет, я считал свом долгом взять расходы на себя. Как дворянин и состоятельный человек.
    
     Нужно было проверить, как разместили моих людей, поговорить по видеофону с родителями и с женой, и я совершенно свободен. Старший офицер представил мне мичмана (в качестве сатисфакции - того самого) как "приданного в мое распоряжение для сопровождения внутри корабля". Отрекомендовался мичман Александром Колесниковым. Действительно, посторонний человек на "Святогоре" враз заблудится, и все равно придется отвлекать членов экипажа от непосредственных обязанностей.
    
     Но человек предполагает, а Господь располагает… Первый звонок о грядущих неприятностях и безумных хлопотах этого дня прозвенел на палубе "Четыре-Дэ", как назвал её сопровождающий нас мичман. В широком коридоре дрались человек десять. Дрались неприглядно, непрофессионально. С точки зрения современного спецназа (что нашего, что французского, что англосаксонских наций) драка вообще является непростительной роскошью. Не сможешь "успокоить" противника одним ударом – не связывайся с ним. Или примени оружие.
     Посмотрев на сопровождающего нас мичмана Колесникова (не будет возражений?), я кивнул своим младшим офицерам, и те бросились успокаивать дебоширов. Скобка… Подсечка… Мельница… Двойная скобка… Мать твою! Что это было? Что-то из корейского тэквондо… Ну да, кореец… И уже отдыхает. Но моего Федорова чуть было не достал. Наконец драчуны успокоены, призваны к порядку и выстроены вдоль стены, готовые к употреблению. Поскольку я оказался ближайшим к месту ЧП воинским начальником, мне предстояло в нем разбираться. И назначить наказание. Конечно, моряки могут оскорбиться, но такова сложившаяся практика военной юстиции… Слева от меня морские пехотинцы, справа техники, все из экипажа корабля. Лица злые и лица разные. Морпехи наши, в смысле славяне или прибалты… Скорее прибалты… Техники как на подбор – корейцы. В Империи теперь много корейцев, особенно после того, как мы присоединили Манчжурию, а государство Корё объявила себя союзником "белого царя". Так что получается, православные! Конфликт на расовой почве? Но расовая терпимость великороссов (взгляд в сторону морпехов) вошла в притчу еще во времена освоения Мадагаскара, когда первые две экспедиции за два поколения просто смешались с мангальшами. А корейцы (взгляд в сторону техников) просто счастливы русским подданством.
    
     Ткнув пальцем в грудь ближайшего морпеха, я гаркнул:
    
     - Фамилия! Звание! Часть!
    
     - Адреас Клаазен, фельдфебель, Третья отдельная морская бригада.
    
     Вот все и разъяснилось…
    
     - Гражданин Трансвааля или Оранжевой республики? – для порядка уточнил я.
    
     - Трансвааля, Ваше Высокопревосходительство!
    
     Все стало ясно. Буры считались нашими союзниками, охотно поступали на службу Государя Императора, но в отличие от нас, славян, расовой терпимостью не отличались. Я с брезгливым любопытством осмотрел этого Анику-воина. Интересно, ты спал с африканками, или только с белыми женщинами? Если спал, то как можно считать цветных ниже себя? Это уже похоже на скотоложство…
    
     - В чем причина конфликта?
    
     Бур оказался человеком тертым. Или достаточно послужившим у нас, что, по-моему, одно и тоже. Во всяком случае, он не стал выгораживать ни себя, ни других, но четко ответил:
    
     - Виноваты, Ваше Превосходительство!
    
     Слишком по-русски. Буру не идет. Ощущение какой-то игры, натянутости… Неестественно прозвучала фраза… Я ткнул в грудь ближайшего техника:
    
     - В чем причина конфликта?
    
     Ментальность азиатов отличается от нашей, той самой, которую попытался сымитировать бур. Заложить ближнего своего для них в порядке вещей. Кореец сказал не чинясь:
    
     - Эта обзывай наша желтый обезьяна. А мы отвечай, что хотя и желтая, но подданный Белый Царь, а бур, хотя и белый, только русский союзник, и без Белый Царь гавкайся…
    
     - М-Да-а… - протянул я, и качнулся с пятки на носок, и с носка на пятку, - Объявляю, что вы все шельмы, судари мои, и все не правы! Вы не правы, - обратился я к насупившимся бурам, - поскольку человек на службе Его Величества не имеет права делить сослуживцев по расовому, религиозному и национальному признаку, тем более, сравнивать его с животным, поскольку служба Державе Российской выше указанных различий.
    
     Сказал, и сам восхитился: как вовремя из меня выскакивают эти казенные периоды. Сказать бы вам по простому: козлы, нашего великого Пушкина и его матушку вы бы на порог не пустили: кучеряв, смугл, и синева под ногтями – все признаки мулата. Еще бы – ведь в русском национальном поэте есть и эфиопская, и мангальшская кровь.
    
     - Вы тоже не правы, - это в сторону корейцев, - ибо Подданство Российское, хотя и является предметом законной гордости, накладывает на человека в первую голову обязанности, и только во вторую дарует права. И гордится им перед лицом других служащих Государя стыдно. А посему назначаю вам всем по пять суток гауптвахты по прибытию в Порт-Артур. (Тоже нашли чем гордиться: без великороссов никуда. Да что было бы с вашей Кореей, не будь Великой России. Японцы бы давно скушали. Еще в начале прошлого ХХ века.)
    
     - Ты, - палец уперся в грудь щуплого корейца, едва не попавшего пяткой в ухо Федорова, - как звать?
    
     - Ким Чер, - ответил техник.
    
     - По отбытии наказания – ко мне, - в моих пальцах появилась новенькая визитка с официальными данными нашего вербовочного пункта, отпечатанная здесь же на корабле. Визитка отправилась в нагрудный карман комбинезона. Стоит испытать человека. Если выдержит – одним спецназовцем будет больше. Не выдержит – значит, Бог не дал.
    
     - Разойдись! Довести до командиров мое распоряжение!
    
     Через десять секунд в коридоре находились я, группа "морских коньков" и приданный нам мичман. Как хорошо быть генералом…
    
     Да, но положение буров хуже губернаторского. Капская колония англичан – слишком беспокойный, и опасный сосед. Англосаксы крепко держат Атлантику, примерно как мы – Индийский океан или как французы – Средиземное Море. Пытаясь сломать сложившееся в мире равновесие, британцы беспокоят бурские республики… У них за спиной маячат Северо-Американские Соединенные Штаты, а чуть поодаль ждут своей очереди на Большую Игру еще два претендента - Аргентина и Бразильская империя. Но не будем о грустном…
    
     Разняв драку, и наказав виновных, я вдруг вспомнил, что во время наших мадагаскарских приключений и командир, и подчиненные порядком поизносились. В частности, пора бы поменять мою нарукавную нашивку – морской конек в овале. Как у генерала, мой морской конек золотой, у офицеров – серебряный, у рядовых вольноопределяющихся – бронзовый. И мы всей веселой бандой отправились на разграбление корабельной маркитанской лавки.
    
     При нашем появлении главный маркитант корабля, средних лет мангальш, вытянулся в струнку:
    
     - Что желает Ваше Превосходительство? – он решил заняться мною лично, оставив офицеров заботам подчиненных.
    
     - Его Превосходительство желает новую нарукавную нашивку, - в тон ему сказал я, - "Морской Конек". Золотую. Согласно уставу.
    
     Мангальш покачал головой, и развел руками:
    
     - Вы же знаете нашу российскую расхлябанность. На Мадагаскаре не погрузили, придется подождать до Кореи.
    
     - А мы разве идем в Чимульпо, а не в Порт-Артур? – удивился я.
    
     - Ой, извините, я наверно перепутал, - русский мангальша был безупречен, - конечно, в Чимульпо мы можем стоять только на рейде…
    
     Чтобы не уходить из лавки с пустыми руками (да и жарко было на корабле), я купил у маркитанта имбирного кваса (он тут же предложил мне двадцать сортов этого напитка), привычным движением потянул за боковое ушко, переждал шипение и снял пробку. Отпил добрую треть. К видимому удовольствию хозяина лавки.
    
     - Чисто говорите по-русски. Что кончали? Императорский институт Бунге?
    
     - Нет, куда нам, - мангальш, кажется, даже шаркнул ножкой под стойкой, - а русский… как можно быть Русским Подданным, и не говорить хорошо по-русски!
    
     Словосочетание "Русский Подданный" этот человек выделил так же, как я пять минут назад в коридоре – словно прочитал с большой буквы, и я невольно заинтересовался им:
    
     - Как Вас зовут, уважаемый?
    
     - Иван Рававодина.
    
     Целую минуту я переваривал про себя эту мангальшскую фамилию. Или я плохо знаю мангальшский, или… Потом до меня дошло: частица "Ра" – мангальшская приставка к фамилии, и переводится, как "Уважаемый". Если ее отбросить… Ну да, наш русак, потомок поселенцев XVIII века, наверно, прибывших на остров еще с Александром Меньшиковым или с Абрамом Ганнибалом. Смешались с местными, исказили фамилию на мангальшский лад…
    
     - Уважаемый господин Воеводин, я с удовольствием выпил бы с Вами, если бы на "Святогоре" не было бы сухого закона… Но это исправимо. Итак, до берега?
    
     - До берега, Ваше Превосходительство!
    
     - Не чинитесь. Для Вас - Артем Борисович.
    
     Настроение резко пошло вверх, и я, мурлыча себе под нос непристойную кадетскую песню про летние маневры, помчался к своим рядовым. Мичмана, правда, пришлось пропустить вперед в качестве путеводного клубка из сказки. Осмотрев предоставленный спецназу кубрик, я не нашелся, к чему придраться. Российская армия традиционно придерживается аскезы в быту, начиная с Петра Великого, но Флот всегда считался исключением. Как бы ребята не разбаловались… Решено!
    
     - Господа спецназ! – обратился я к подчиненным, вытянувшимся по двое в проходах между двухуровневыми койками, - Мы хорошо поработали "в поле" но это не значит, что можно расслабляться. Тренировки в обычном режиме. Правда, мы сейчас на чужой территории, на военном корабле. Значит, график приспособим к морякам. Сегодня после окончания полетов – все на палубу. Бегать! Рукопашный бой! Два часа, до упаду. Утром повторим. И так ежедневно. Свободного времени не будет. После утренней разминки занимаемся английским и испанским, потом – репетируем боевое расписание, а потом – разбегаемся по кораблю, как тараканы. Через неделю вы все должны знать корабль, как свои пять пальцев. После этого будем отрабатывать варианты его захвата…
    
     Краем глаза я замечаю, как сбледнул с лица Колесников при последних моих словах. Но порадоваться собственной удачной шутке мне не дали.
    
     - А на дно пускать будем, как "Уэйкфилд"? – это прорезался мой умник, вольноопределяющийся Степанов.
    
     (Ё…Т…М…! Да кто ты такой, чтобы поминать о "Тройном инциденте" при мне! Передо мной снова стал, как наяву, огромный амфитеатр Вальпараисо, город, сбегающий по этому амфитеатру к бухте, взорванный и объятый огнем корабль у причала и винтокрылы с эмблемами Королевских ВВС Испании, заходящие прямо на нас…)
    
     - Разговорчики в строю! – гаркнул я, - Р-р-рядовой Степанов! Два наряда вне очереди за разговорчики в строю!
    
     - Есть, Ваше Превосходительство, два наряда вне очереди!
    
     - Господа офицеры! Занимайтесь с личным составом! – и, поворачиваясь к мичману, на два тона ниже – Благоволите проводить меня на "башню", Александр Григорьевич!
    
     Идя по коридору, и стараясь не налететь на спину Колесникова, я в полголоса выговаривал своему адъютанту:
    
     - Хороший будет спецназовец... Стервец... Просто у него такой этап – когда пообмявшийся в службе человек начинает умничать. Нет, ну какой стервец… Нужно проверить, слышишь, проверить, кто ему подал мысль так пошутить… Да не в моих чувствах дело… Да, у меня паранойя… Вот ты можешь мне поручиться, что у нас в команде нет жандармского осведомителя? Или, на худой конец, в переборках не сидит пара их "Клопов"? Вот и действуй.
    
     - У тебя снова лицевой тик, Артем, - шепотом ответил Павел. Моим адъютантом он был уже пять лет, пройдя вместе со мной ту приснопамятную экспедицию с начала и до конца.
    
     Только на "башне" авианосца (в англосаксонских странах называемой почему-то "островом") можно понять, насколько велик "Святогор". Огромная полетная палуба покоится на катамаране. Мы, русские всегда испытывали слабость ко всему огромному. Здесь и Царь-Пушка Чохова, которая не стреляет, и Царь-Колокол Моториных, который не звонит, поскольку только после водружения его на звонницу Ивана Великого выяснилось, что его звон разрушит колокольню за десять лет. Плавучий остров проектировался и строился как "аэродром подскока" для стратегических бомбардировщиков в "Решающем конфликте". В час "Ч" он должен был выйти в Атлантический океан... Но негласно считалось, что корабль, несущий на борту половину атомного арсенала Империи, одним своим существованием отведет возможность первого атомного удара от ее территории. Вот и плавает по синему морю Царь-корабль, созданный для войны, которая, дай Бог, никогда не случится. Нет, пару раз он использовался по своему прямому назначению, в том же "Тройном инциденте"…
    
     Командир корабля, адмирал и Великий князь Георгий Александрович, был здесь же. Мы поздоровались, как старые знакомые. Видеофон? Артем Борисович, какие пустяки! Степан Петрович, организуйте связь господину генералу.
    
     Матушка так и не привыкла к видеофону, хотя я установил это чудо XXI века в нашем городском доме три года назад. Нажав при этом все рычаги, доступные представителю знати и истратив немалые средства. Мотаясь по земному шару, приятно иногда видеть родные лица, злоупотребляя при этом служебным положением. Но матушка нового устройства до сих пор опасалась, и вела себя перед камерой немного сковано. Я неправильно понял эту скованность, испугался, что батюшке снова плохо, но потом все разъяснилось. Все спокойно, все в порядке, Драгомиров на лошадке. Все здоровы. Батюшка уехал в имение, у него большая стирка: мылит шею новому управляющему…
    
     Потом место перед камерой видеофона заняла жена, Леночка, Елена Камиловна. Она у меня из старинного дворянского рода, но дед ее, известный чудак и оригинал ХХ века, вольтерьянец, назвал всего отпрыска Камиллом. Говорят, в честь известного деятеля французской революции Камила Демулена. Отец Елены принимает свое оригинальное имя с христианским смирением, и этим смирением добился того, что окружающие воспринимают это имя спокойно. Во всяком случае, в Академии Художеств, которую он с недавних пор возглавляет, не ходит на этот счет никаких шуток.
    
     - Катись яблочко наливное по белу блюдечку, покажи Леночке страны дальние…
    
     Жена расцвела, как цветок.
    
     - Здравствуй, родной! Как давно ты не телефонировал. Я так скучала без тебя.
    
     - Это не телефон, а видеофон, Лена. Видишь меня хорошо? А у тебя все хорошо? Как родители, отец?
    
     - Прекрасно! У него новый заказ от самого Государя на картину "Заседание Государственного совета". Пока делает наброски с государственных мужей. Обер-прокурор Синода Жириновский уже кричал на папу по своему обыкновению, ему, видите ли не понравился набросок…
    
     - Владимир Вольфович в своем репертуаре… Ему бы только старообрядцев гонять… А что отец?
    
     - Не слова не говоря, подписал и подарил Жириновскому злосчастный рисунок… Знаешь, Жириновский тут же успокоился, и теперь хвалится, окружающим этим рисунком самого президента Академии Художеств…
    
     - А как твои дела?
    
     - Я летом собираюсь поехать по монастырям, рисовать. Думаю заехать на Светлояр – поклониться Китежу. Ты со мной поедешь?
    
     - Нет, милая. Я к этому времени не освобожусь. Служба.
    
     Узкие сжатые губы.
    
     - Это действительно невозможно отменить? У тебя там, на периферии некого нет? Ты мне не изменяешь?
    
     - Окстись, графинюшка! Ты моя самая любимая! Вот тебе крест, - и я истово, по православному, перекрестился. Елена мгновенно успокоилась, и переключилась на домашние проблемы:
    
     - Студенты отца нас беспокоят – скоро просмотр, а ему некогда заниматься ими. Из-за заказа. Так что я взяла его заботы на себя…
    
     Время вышло, экран угас. Офицеры занимались своими делами, преувеличено не замечая меня. Соблюдали политес. И конечно, безумно мне завидовали.
    
     Великий князь взял меня за локоток:
    
     - Таки некого нет? А как же Сунь Ли – лучшая девушка Азии?
    
     - Скажи, Георгий, я должен посвящать жену в мои служебные дела? Нет, это прямо запрещено инструкциями и установлениями. Если бы мои домашние знали о наших делах – каждый отъезд из дома превращался бы в черт знает что, прости Господи. Помнишь, сколько пришлось убеждать матушку, что весь "Тройной инцидент" я просидел рядом с тобою на корабле, и командовал своими людьми по радио. Так зачем жене знать и о Сунь Ли, волноваться?
    
     - Вывернулся… Завидую тебе, Ананьев. И что это бабы на тебя вешаются?
    
     - Сам не знаю, Георгий. Уже и военных психологов спрашивал – только руками разводят.
    
     - Ладно, хочешь посмотреть, что пишут газетчики о наших старых делах?
    
     - Изволь.
    
     Великий князь подал мне свежий номер "Московского телеграфа", отпечатанный в типографии корабля по гранкам, пересланным в электронном виде по радиотелеграфу.
    
     Я быстро пробежал заголовки:
    
     "Новый виток напряженности между Континентальным союзом и Атлантическим договором! Французский "мираж" атакован британскими "фантомами" над Па де Кале"
    
     "Испанское королевство уже сейчас готовится к празднованию двухсотлетия Сарагосской битвы"
    
     "Жозефина Лакрафт, праправнучка великого Мюрата, привезла в Москву выставку своих картин" (О! Елене наверняка будет интересно).
    
     "Русско-французская акционерная компания Суэцкого канала объявила о выпуске нового пакета привилегированных акций" (Стоит купить через своего биржевого маклера).
    
     Вот! "Юбилей Тройного инцидента: итоги и перспективы" Я посмотрел фамилию автора - "Михаил Леонтьев". Однако…
    
     "Прошло пять лет с того момента, когда подразделение русского спецназа во главе с полковником Ананьевым атаковала смешанную британо-испанскую эскадру в Вальпараисо, главном порту Испанской империи на Тихом океане. (Тоже мне, эскадра. Один лайнер-трансатлантик и несколько эсминцев – мелочь пузатая, лайбы. Если бы в порт вовремя подтянулись бы линкоры - "Принц Уэльский" и "Сид Кампеадор" – то нам бы там просто ничего не светило.) Спецназ частично взорвал корабли, поджег портовые склады, и без потерь отошел под прикрытием авианосца "Святогор". (Все потери мы тогда унесли на руках: планировалось не оставлять никаких следов. Пришли ниоткуда и ушли в никуда. Но не получилось. И когда Королевские ВВС Испании стали нас поджаривать, Георгий Александрович по своей инициативе подошел к берегу, и стал напротив Вальпараисо. Досталось ему потом от Августейшего Дяди!) Присутствие флагмана Российского Императорского флота у берегов Испанского вице-королевства Чили удержало Британию, Испанию и стоявшие у них за спиной С-АСШ от эскалации конфликта. Таким образом, была сорвана последняя попытка наших постоянных противников дотянуться до последней неосвоенной на земном шаре территории – Малого Южного материка, называемого в англоязычных странах Австралией.
     Участники этой операции были осыпаны почестями, а командир десанта был возведен в графское Российской Империи достоинство. Единственный, кто остался обойденным наградой – Великий князь Георгий, один из выдающихся флотоводцев страны. И это наводит на определенные размышления о соответствии официальной версии событий реальному положению вещей… (В точку!)
     Но размышления вызывает не только это, но и причины самой операции. Существование целого неосвоенного материка является результатом геополитической неуравновешенности нашего мира. Вот уже полтора столетия два блока противоборствующих держав в полном смысле слова блокируют друг друга, не давая спокойно развиваться ни себе, ни противостоящей стороне. Фактически, геополитическая граница между ними сложилась к 40-м годам XIX столетия и с тех пор существенно не менялась. Мексиканская авантюра Наполеона III и Марокканский кризис начала ХХ века показали, что англосаксонские нации и Испания легко блокируют активность Континентального блока в Атлантике. Родезийская война подтвердила подобное же положение в бассейне Индийского океана в отношении британской активности. Единственный геополитический театр, на котором не сложилось устойчивого равновесия – это Тихий океан, оказавшийся на периферии великого геополитического разлома. Ни Российская империя, контролирующая северную часть Великого океана, ни Французская империя, контролирующая ее середину, ни Испанское королевство, сумевшее, не смотря ни на что, сохранить колонии на западном побережье Южной Америки, не имели ни сил, ни желания осваивать эту территорию. После Филиппинской войны между Францией и Россией с одной стороны и Испанским королевством с другой крупных потрясений на Тихом океане не было.
     Тройной инцидент красноречиво свидетельствует, что в истории неосвоенного материка наступает новое время. Державы присматриваются к Малому Южному материку, и пристально следят за приготовлениями друг друга. Новая война не началась... Она уже идет пять лет. Российская империя лихорадочно тянет вторую ветку Транссиба и открывает новые судостроительные мощности в Порт-Артуре, а также укрепляет Форт Росс. Франция укрепляет свои базы в Сингапуре и на Филиппинах. САСШ начали строительство второй ветки железной дороги на Запад из Далласа через Эль-Пасо в Финикс и подписали с Испанией соглашение о строительстве канала через Панамский перешеек в Вице-королевстве Новая Гранада. Таким образом, мы стоим на пороге невиданной, мировой по своему характеру войны. Причина этой войны – неравномерность развития нашего мира".
    
     Я сложил газету, и свернул ее еще несколько раз.
    
     - Ну, что ты об этом думаешь – спросил меня Георгий Александрович.
    
     - Ты спрашиваешь меня как начальник, или как однокашник по кадетскому корпусу?
    
     - А есть разница?
    
     - Ну, в доверительности…
    
     - Тогда ответь мне как старый друг.
    
     - Я сам в последнее время об этом думаю. Посмотри, сколько учений провели мы в последнее время! Значит, твой Дядя тоже об этом думает. Боюсь, что Леонтьев прав. Он сукин сын, но умный сукин сын. Будет война, будь она не ладна. Главное – мы не можем сейчас воевать. Никто не может воевать. Рано или поздно на головы воюющих посыпятся атомные бомбы.
    
     Не успел я попрощаться с Великим князем, экран видеофона снова осветился. На этот раз вызывали нас. В ярком квадрате показалось знакомое по новостным передачам и газетам лицо – управляющий Императорской аэрокосмической компанией Николай Севастьянов.
    
     - Добрый вечер, Ваше Высочество.
    
     - Рад Вас видеть, господин генерал.
    
     - Вынужден Вас огорчить Георгий Александрович, но Вашему кораблю придется задержаться в Индийском океане, и даже развернуться обратно, к Мадагаскару. Мы срочно "снимаем" с орбиты "Корвет-7", наш цейлонский космодром принять его не может по погодным условиям. Придется сажать его на "Святогор". Высочайшее разрешение получено.
    
     - Когда ожидается посадка?
    
     - У Вас есть два часа.
    
     - Вполне укладываемся.
    
     - Желаю удачи, Георгий Александрович. Расчетную точку и все данные передадут вам с электронными гранками Высочайшего приказа мои люди по радиотелеграфу. До свидания, Ваше Высочество.
    
     Севастьянов отключился.
    
     Великий князь тут же начал распоряжаться: объявил аврал, приказал проверить все что можно и закрепить все что можно, просмотрел бумаги переданные по радиотелеграфу. Я отправил Володьева к "морским конькам", постоял некоторое время, похлопывая газетой, потом подошел к адмиралу:
    
     - Георгий, будь добр, запроси погоду над Цейлоном. Для меня.
    
     Георгий Александрович взглянул заполошно, но потом в его глазах недоумение сменилось пониманием, он вывел на главный экран карту погоды, недоуменно повернулся ко мне:
    
     - Над Цейлоном ясно, ветер средний, погода идеальная.
    
     - Будем считать, что генерал Севастьянов оговорился, и на космодроме ремонт посадочной полосы, - я помахал перед носом Князя его же газетой, - Учения, Георгий, сплошные учения… Кстати, "Корветы" вполне способны доставить атомный заряд в любую точку земного шара. Теоретически. А сесть могут только на Цейлоне… Или у тебя… Пойду к подчиненным. Наставлять и "Крабы" закреплять. Посмотреть посадку пригласишь?
    
     - Конечно! Без вопросов.
    
     - Тогда до свидания.
    
     - Зайди по дороге в вычислительный центр, они там у меня ушами хлопают! С мостика до них никто дозвониться не может!
    
     Из-за двери с надписью "Информационно-вычислительный центр" раздавались молодые голоса, эмоционально доказывающие что-то друг другу. Невольно я замедлил шаг, прислушался и приоткрыл дверь.
    
     - Ты пойми, они в принципе правы, - долетело до меня из-за гула больших вычислителей, причем молодой голос явно горячился, - Петр Великий использовал мадагаскарский проект только для того, чтобы сплавить Меньшикова подальше от Петербурга и своей жены. По-видимому, он догадывался об отношениях между Меньшиковым и Екатериной Алексеевной. А теперь подумай: если бы в момент кончины Петра Меньшиков оказался бы в Петербурге, а не на острове? Как самый влиятельный вельможа, он решал бы, кто унаследует престол. Мог бы и Екатерину на трон посадить. С непредсказуемыми для Державы последствиями.
    
     - История детерминирована, уверяю тебя, - возражал второй, - Признай, что в данном случае господа альтисторики блудят в трех соснах. И мадагаскарская экспедиция тут не причем. Даже если бы Меньшиков был в столице, все равно венчали бы на царство юного Петра Алексеевича. Екатерина никаких прав на престол не имела, как же ее могли венчать? Ты представь – в России – и женское правление! Одной царевны Софьи нам достало, благодарим покорно!
    
     Тут я не выдержал, и объявил свое присутствие. Колесников хотел войти вслед за мной, но я остановил его движением руки. В комнате, заставленной по периметру большими яблочковскими вычислителями, посередине стоял стол для совещаний. На столе стояло несколько персональных интеллектуальников, в англосаксонских странах называемых компьютерами. За столом расположились, вольготно развалясь в мягких конторских креслах два молодых человека в форме мичманов. Форма шла им, как корове седло. Сразу видно разночинцев. Достаточно было видеть их реакцию. Говоривший, увидев меня, вскочил и вытянулся по стойке смирно, при этом отодвинутое конторское кресло, совершив поступательно-возвратное движение, ударило его сзади под колени. Второй попытался одновременно вытянуться в струнку и выключить мерно жужжащий интеллектуальник, что тоже выглядело комично.
    
     - Простите, что я прерываю ваш tete-a-tete, господа мичманы, но если вы не знаете, на корабле объявлен аврал. Разумеется вы не знаете, - я пересек помещение центра и снял с телефонного аппарата раскрытый книжный том. Сразу раздался звук вызова. В моих руках была книга модного литератора Александра Бушкова "Фаворит двух императоров" и открыта она была на главе "Первая Мадагаскарская экспедиция". Отложив книгу, я снял трубку:
    
     - Да Георгий… Генерал Ананьев, кто же еще… Нет, сам проинструктирую… - и со скучающим видом обернулся к разночинцам.
    
     Как офицеров я их уже не воспринимал. Конечно, сейчас они обалдели от вторжения генерала (правда без свиты) и что я в разговоре назвал Великого князя просто по имени. Тем не менее, я понимал, что общедисциплинарные меры воздействия здесь не подходят. И даже будут иметь обратные последствия. Накричи я на них и отправь под арест – они тут же найдут для себя моральные оправдания. Значит, нужно поставить их на место, показав интеллектуальное превосходство. Новое словечко, постепенно вытесняющая понятие "умственный". Не нравится мне это. Чем плох был русский разночинец? Но надо же – теперь интеллигент! Разночинец – не просто ближе и родней. Он государственный человек, "при чине". А интеллигент – он получается как-то сам по себе, отдельно от государства. Как будто вольтерьянства не хватает, изобретенного доблестным союзником, либеральной империей Бонапартов. Человек должен быть при деле! А не сам по себе – вот мой сказ.
    
     - Через час и пятьдесят минут на "Святогор" ожидается прибытие космолета, - сказал я с холодной вежливостью, - А чем тут занимается вычислительный центр? – и резко изменив тон, - Фамилии! Должности!
    
     - Мичман Иванов, логистик второго класса!
    
     - Мичман Петров, логистик третьего класса!
    
     - А начальник Информационно-вычислительного центра у вас лейтенант Сидоров?.. (новое изменение тона) Шучу, шучу… И все же: чем занимаетесь, молодые люди?
    
     - Отлаживаем логическое обеспечение вычислителей! – бойко доложился Иванов.
    
     - А мне показалось, что о чем-то увлеченно спорите, - я снова взял в руки том Бушкова, - Об Александре Даниловиче Меньшикове, соратнике двух Петров и покорителе Мадагаскара. Даже мне из коридора было слышно.
    
     После этого я направился к интеллектуальнику. Петров пискнул, но ничего не посмел возразить. Запитать машину электричеством было делом одной минуты.
    
     На каждом военном вычислителе в числе прочего логического обеспечения стоит алгоритм сбора данных о всех действиях оператора машины. Вот он, голубчик. Что? Это уже серьезно! Они лазили в "Узоры" – глобальную вычислительную сеть Российской Империи. С корабля, находящегося в военном походе. С-с-стервецы! Так, посмотрим, где они ошивались, на каких узлах "Узора", и стоит ли их за это расстрелять на месте, отдать под суд, или ограничиться "губой"... Передо мной всплыло "окно" последнего посещения. С удивлением я прочитал: "АЛЬТЕРНАТИВА. При всем богатстве выбора альтернатива есть – узел альтернативной истории и футуреализма".
    
     - Ну и что это означает? – повернулся я к логистикам, - посадить бы вас на "губу", но вы меня заинтриговали. Так что отвечайте спокойно, "губы" не будет.
    
     - В русском "Узоре" недавно был создан узел альтернативной истории. Это история, которая не была, но могла быть, - начал Иванов, - Ну, например, если бы Александр Македонский не умер в Вавилоне, а прожил бы еще лет десять… Или, скажем, Дмитрий Иоаннович благополучно пережил покушение в Угличе…
    
     - Или император Наполеон Первый не потерпел бы поражение в Испании под Сарагосой, - тон Иванову продолжил я, невольно увлекаясь этой умственной игрой. В душе я уже решил не наказывать разночинцев строго.
    
     - Вы точно ухватили суть их подхода, Ваше Превосходительство (Вот, вспомнили, наконец, уставное обращение, шпаки в форме!). Они ищут по всей истории такие точки бифуркации…
    
     - Точки… Чего?
    
     - Извините, Ваше Превосходительство, это развилки развития по Илье Пригожину, это теория шестидесятых годов прошлого века. (На гауптвахту заколочу пожизненно, умники!) Так они находят эти точки бифуркации, и подвергают критике… Когда Вы вошли, мы как раз обсуждали последнюю их тему: что было бы, если бы Мадагаскарский проект Петра Великого провалился.
    
     - Что, история пошла бы другим ходом?
    
     - Так точно, Ваше Превосходительство! (Нет, обойдемся отеческим внушением, без гауптвахты.) Во внешней сфере нам бы навсегда оказался закрыт путь на Цейлон и в Индию, не было бы побудительного мотива к российско-французскому сближению в начале XIX века, и вообще, получается, что в Индии вполне спокойно могла бы утвердиться Британия. Во внутренней – Меньшиков, случись он при дворе во время кончины Петра Великого, употребил бы всю энергию и выдающиеся организаторские способности, чтобы не допустить возведения на престол молодого Петра Алексеевича…
    
     - Так, дальше я в курсе, подслушивал… На мой взгляд, геополитические выкладки правильны: если мы теряем Мадагаскар, теряем все… Но что касается рокировки на Престоле… Конечно, Алексашка Меньшиков был человек железной воли и огромной энергии. Вся его мадагаскарская экспедиция – это одна большая авантюра.
    
     Точно авантюра, подумалось мне в тот момент: восприняв назначение начальником экспедиции как скрытую опалу, Меньшиков решил разбиться в лепешку, но заслужить прощение Петра Великого. Выход был один – бить челом Государю островом Мадагаскар. Меньшиков разбил оба корабля, утопил половину команды, но нанял на собственные средства судно голландской Ост-индской компании и добрался таки до острова, вцепился в него.
    
     - И он мог решиться возвести на престол свою креатуру, - продолжил я, - Но кто бы наследовал престол после Екатерины Алексеевны? Старшая дочь Анна? но она замужем в Брауншвейге… Или Елизавета? Ладно, будем последовательны. Виват Елизавета Петровна! А после нее? Ее, извините, скидух?
    
     - Ваше Превосходительство! – мичман Петров зарделся, как мак, - Смею напомнить Вам, что разговор идет об особе Правящего Дома, дочери и тетке Императоров. К тому же существует предположение, что истинным отцом ее ребенка…
    
     - Поговори мне, умник! – зло оборвал я его (старый дурак, выругал сам себя – чуть было не спровоцировал мальчишку, ведь даже сейчас не стоит распространяться о возможном происхождении графов Бобринских от кровосмесительной связи), - Некоторые темы лучше не обсуждать… Так, о чем мы… Все равно мы снова и снова возвращается к Петру Внуку. Разумеется, он вступает на престол позже, при этом завоевание Причерноморья и Таврии для России откладывается, но и только. Петр женится, появится Алексей и история смикширует вашу несообразность.
    
     - Как один из вариантов развития событий на узле рассматривали приглашение на русский Престол Анны Ивановны, племянницы Петра Великого, герцогини Курляндской. В подобном случае Петра Второго просто не допустили бы до престола…
    
     Моя диафрагма резко поехала вверх, я хрюкнул раз, другой, третий, затем перестал сдерживаться, и расхохотался. Это просто невозможно обсуждать! Вместо эпохи Деятельных Государей, как называют у нас XVIII век - век женского правления! Вместо Петра Алексеевича Внука, Алексея Петровича Второго, Петра Алексеевича Третьего, Павла Петровича, настоящих мужиков, среди которых были и идеалисты-мечтатели, и цепкие прагматики – но всегда умных и решительных, раздвинувших пределы Державы на Юг и Восток – развратные и глупые бабы. Совершенно нелегитимные, а значит полностью зависимые от вельмож и гвардии. Новых стрелецких бунтов нам не хватало: эпоха заговоров, раздоров, козней. Новая смутная эпоха, в которой хороводят новые великие бояре.
    
     - Ну, уморили! Фантазеры! – сказал я, отсмеявшись, - Ох, эта наша разночинная молодежь… Проступок ваш, так и быть, оставляю без последствий. Но займитесь делом. Великий князь повелеть соизволил вам проверить работу вычислителей, отвечающих за навигацию. Если произойдет хоть один сбой – гарантирую вам, поедете считать белых медведей на Аляску. На интеллектуальнике.
    
     Повернулся и вышел, и выбросил молодых людей с их бредовыми идеями из головы. Накатили новые заботы…
    
     Снова кубрик "Морских коньков". Построение. Напряженные лица.
    
     - Господа спецназ! Нам выпал счастливый случай поучаствовать, правда, косвенно, в отечественной Космической программе. Его Императорское Величество оказал нашему кораблю великую честь! Сейчас на корабль опустится из Космоса "Корвет-7". Его срочно снимают с орбиты. "Корветы" уже садились на "Святогор" это не сложнее, чем посадить тяжелый бомбардировщик. Но бомбардировщиков у нас много, а "Корветов" всего одиннадцать штук. Поэтому на корабле аврал. Слушайте боевую задачу: всем занять места по боевому расписанию, которое вы должны были выучить к этому времени, и которое я завтра собирался репетировать. Учения будут приближены к боевым. Поскольку своих мест вы в глаза не видели, отлучаться запрещаю. Следить за офицерами и членами экипажа во все глаза. В случае форс-мажора… Хотя дай Бог, обойдется. И если узнаю, что кто-то покинул свой пост и полез на палубу смотреть историческое событие – вышибу из "Коньков" к чертовой матери! Посмотрите в даггерохронике. Семь механиков – за мной, к "Крабам" Проверить крепления и поставить дополнительные… Есть вопросы? Выполнять!
    
     Посмотрев пару секунд, как спецназовцы проверяют крепление шкафов, крепление коек, нашего оружейного ящика, я выскочил в коридор.
    
     "Крабы" находились в ангаре правого корпуса катамарана, имевшего выход под воду. Трюм был загерметизирован от остальной части корабля и обзавелся подводными дверями года четыре назад, уже после "Тройного инцидента" специально для наших нужд. Империя привыкла надежно хранить свои тайны. Сейчас створ огромных ворот был задраен, и в трюме было относительно сухо. Механики сноровисто проверили крепления всех семи машин и обернулись ко мне:
    
     - Дополнительные стяжки, Ваше Превосходительство?
    
     - Без фанатизма, господа старшины, - ответил я, - Вдруг срочно отцеплять придется.
    
     - Не дай Бог, Ваше Превосходительство – серьезно сказал механик постарше.
    
     Я демонстративно трижды плюнул через левое плечо, и напоследок осмотрел трюм. Подлодки действительно внешне похожи на крабов. Экипаж "Краба" составляет пять человек: механик-водитель в герметичном отсеке и две боевых двойки "морских коньков" в затопляемых отсеках по бокам. Могут выходить как в воду, так и в атмосферу. "Краб" свободно передвигается и маневрирует под водой, на мелководье, но может выходить и на берег. Правда, неуклюже, что делает его прекрасной мишенью. Обязательно отражу это в своем докладе. Конечно, конструкторам хочется создать универсальную машину, но ведь не в ущерб функциональности. Впрочем, если что, на атоллах Тихого океана нам не будет равных. Если английские или американские конструкторы не разрабатывают аналогичную машину.
    
     Внезапно у двери раздался звонок. Ожил аппарат внутренней связи. Я подошел, снял телефонную трубку:
    
     - Генерал Ананьев слушает.
    
     - Господин генерал! – в трубке голос Великого князя. Мандражирует. – Вы закончили со своими подлодками?
    
     - Да, Ваше Высочество!
    
     - Проверьте со своими людьми склад крылатых ракет. Он находится через два помещения от Вас.
    
     - Мои люди механики, а не оружейники, Ваше Высочество.
    
     - Установите дополнительные крепления, для этого не нужна квалификация. Ракеты в разобранном состоянии, в ящиках, а ваши люди имеют допуск. Кстати, Ваш личный пломбир с Вами?
    
     - Так точно.
    
     - Тогда все в порядке! Смело снимайте пломбу, поставите свою. Снятую пломбу представите мне… Господи! Ну что за дурдом на колесах, Артем Борисович!
    
     - Крепитесь, Ваше Высочество, - закончил я, и положил трубку. Повернулся к своим людям:
    
     - Получено новое задание от Командования! Спецназ, за мной!
    
     Это была фигура речи. На самом деле я вышел последним, закрутил клемарьеры, опечатал дверь пломбой. И только после этого повел подчиненных в один из арсеналов корабля… и наткнулся на фигуру часового, вскинувшего при нашем появлении короткоствольную штурмовую винтовку Калашникова седьмой модели:
    
     - Стоять! Пароль!
    
     Дурдом на колесах, это точно. Разумеется, его никто не предупредил, и он был в своем праве.
    
     - Спокойно, матрос! На корабле аврал, нас послали проверить состояние арсенала, но забыли предупредить, что здесь выставлен пост. Сейчас мы выйдем, и вернемся только с твоим разводящим или начальником караула.
    
     Мы плавно развернулись и один за другим вышли вон. Материться в форс-мажоре считается ниже достоинства российского спецназа. И подчиненные оказались на высоте, в отличие от начальника. Начальник же выдал в телефон внутренней связи длинную тираду, в которой емко характеризовалась ситуация на корабле вообще, в трюме в частности, давалась оценка интеллектуальным (тьфу, умственным) способностям руководителей среднего звена и предлагался оригинальный способ использования крылатых ракет, если через пять минут в трюм не спустится начальник караула. Начальник караула объявился через десять минут.
    
     Ракеты действительно были в заводской упаковке – длинных ящиках зеленого цвета, маркированных надписью "Императорские Олонецкие оружейные мануфактуры". Они были надежно принайтовлены к полкам. С места их можно было сорвать только вместе с полками. И все-таки мы их прикрепили дополнительными стяжками.
    
     В глазах подчиненных читалась надежда, что уж над ними господин генерал смилуется, и разрешит вживую увидеть такое редкое зрелище, как посадка космолета на авианосец. Но я был неумолим. В случае аварии ни я, ни они ничем помочь не сможем, а вот запутаться в ногах у профессионалов – вполне. Сам же поднялся на "остров". Если время от времени не злоупотреблять служебным положением, то на кой … оно тогда нужно!
    
     Как и предупредил меня Великий князь, на мостике был дурдом на колесиках. По сравнению с нормальной корабельной суетой. Хотя технически посадить космолет на палубу авианосца гораздо проще, чем выстроить над этой палубой самолеты в несколько эшелонов, но космолет просто не может сделать второй заход на посадку. Ответственность пригибала людей к палубе (ну не к земле же!), жгла нервы...
    
     Чтобы не путаться под ногами у занятых делом людей, я отыскал угол, из которой была видна полетная палуба, и в котором никто не пытался оттоптать мне ноги.
    
     Авианосец уже развил полный ход, и выдерживал курс с точностью до минуты. Ветер под острым углом к носу корабля, но развернуться по ветру не было никакой возможности: космолет заходил на посадку тоже по выверенному и рассчитанному курсу. Оставалось надеяться что "Корвет" окажется слишком массивным для ветра.
    
     Внезапно один кавторанг, спокойно сидевший до этого за небольшим пультом недалеко у моего закутка (бьюсь об заклад, именно от этих нескольких неподвижных фигур на мостике все и зависело!), подпрыгнул, и что-то забормотал себе под нос. Я подошел, заглянул из-за спины.
    
     - Старая испанская калоша "Валенсия", - шипел кавторанг, следя за отметкой на экране радара, - Что ты делаешь здесь, старая лайба? Ищет, что не теряла, найдет то, что не искала…
    
     - Проблема?
    
     - Испанский разведчик, бывший номерной эсминец, теперь "гидрографическое" судно "Валенсия", приспособленное для радиоразведки. Вышел из вице-королевства Чили в начале наших маневров, и вот добрались, наконец. К самому интересному, черт их дери.
    
     - На эсминце? Через два океана?
    
     - Не смешите. Конечно, они прошли через мыс Горн и мыс Доброй Надежды. Надеялись застать нас у Мадагаскара…
    
     - А имя корабля вы узнали по засветке на экране?
    
     - Да. Радиоразведчики всегда дают по экрану особую засветку. А о том, что в море вышла именно "Валенсия", стало известно почти месяц назад… Так, сейчас наши корабли сопровождения начнут их оттирать, и забьют радиопомехами…
    
     Я отвернулся, и как раз в это время над кормой "Святогора" в небе зажглась звезда. "Корвет" вошел в плотные слои атмосферы. Напряжение на мостике достигло кульминации...
    
     Космолет был прекрасен, как прекрасны все летающие аппараты. Он снижался плавно и неторопливо, с чувством собственного достоинства. Эта плавность и неторопливость завораживали нас… и обманывали. На самом деле "Корвет" приземлялся с большой скоростью, и на секунду у наводящих операторов возникла мысль, что скорость катамарана недостаточна, и палубы не хватит для приземления. Ведь космолет нельзя поймать на посадочный трос, как простой самолет. Великий князь прорычал что-то неразборчивое в трубку внутреннего телефона, хотя к тому времени машины корабля выжимали из себя все, что возможно. Теперь они пытались выдавить то, что невозможно.
    
     "Корвет" все с той же плавностью и неторопливостью приподнял нос, развернувшись к зрителям треугольным днищем. Гасил остаточную скорость. В следующую секунду провалился на несколько метров вниз, выпустил шасси, коснулся палубы… и вдруг оказалось, что он несется вперед с бешенной скоростью. Сердце у меня ёкнуло, рядом звучно сглотнул один из флотских офицеров. Казалось, что сейчас машина стоимостью в два миллиарда золотых рублей пробежит палубу до конца и упадет в море. В этот момент экипаж включил реверс двигателей, и космолет стал замедляться все больше и больше, и, наконец, остановился в пяти метрах от конца палубы. Его тут же со всех сторон стали "пеленать" техники, одетые в асбестовые костюмы. Когда космолет окончательно остынет, и экипаж покинет кабину, его отбуксируют ближе к середине и укрепят рядом с "башней". Там он и пробудет всю дорогу до Цейлона.
    
     На мостике наступила психологическая разрядка. Мы смеялись, хлопали друг друга по плечу, пожимали руки.
    
     - Господа! а вы заметили – корабль даже не покачнулся!
    
     - Если бы на нас попытались посадить "Буран", он нас раздавил бы! А "Корветы", они небольшие…
    
     - Господа офицеры! – услышав Великого князя, все как по команде вытянулись, - Поздравляю вас с выполнением Высочайшего приказа! Это было непростое задание.
    
     - Служим Отечеству! – ответили все в два десятка луженых офицерских глоток.
    
     - Государю Императору Николаю Алексеевичу многая лета! – провозгласил Георгий.
    
     - Ура! Ура! Ура! – разнеслось над океаном.
    
     - Надо послать за корабельным священником, отслужить благодарственный молебен, - вспомнил старший офицер корабля. Его поддержали со всех сторон.
    
     - Накрылся мой отдых, господа офицеры, - приторно вздохнул я, - Теперь, когда полетов не будет до самого Цейлона, мне предстоит гонять своих "коньков" по палубе с утра и до вечера… Когда еще удастся попрактиковать спецназ на штурм космолета…
    
     Громкий хохот был мне ответом.
    

Григорий  Розенберг

ЛАМПА ОБСКУРА

    В пятьдесят восьмом году ему было ровно сто. А мне – десять. Он появился на свет за три года до отмены крепостного права. Да что там крепостное право! Даже Ленин должен был родиться только через двенадцать лет! Сколько же всего он увидел, пока меня не было на этом свете! Однако не он, а старинные дома и деревья были для меня настоящими старожилами, и я специально иногда трогал их, представляя, что, может быть, именно этого места касались те, кто жил во времена Пушкина… Казалось бы, живой, говорящий человек – это вам не платан на бульваре, ан нет – для меня этот живой человек был только жалким смешным стариком. Когда я думаю о старике Шулемовиче сегодня, времена, как слои дыма, проступают одно сквозь другое, и о прошедшем времени я начинаю говорить в настоящем…
    
     Инициатор этой идеи Костя Деревянко. Идея старая (мне еще папа рассказывал), но я забыл. А Костя, молодец, вспомнил. Роли распределены: я у окна, Костя – за выступом стены, остальные в качестве зрителей уже сидят за бревнами. Почти совсем темно. Главное, неслышно вколоть в раму окна иголку. Там за стеклом глубокая, как подвал, квартира. Даже от окна тянет сыростью. Окно старое, ветхое, начинается у самой земли. От иголки тянется нитка, к ней подвешен камешек, а от него – опять нитка, но уже длинная. Ее конец в руках у Кости. Моя задача неслышно, но крепко всадить иглу в оконную раму и быстро свалить, а Костина – начинать представление.
     «Тук-тук» – деликатно постукивает камешек в стекло старика Шулемовича. «Тук-тук-тук».
     Медленно открывается форточка. Раздается громкий, сильный, скрипучий голос:
     – Кто это? Циля, это ты так поздно? Что ты хочешь в такое время? Ну, говори, я уже встал и открыл!
     Циля это соседка. Она живет в пристроечке напротив и часто через окно одалживается у жены старика Шулемовича всякими солью-содой-луковицей. Женщина решительная, без комплексов и тоже громкоголосая.
     – Циля, говори уже, я уже все равно не в кровати!
     Раздается, наконец, мощный бас Цили.
     – Шулемович, что вы хотите? Давайте завтра, я уже сплю.
     – А я, между прочим, уже нет, – говорит сам себе Шулемович. – Хорошенькое дело! Она спит. Что мне – приснилось?
     Медленно закрывается форточка. Как они там не задыхаются? Плотная летняя одесская ночь: и темно, и душно. Ждем минут пять. Костя снова деликатно стучит. Снова медленно открывается форточка.
     – Ой, я, кажется, сейчас кому-то выйду и кому-то спрошу «кто там»! Кому-то сейчас будет мало места…
     А рука уже шарит вокруг форточки, пока не натыкается на нитку с камешком.
     – Фарбрент зол зей верн!.. – бормочет Шулемович себе под нос непонятные заклинания, но я знаю, что это он нас так костерит. Интерес пропадает – слишком легко он сообразил, что происходит. Вот папа мне рассказывал, что у них в Житомире он, когда еще был пацаном, проделывал штуку смешнее. У соседа была железная двускатная крыша. Папа брал два ореха, раскалывал их пополам, съедал содержимое, а пустые скорлупки надевал на лапы кошке, как костяные ботиночки. А потом забрасывал соседу на крышу. Кошка, как подкованный арабский скакун с грохотом скакала наверх к коньку, но не доскакивала и с душераздирающим скрежетом съезжала к краю крыши. И снова: тудук-тудук-тудук – наверх, и зж-ж-ж-ж – вниз… Сосед гонялся за папой со шваброй, но папа удирал. (Я всегда представлял себе, как он удирал, но в моих фантазиях он не был ребенком: удирал в том виде, в каком я уже застал его). Были, правда, в этой истории серьезные неувязки, но это не мешало мне восхищаться идеей. Хотя кошку было, конечно, жалко. Да… А Шулемовичу такого не устроишь. Крыша плоская. Да и дом – трехэтажный.
    
     Шулемович женился четыре года назад. Его первая жена умерла уже очень давно, но нарушить свое одиночество он решился только тогда, когда почувствовал, что силы резко пошли на убыль. Молодым его, конечно, никто уже не помнит, но пожилые соседи рассказывают, что он был крепкий старик. Новую жену зовут очень смешно – мадам Бритва. Однако все быстро привыкли к этому имени. Мадам Бритва маленькая, с простым, почему-то славянским, лицом, в толстых очках (на все смотрит, сильно прищурившись) и с грубым голосом старой училки, годится скорей в дочки, чем в жены Шулемовичу. Она моложе его на двадцать четыре года. Когда соседи спросили ее, зачем она вышла замуж за эту развалину, она строго ответила: «Любовь! Я влюбилась в его подвал с первого взгляда…» – и прищурилась. И все поняли, это не брак по расчету: кто видел квартиру Шулемовича, тот знал – рассчитывать там было не на что.
     И вот уже четыре года мадам Бритва ревниво заботится о старике и относится к нему, как к непутевому внуку.
    
     Во дворе представление: Шулемович задумал лишить жизни своего петуха. Действие происходит в сарае, который Шулемович переоборудовал в курятник. Петух зажат между тощими коленями старика. В левом кулаке Шулемовича, как граната, стиснута петушиная голова клювом вверх, в правом – большой нож. Все знают, что дело здесь не в бульоне – Шулемович боится этого бандита. Он не может зайти в сарай, петух его не пускает.
     – Ничего, – сам себе бурчит старик, – так будут диетические яйца. Они – он бровями показывает на кур – как-нибудь обойдутся без тебя.
     Мадам Бритва стоит рядом и осуждающе смотрит на петуха. В этом конфликте она явно на стороне мужа и результат считает закономерным. Мы расположились тут же, за ее спиной. Нам видны колени Шулемовича и розовое горло приговоренного. Раздался крик (то ли петуха, то ли Шулемовича), брызнула кровь – и белый ком окровавленных перьев проносится мимо нас на середину двора. «Ой! Вейзмир!» – заполошно всплескивает руками мадам Бритва и отскакивает назад, наступая мне на кеды. Следом за недорезанным петухом семенит старик Шулемович с ножом в руке. Его лицо забрызгано кровью, он похож на Ивана Грозного с картины Репина. Видно, что у петуха сил больше. Он носится по двору, и Шулемович не может его догнать.
     – Азохн вей! – бормочет он задыхаясь и спотыкаясь. – До чего я дожил!
     И дальше что-то по-еврейски.
     Мы заходимся от смеха.
     – Что вы смеетесь, мамзерим! Он же в сто раз моложе!
     Мадам Бритва смотрит на эту беготню и говорит не столько нам, сколько сама себе: «Тут дело уже не в бульоне. Тут уже кто кого!»
    
     Шулемович не единственное наше развлечение. Концерты у нас, как правило, во дворе (скандалы, драки, изысканные витиеватые проклятия), а кино – на улице. Метрах в пяти от уличного фасада нашего дома растет старая ветвистая шелковица, дарящая нам и хлеб, и зрелища. Мы развалились на ее ветвях, жуем ее горячие пупырчатые ягоды и, глядя в окно Жанны, – задолго до появления видеопиратских салонов – наслаждаемся жестким порно. Жанна не профессионалка, все сплошная кондовая самодеятельность, но нам хватает. Нам не до эстетики. То, что мы видим в этом волшебном окне на третьем этаже, раскручивает нашу фантазию до художественных высот. Жанна водит к себе самых непотребных клиентов и принимает их иногда одна, иногда – с подругой. Сплошная пьянь, а значит – мат, скандалы, проклятия. То же, можно сказать, что и во дворе, только с картинками. Но всему приходит конец. Однажды (это уже было году в шестидесятом) мы увидели, как во время пьяной драки голая Жанна наступила на разбитую бутылку и просто распорола себе ступню. Истекая кровью, она выскочила, как была, на лестничную клетку. Мы слетели с шелковицы и уже в парадном видели, как она стояла на верхней площадке, непристойно задрав раненную ногу на перила, и орала пьяным голосом, пока не приехала милиция и скорая. Жанну зашили и выслали за какой-то километр. Так жутко кончилось тогда это главное из искусств. Потом, став взрослым, я заглянул как-то в наше парадное, где давно уже жили совсем другие люди… На самом верху лестницы, под перилами верхней площадки я различил черные потеки, почти совсем слившиеся с многолетней грязью. Вряд ли кто-нибудь, кроме меня, помнил, что это след кровавого финала карьеры местной порнозвезды.
    
     Пятьдесят восьмой год. Мы первые во всем доме купили телевизор. У нас всего одна комната, нет никаких удобств (те интимные, что есть, стоят за ширмой: в семье пятилетний ребенок и семидесятилетняя бабушка). Вечером наша маленькая комната набивается соседями. Приходят со своими табуреточками и рассаживаются перед маленьким холодильником, на котором стоит телевизор. Гасится свет, и все смотрят очередной «художественный фильм». Концерты, новости, сатирическая передача «Объективный объектив» наших соседей не интересуют. Приходят, как в кинозал, к началу фильма. Дети сидят отдельной группкой от взрослых. Рядом со мной почти всегда – Мила, сестра Кости Деревянко. Она моя сверстница. Когда гасят свет, и Мила освещена только телеэкраном, она кажется мне красавицей. Я, дурея от страха, осторожно кладу руку ей на спину и ладонью охватываю плечо. Темно, никто ничего не видит, но если она сейчас громко возмутится, я помру от разрыва сердца. Я чуть притягиваю ее к себе. Все обходится. Мила молчит и внимательно смотрит кино. У нее такой вид, будто она и не заметила моих маневров. На экране по болоту пробирается шпион. И на болоте, и в зале напряженная зловещая тишина. Все подались вперед. У Милы замерло дыхание. Моя бабушка открыла рот и держит рукой очки. Мама застыла с тарелкой и полотенцем в руках. Вдруг громкий хлопок разрывает невозможное напряжение фильма. Это папа хулигански хлопнул ладонью по крышке стола, на которой стоит звонкая от ложек и вилок посудосушилка. С воплем «Оп-пай заяц!» мадам Бритва оказывается на полу. Она ближе всех сидела к папе и, высоко подскочив от испуга, слетела с низенькой табуретки. Все истерически смеются, но это смех без удовольствия. Что же делать, если бесстрашный папа сам шпионов не боится, а над нашими страхами потешается! Мама очень на него сердита, она совсем не смеется. Только мадам Бритва невозмутима.
     – Когда я смотрю такое кино, я переживаю, как девочка! – объясняет она зрительному залу. – Я забываю, где я есть.
    
     Мадам Бритва частая гостья бабушки. Моя толстая, седая, носатая бабушка уже несколько лет не выходит из квартиры («Нечего мне таскать свой тромбофлебит по улице! Нам с ним и дома хорошо»). К ней приходят разные соседки. Кто посоветоваться, кто обменяться кулинарными образцами. Но только мадам Бритва приходит посплетничать на идише. Далеко не всегда я выдерживаю эти беседы. Я ничего не понимаю и стараюсь поскорее убраться на улицу. Иногда, правда, стихия разговора выносит собеседниц за пределы идиша в родной для меня русский, и тогда я удивляюсь фривольности их воспоминаний. Для меня, десятилетнего, такие разговоры старших немыслимы. Конечно, они говорят на разные темы, но в память западает только то, что кажется невозможным.
     – …она говорит мне: «Боже упаси, что вы себе выдумываете! В жизни он этого не дождется, чтоб я так жила!». А в самой середине ночи мы все уже не спим: с такого скрипа, как у ее кровати может спать только мертвый… Я ей утром: «Ну?», а она: «Ой, бросьте, что ну! Нет никакого ну!» А через девять месяцев – получите Серожу! Пять кило, нивроку…».
     Сам Шулемович к бабушке не приходит. Ему не до бабских сплетен, он живет другой, мужской жизнью. Утром он исчезает куда-то и появляется во дворе поздно вечером. Он знает, кто из нас его дразнит и возвращает, когда может, свои мелкие долги. Он стоит, вроде задумавшись, и, когда мимо него пробегает кто-либо из его мучителей, он вдруг хватает его за рукав и, прищуривается, как Старик Хоттабыч. Он вообще похож на Хоттабыча: тощий, лысый... Вот, знаменитой бороды нет, скорее – клочковатая небритость… полусогнутые ноги, сутулая спина, шаркающая походка, вечный парусиновый костюм и грязная шляпа. Он прищуривает один глаз и спрашивает:
     – Боренька, ты слышил?
     – Что, дедушка?
     – Как из жёпи дух вишел?
     И стоит с таким серьезным и невинным видом, будто и вправду прислушивается…
     Зимой к мадам Бритве приехали дети с внуком «Серожей». Старик обнаружил вдруг наивное тщеславие. Он ходил с ребенком по двору, и все соседи видели, что он дед, что у него семья. Он остановил одного из нас, мерзавцев, Алешу Хлусова, и очень дружелюбно поинтересовался:
     – Лошик, у вас будет елка?
     – Будет, дедушка. Конечно, будет.
     Шулемович постоял молча, почти умильно глядя на Лешу…
     – А у нашего Серожи будет лучче!
    
     Я никогда раньше не был у них в квартире. Поэтому, когда бабушка послала меня к мадам Бритве взять что-то там кулинарное, чем они все время обменивались, я пошел охотно и с давним любопытством: у таких странных и древних людей и жилищу полагается быть – древним и странным. Мои предположения оправдались.
     Когда я потянул на себя их дверь, я удивился, как они сами справляются с такой мощной пружиной. Солнце из-за моей спины буквально ворвалось в их мрачную средневековую прихожую и осветило несколько каменных ступеней, круто ведущих вниз. Тень от меня скатилась по этим ступеням, ломаясь на каждой из них, и головой уперлась во вторую дверь, за которой они и жили. Первая дверь хлопнула за моей спиной и, как гильотина, отсекла солнечные лучи. Наступил мрак. Я стал медленно, на ощупь спускаться. На третьей ступеньке я уже чуточку свыкся с темнотой, до двери оставалось еще ступеньки четыре, как вдруг я обомлел. Прямо перед собой, над черной дверью я увидел нашу улицу. По стене беззвучно пронеслась «Победа», навстречу не спеша прокатилась телега с лошадью, прошла женщина в ярко красном пальто, еще пара машин, еще люди навстречу друг другу… И все это – головой вниз! Цветное перевернутое кино! Я оглянулся, как часто оглядывался в кинозале. Из темноты над моей головой рвался конусообразный луч и упирался в стену. В луче вились пылинки. Все, как в кинозале. Я еще немного постоял, посмотрел кино, а когда мимо, по стене прошел Костя с помойным ведром (вниз головой!.. и Костя, и ведро!), я сел на ступеньку и попытался повернуть голову, чтобы видеть все правильно. Насмотревшись, я вернулся к двери. Почти в ее центре было круглое отверстие от механического звонка, который недавно сняли, и вместо него сбоку от двери установили электрический. Именно через эту дырочку наша улица проникала в прихожую Шулемовича.
     Я не знал, сколько времени уже длился этот неожиданный киносеанс, но уходить не было сил. Никто из проходящих сейчас по улице и не подозревал даже, что я вижу его на этом экране, уменьшенного, перевернутого, живого… Не тень от него, а свет!..
     Я и забыл о нижней двери. Она открылась так внезапно, что я вздрогнул. Свет резко ударил по глазам. В сиянии проема стоял силуэт мадам Бритвы. Резкий учительский голос вернул меня на землю:
     – Ну, что ты торчишь в темноте, герутенер? За смертью тебя посылать, халамидник! Иди уже, иди – все остыло. Сейчас ты получишь от бабушки – тебе будет темно в глазах.
     Она не видела меня. Она и не могла меня увидеть в этой темноте, как бы ни прищуривалась. Просто бабушка предупредила ее, когда я могу прийти. Я готов был дать голову на отсечение, что она даже не подозревает о чуде в своей прихожей. Хотя и не мудрено – с таким зрением…
    
     Бабушка поражает меня неожиданной образованностью. Мой рассказ о перевернутом кино ее совсем не удивляет. Она идет к нашему единственному окну, закрывает ставни, оставляя тоненькую щелочку, и говорит: «Смотри!». Через несколько секунд я вижу на противоположной стене почти то же, что видел у мадам Бритвы. Те же машины, те же пешеходы, только вытянутые и размазанные. (Резкость!.. Сапожник!..).
     – Чем ты занят в школе, оболтус? Тебе уже нивроку десять лет, уже можно что-то знать! Ты слышал такое слово «камера-обскура»?
     – Нет… – растерянно признаюсь я.
     – Так чтоб ты знал: это ты видел камеру-обскуру.
     Она улыбается, как человек, показавший вдруг, что его еще рано списывать.
     – Даже у нас в школе, хотя в гимназии я не училась, была своя камера-обскура. Не такая большая, как на лестнице Шулемовича, но тоже – ничего. На колесиках, как аппарат в фотосалоне. У нас, между прочим, был молодой учитель (как сейчас помню, Меир Кац, из Полонного… рыжий такой… красавец!), так он так рисовал на стекле этой камеры – мое почтение! Направит на тебя (ты сидишь, не шевелишься) а он на тебя даже не посмотрит – рисует прямо на камере. Выходило – лучше, чем на фотографии. К нему очереди стояли!..
     – Бабуль, а что такое, «обскура»?
     – Темнота!
     – Слушай, – раздражаюсь я, – если знаешь, так возьми и объясни. «Темнота!». Сама же говорила, спросить не стыдно…
     – Не… – смеется довольная бабушка, – Ты не понял. «Обскура» это «темнота». По латыни.
     Обскура… Я почему-то вспомнил сарай Шулемовича и казнь петуха.
    
     Камера-обскура потрясла меня. Падающая от человека тень была мне понятна. Я так и говорил: от него падает тень. Но чтобы от человека падал свет! Сколько дырочек в стенах, окнах, дверях окружает меня, когда я иду по улице! В скольких квартирах я прохожу по стене вниз головой – уменьшенный, живой, цветной, настоящий – лучше, чем в телевизоре! Это же любая замочная скважина годится… А то, что вниз головой… Вот в школе рассказывали, что когда мы рождаемся, мы сначала все видим вниз головой, а потом привыкаем… Так что еще не известно, где вниз головой. Может, в камере-обскуре как раз все и правильно – это наши глаза переучились. Я стал ходить по улицам, стараясь не сутулиться, не ковырять в носу, не замирать в дурацких позах. Я понимал, что ОТ МЕНЯ ПАДАЕТ СВЕТ, и нужно быть всегда начеку: как увидят меня те, кого я не знаю. Достаточно того, что я вниз головой.
    
     Теперь я старался не пропустить возможности забежать к мадам Бритве с каким-нибудь поручением. Меня даже не смущал постоянный, восковой какой-то, кладбищенский запах, источник которого был мне непонятен, ведь в их квартире никогда не прерывался кулинарный процесс. Вот у нас в квартире всегда пахло замечательно: или жареная картошка (с чесноком), или жареные котлеты (тоже с чесноком), или, в крайнем случае, – жареная рыба. А в другие дни – ваниль, кофе, горячий хлеб… Квартира Шулемовича всегда пахла похоронными венками.
     Просто так я зайти не решался, потому что никому, кроме бабушки о своем открытии не рассказал. Мне было страшно интересно узнавать на стене Шулемовичевской прихожей знакомых, а признаться, что я подглядываю было стыдно.
     Однажды бабушка послала меня к мадам Бритве рано утром, еще перед школой (за какой-то солью-содой). Солнце на улице еще не разгулялось, и кино было тусклым. Я не стал задерживаться на лестнице, а сразу постучал в дверь. Это был первый раз, когда я застал старика Шулемовича дома. Он сидел за столом, и в полумраке их комнаты я увидел вдруг, что на лбу у него торчит какой-то кубик, сам Шулемович (так мне показалось) опутан тонкими ремешками, а голова и плечи его покрыты длинным полосатым полотенцем. Шулемович бормотал что-то и, покачиваясь взад-вперед, усиленно кивал головой, как будто с кем-то все время соглашался. Старик Хоттабыч, который наколдовывает пасмурный день. На столе лежала книга с золотыми буквами на обложке. Она лежала, как в футляре, в центре малюсенькой, тесной и почему-то всегда холодной комнаты Шулемовича, комнаты, которая, как потертым бесцветным бархатом была отделана изнутри ветхостью и нищетой. Книга сверкала золотом, неуместным в этом нерезком полумраке, и снова возникла у меня ассоциация с Хоттабычем. Или, может быть, с Аладдином, в нищем доме которого сверкала золотом волшебная лампа.
     Мадам Бритва не обращала внимания на колдовство мужа, а отсыпала и упаковывала мне то, за чем я явился. А тот вдруг неожиданно все свернул, сложил (я поглядывал то на него, то на нее) и посмотрел на меня ожившим человеческим глазом.
     – А я знаю, – сказал я ему, чтобы стряхнуть с себя завороженность, – это еврейские буквы.
     – Что ты говоришь! – неподдельно изумился Шулемович. – И откуда, предположим, ты это знаешь?
     – А моя бабушка читает книжки с такими буквами.
     – Да? – старик резко вздернул косматые брови.
     – Да, да! – сказала мадам Бритва. – А ицн паровоз! Ну? Так она читает книжки! Что ты пристал к ребенку?
     В этот день Шулемович в первый раз заявился к нам в гости. То есть, не к нам, конечно, – к бабушке.
    
     Папа Кости Деревянко, дядя Петя, – алкоголик и футбольный фанат. Его жена, тетя Поля жалуется моей бабушке, что у Пети, мол, всего три причины напиться: Черноморец выиграл, Черноморец проиграл, Черноморец сегодня не играет. Моя мудрая бабушка, не знает, что посоветовать, это может быть, единственный случай, когда она растеряна: у нее нет опыта жизни с пьющим мужем. Обе вздыхают. В самых крайних случаях футбольных переживаний дяди Пети тетя Полина обычно бежит к моему папе – папа знает что делать. Когда дядя Петя бушует, бывает достаточно того, что папа просто вошел в комнату – буря моментально утихает. Папу дядя Петя боится и уважает. Но когда хмель сильнее инстинкта самосохранения, папе приходится поступать решительно. Через часик проспавшийся дядя Петя просит, чтобы его развязали и клянется, что теперь – никогда. У дяди Пети еще с войны не сгибается нога, и папа, тоже фронтовик, поддразнивает его старой фронтовой дразнилкой, попадающей в ритм хромого шага: «рупь-пять, два-десять». Дядя Петя добродушно отзывается. Для него папа свой, такой же, как он сам, только старше по званию.
     Очередное представление. Дядя Петя стоит на балконе второго этажа пьяный в дымину и горючими слезами оплакивает поражение Черноморца. Он чувствует себя на трибуне, и все делает чересчур: хрипло орет, рвет на себе рубашку, закидывает негнущуюся ногу на перила. Народ останавливается, волнуется, это подогревает дядю Петю еще больше. Наконец, изувеченная нога забрасывается на перила чуть более эмоционально, чем тема того заслуживает, и дядя Петя со всего маху шлепается спиной об асфальт. Женский визг, мужские выкрики… Мне с моего балкона видно, как толпа быстро и тесно обступила лежащего. Из парадного вылетает белая (как мел, как смерть, без кровинки в лице) тетя Полина, мечется между людьми, расталкивает их, плачет, кричит: «Дайте ему дышать!». От испуга и отчаяния она не соображает, что нужно сделать, она бросается к каждому, кто на нее смотрит – может, он скажет.
     – Что? – кричит она. – Что надо делать?
     Кто-то уже окатил дядю Петю водой из ведра, кто-то – побежал к автомату вызывать скорую…
     Я вижу сверху, как в толпу втирается мадам Бритва. Она уверенно распихивает локтями столпившихся и говорит с напряжением сама в себя:
     – От-т-тойдите все!.. Дайте ему дышать… Что вы к нему прилипли…
     Вот она уже в первых рядах, тянет зажатую толпой кофту.
     – Полина! – громко, по-учительски, восклицает она и, сильно сощурившись, вглядывается в лежащего дядю Петю. – Полина, слушай сюда!
     Все замолкают, все смотрят на мадам Бритву, и тетя Поля с надеждой бросается к ней.
     – Полина! – мадам Бритва указывает пальцем на дядю Петю, а потом на балкон. – Полина, он что… упал?
     Столбняк тети Полины длится не более секунды. С искаженным лицом она обеими руками ударом отталкивает от себя эту нелепую мадам Бритву. Она отталкивает от себя эту глупость, этот идиотский вопрос, эту дикую помеху. И маленькая, старенькая мадам Бритва летит вперед спиной на руки неуместно смеющейся толпы.
     Дядя Петя выжил тогда без особых потерь.
    
     Когда Шулемович приходит к бабушке, бабушка забывает русскую речь. Они часами говорят о чем-то для меня таинственном, вместе листают наоборотные книжки.
     – Бабуль, а почему ваши книжки сделаны наоборот, открываются не туда?
     – Умник! А кто тебе сказал, что именно так – это наоборот? А почему не ваши наоборот?
     И я вспоминаю про перевернутое изображение камеры-обскуры.
     Все разговоры уже после ухода Шулемовича.
     – Бабуль, я у Шулемовича видел такие же книжки.
     – Не… У него ты видел на древнееврейском, а у нас – на просто еврейском.
     – Что это значит?
     – У нас – на идиш, а у него – на иврите.
     – Бабуль, а ты знаешь на древнееврейском?
     – В школе учила.
     – Ну, скажи, хоть что-нибудь.
     Бабушка думает, потом говорит строго:
     – Кол ойхел ба шук, ке дойме ле келев.
     – Ну, и что это?
     – Это слова, которые именно тебе стоит взять в голову. «Кто кушает на улице – похож на собаку». Ты когда-нибудь видел, чтоб я кушала на улице?
     – И вот про это вы все время говорите с Шулемовичем?
     – Может быть, ваша светлость научит меня, о чем мне говорить с моими гостями? Ты хоть понимаешь, сколько он всего прожил, пока ты изволил себе родиться? Ты понимаешь, что ты видишь только самый краешек? Он старше моего покойного папы, тебе на долгие годы. Это уже, конечно, не тот Шулемович… Как я понимаю, он был мужчина – мое почтение! Сейчас это только тень Шулемовича, а не Шулемович. Он делал такие дела, что сегодняшней Молдаванке не снилось!
    
     На следующий день, придя с работы, мама, улыбаясь, сообщила бабушке приятую весть:
     – Видела вашего нового друга сегодня в городе. Прямо столкнулась к ним нос к носу.
     – Ты что, ходишь в синагогу?
     – Щас! Синагога! Какая синагога! Мы встретились в трамвае, совсем не нашего маршрута. Ой, вы прямо, как слепая. Весь двор знает, одна вы не знаете.
     – Что я не знаю?
     – Он же побирается по трамваям, как последний нищий.
     – Кто? – бабушка яростно поджала губы.
     – Кто! Рэбе ваш ненаглядный. Сижу сегодня в «двадцать третьем», а на Греческой, перед самым поворотом, появляется в дверях его шляпа. А я всегда думала: чего он и летом и зимой в этой шляпе? А он ее снимает – и «Подайте на пропитание!..» А как меня увидел, кивнул и шляпу нацепил, как будто это он ее снял, чтобы со мной поздороваться. И не глядя сразу сел на соседнее сиденье. А весь трамвай, конечно, посмотрел на меня. Я чуть со стыда не провалилась, а ему хоть бы что. А вы не знали? Меня уже соседи спрашивали, что он у вас делает?
     – А какое им дело?
     – Как, какое! Это же наше лицо, кто к нам ходит.
     – Знаешь что, ему вот указывай, какое делать вам лицо! – толстый бабушкин палец плакатно ткнул в мою сторону. – А меня оставь в покое, я еще в своем уме и обойдусь без твоих указок.
    
     Циля держит мадам Бритву за кофту и громко говорит, через каждые два слова пожимая плечами.
     – Знаете что, я ни во что ни вмешиваюсь, вы в очках – вам виднее. Только возьмите и задайтесь вопросом: что вдруг? Слышите, он же никогда к ним не ходил! Ну, я вас спрашиваю! Для нас всех он старый гелемтер-молодец, а для нее – а гройсе пурец! Научная личность! Книжки они читают…
     Это сцена первая. Сценический круг поворачивается, и вот мадам Бритва стоит в дверях нашей комнаты напротив бабушки.
     – Зец зех аныдер! – так эту фразу воспринимает мое бездарное к языкам ухо. Но я знаю, что это «садитесь». – Вус эрцех? (Что слышно?).
     Мадам Бритва тяжело проходит к стулу, зачем-то передвигает его немножко в сторону и, кряхтя, садится. У нее на голове пуховый платок, и она сидит, как бы не раздеваясь. Ненадолго, мол.
     Их объяснение происходит в моем присутствии, но на идише. Я могу судить только по интонациям и мимике. И то, и другое – избыточно богато. Они спорят о чем-то, они почти поругались… Теперь мадам Бритва жалуется бабушке – и бабушка ее понимает. А вот вступила бабушка. Спорю на авторучку – она сейчас защищает Шулемовича. Для нее он мужчина – «мое почтение!». Теперь соглашается мадам Бритва. Видно, что они пришли к чему-то обоюдному, потому что меня гонят разводить примус и ставить чайник. Лично я очень доволен: с утра в квартире пахло ванилью.
    
     Шулемович умер. От несчастного случая. Он упал в канаву, сломал шейку бедра, но главное – заболел воспалением легких. Пока его вытащили, успел простыть. Вот сто лет человеку, а его смерть оказалась для всех неожиданной. На похороны пришел весь двор. Все женщины плакали, а Циля громко что-то втолковывала мадам Бритве – единственной, кто не плакал. Только моя бабушка не вышла из квартиры. Она всплакнула дома. Папа и мама были на работе, а я, когда вернулся, застал бабушку за возней с примусом. Глаза у нее были красные, губы поджаты. Огонь сухого спирта и освещал, и окрашивал ее лицо. Я вспомнил слова бабушки, что это, мол, не Шулемович, это тень Шулемовича, и представил себе, как невероятно длинна его жизнь. Я практически и не застал ее. Она отделена от меня невидимой дверью, по эту сторону которой живу я, а по ту – он, а меня никогда не было. И еще я представил себе, что в центре этой двери есть крошечное отверстие, и сквозь него проливается таинственная, наоборотная, как еврейские книжки, жизнь Шулемовича, и Шулемович, оказавшийся со мной в одном времени, был не тенью, а наоборот – светом. Ну, не тем светом, луч которого в темном царстве, а живой проекцией своей длиннющей жизни, маленьким, цветным, живым изображением. И изображение это казалось мне смешным и перевернутым. Ведь Шулемович, живший в какие-то учебниковые времена, никогда в моем присутствии не проявил себя, как их очевидец и свидетель. В этом смысле он был никчемнее древней стены или дерева. Но вот бабушка что-то разглядела, она понимала, кто есть Шулемович на самом деле. Или хотя бы – кем он был. Для меня же он так и остался Хоттабычем-побирушкой, дряхлым Аладдином, хозяином волшебной лампы-обскуры, о которой он даже не подозревал.
    

irena  kadin

День Независимости

    День Независимости.
    
     Колечки лука врезались в розовое мясо, словно ножи. Мишка добавил помидоры – и из ран выступила кровь. «С лёгким паром»,- подумала Марина,- «Израильский вариант: раз в год мы с друзьями ...ездим в лес». Хотя друзья – это когда «мы к вам или вы к нам». А не просто ещё одна пара таких же задёрганных. Обмен новостями по телефону да шашлыки на День Независимости. Но когда чаще, если живём на такой скорости. Только головой успеваешь мотать: воскресенье – четверг... Мишка достал со шкафа гитару, вытер рукой пыль, взял пару аккордов – и вернул инструмент на место. Марина вспомнила, как на их третье свидание Михаил пообещал принести гитару. Она ужаснулась, представив его «бацающим» на скамейке парка. Но отказаться из вежливости не решилась. И хорошо, что не решилась. Потому что лишь только он заиграл - Окуджаву - сразу превратился из скучно- невыразительного в остроумного красавца... Марина и в первого своего мужа так же влюбилась, когда тот сел к роялю. С тех пор она даже уличных музыкантов обходила стороной, чтобы опять во что-нибудь не вляпаться. А оба её мужа после свадьбы играть совсем перестали. Может было в ней что-то такое - убивающее музыку.
     Марина легла на диван, сделала глубокий выдох и осторожно стала застёгивать молнию на прошлогодних джинсах. Молния визжала, угрожая сломаться, но всё-таки сошлась. Живот, изгнанный со своего привычного места, перекатился повыше, навис пузырём над поясом брюк, но там его замаскировали свободной рубашкой, и всё это уже можно было показывать мужу. Мишка фигуру одобрил, похлопал по постройневшей попе и даже поцеловал «по-взрослому», но тут же ухватился за кастрюлю, сунул Марине косолапый мангал и попросил: «Захвати 10 шекелей. Я вчера флаг не успел купить...». Мишка строго соблюдал традицию в День Независимости прикреплять к машине сине-голубой лоскуток на белой пластмассовой ножке. Второй, большой флаг, Миша гордо вывешивал из окна квартиры, а Марина каждый раз нарушала торжественность момента: маршировала и кричала: «Ура! Наши идут!».
     У почтового ящика они задержались. Слава богу, нет штрафов за превышение скорости, только письма из банка (кто в них может разобраться) да рекламные проспекты с призывами улучшить человеческую породу: «отбеливание зубов – обе челюсти по особой цене... «голливудские скулы» и наращивание подбородка...» .Марина «примерила» на себя голливудские скулы – не пойдёт. «...лазерное удаление волос со всего тела, мужчинам – подмышки подруги в подарок...» (жаль, что Мишка такой гладкий, и нечего лазерно удалять). Ещё было бесплатное обрезание: «возраст не помеха - даже если Вам далеко за 70!» И фотография приложена – дедуля преклонных лет на операционном столе, радостно улыбаясь, поднял вверх большой палец: «во»! Седую голову пациента в зелёной хирургической шапочке поддерживал хмурый медперсонал, словно говоря «Да угомонись уж...».Марина отправила счастливого деда в мусорное ведро, банковские письма – в мангал и побежала к машине: «Чур, я поведу», но муж её остановил: «Смотри, сейчас упадёшь». У Марины постоянно развязывались шнурки, она даже научилась ходить с ними, болтающимися по земле. И сейчас бы так пошла, но Мишка, встав на колени, старательно завязал «двойным бантом». Он всегда завязывал ей шнурки, ворча «И чему тебя в детском саду учили».
     В Израиле погода любит меняться. Только час назад небо было обложено, словно больное горло, а вот уже от недавнего дождя осталась лишь прослойка пастилы - радуга между двумя облачками. В машине Марина вытащила два диска: «Что поставить «Русское Застолье» или романтический? Сама же и выбрала романтику. «Застолье» - ну погорланишь в припеве «не балуй, йо-хо-хо...», зато на романтическом есть «их» песня про снег. Мишка, когда эту песню слушает, кладёт руку ей на колено, а Марина – свою руку на его руку... Но муж уже настроил радио на «Первый русский». Шёл концерт по заявкам и выступал Бени из Бней-Брака. Наверное, не было на радио такой программы, на которую бы не прорывался Бени с длинным списком юбиляров, и было непонятно, где он ежедневно набирает такое количество празднующих родственников. Каждому имениннику Бени желал «здоровя, шастя и мырного неба над головой». В принципе, все поздравляемые жили в Израиле, и мирное небо можно было пожелать всем оптом, но Бени, видимо, боялся кого-нибудь обделить. На середине «правнучки Софочки и её мужа Хаима» зазвонил мобильник. Марина, огорчённо помычав в серебристый аппаратик, сказала: «Они не приедут. У них Машка запоносила». «Ну и что», - сказал Мишка,- «Так пусть не ест шашлык». У Машки был слабый желудок, её держали на строгой диете, но она всё равно постоянно болела. «Они не могут взять её с собой, и оставить не могут: ходит же по дому и везде гадит». «Испортили собаку»,- вздохнул Мишка,- «Вот я – ем, что попало – и ничего». Следуя дворовой привычке, Маринин муж тащил в рот всю растительность, которую мог сорвать. Особенно доставалось кактусам: Мишка где-то вычитал, что кактусы есть можно - и всё время ходил, отплёвываясь.
     Марина даже была рада, что друзья не смогли приехать. С мужем целый день наедине – тоже неплохо. И Машку не будут мучать. Их друзья – Лера и Славик – в лесу постоянно проделывали с собакой какие-то трюки. Чаще всего Славик приказывал Машке «Сидеть», а Лера уходила, оглядываясь, и зовя за собой. Машка скулила, взволнованно била хвостом, заглядывала хозяину в глаза «ну что же ты, догонять надо», но ослушаться не смела. Выждав положенное время, Славка разрешал: «Беги». И сам шёл к Лере. А Машка срывалась с места, пулей мчалась к Лере, потом возвращалась назад – убедиться, что хозяин тоже не потерялся, и снова неслась к Лере, радуясь, что всё так хорошо кончилось, и они опять все вместе. Марина пыталась убедить друзей, что когда-нибудь у собаки будет инфаркт, но Славик считал, что они приучают животное к дисциплине.
     На перекрёстке Хульда Мишка углядел продавца флажков и завопил: «Вот он!». Марина проехала дальше: «Не на нашей стороне... Впереди ещё сто таких будет. А мы опаздываем». Муж недовольно забурчал: «Как можно опоздать в лес! Трудно было тебе развернуться? Времени же – навалом. За 5 минут доедем. В такую рань дороги чи...» Конец фразы он проглотил: впереди была пробка. Виновники пробки - два искорёженных автомобиля посреди шоссе. Мишка покачал головой: «баба за рулём – страшное дело». Водители автомобилей орали друг другу «Маньяк».
     Миша посмотрел на водителей – неопределённого возраста ортодокс с длинными нечёсаными волосами и вьющимися пейсами, заправленными за уши и парень - рваные джинсы, маленькие усики и тоже длинные волосы, аккуратно перехваченные резинкой - и обрадовался: «Ну вот, я же говорил - бабы».
     Пробка не рассосалась и за местом аварии. Даже увеличилась. Их новенькая, серебристая «Тойота» встала, уныло уткнувшись в зад грязному обшарпанному Форду с двумя наклейками: «без культуры нет будущего» и «крутой водила». На бампере у Форда была огромная уродливая вмятина. Если они и продвигались, то всего на несколько метров, когда нервы у кого-нибудь не выдерживали, и он съезжал с шоссе, вывалив своё семейство прямо в поле, у более-менее приличного куста. Семейство вытаскивало из машины ящики с бутылками колы, огромные сумки-холодильники, больше похожие на филиал супермаркета, раскладывало стулья – и начинались хлопоты у мангала. Марина не могла спокойно стоять в пробке: чертыхалась, подпрыгивала, барабанила по рулю и чуть не снесла перёд Мазды, попытавшейся втиснуться без очереди. «Вынь гвоздь из попы», - не выдержал Мишка,- «не закроют твой лес».
     Лес был закрыт. Наверное, можно было проехать дальше, пристроить машину где-нибудь на обочине, найти поляну... Всё это уже было не то. Въезд в настоящий израильский лес – с ухоженными дорожками, каменными столиками и почти чистыми туалетами преграждала полицейская машина. Из Форда выскочила растрёпанная блондинка в съехавшей помаде: «Слышь, лягушка кавказская, шо вылупил мигалку. Я сюда три часа пилила. Убери телегу!». Полицейский, молоденький выходец из Эфиопии, робко оборонялся, пытался оттолкнуть блондинку, но промахивался, и вместо плеча попадал по пухлой, вываливающийся из выреза платья груди, отчего ещё больше терялся и совсем уж неуверенно бормотал: «гвэрэт, эйн маком, эйн маком». Ему на помощь пришёл мужчина – в пляжных шортах, куртке и кедах. Кеды и куртка по виду были ещё союзные, а шорты – израильские, в солнцах и пальмах. Мужчина уверенно взял блондинку за локоть: «Сказано же вам, гражданка, мест нет. Раньше надо было. Я вот с шести утра столик занял...». Похоже, товарищ в кедах много лет патрулировал в «Народной дружине», ибо девица сразу затихла и беспрекословно нырнула в свой «Форд», а дружинник пожал полицейскому руку и поспешил к своему столику, дирижируя на ходу: его компания уже дошла до среды, выпевая «Ты ж мэнэ пидманула» на три голоса. Лучше, чем на музыкальном диске пели.
     В Израиле лес никогда не пахнет лесом. Зимний запах ржавой воды, скопившейся в оврагах сменяется летом запахом пыли и раскалённых на солнце камней. Сегодня лес был пропитан пряным дымом, и терпким запахом оливок, и пронзительно-острым - солёных огурцов, от которого во рту бысто набирается слюна, и, понятное дело, жареными стейками-крылышками-ножками-сосисками и всем тем, что только могла придумать фирма «Зогловек», снабжающая полуфабрикатами самых ленивых. Не лес – а иллюстрация к кулинарной книге. Уже очень голодный Мишка вспомнил про оставленный на плите борщ и запросился домой, но Марине не хотелось так просто отступать: «Слушай, давай в Ашдод! Все в лес, а мы – на море. Зонтик от солнца у нас есть, уголь тоже, на пляже и шашлыки, и позагораем может быть. Смотри, как потеплело. Давай, а! И флажок обязательно купим. Их там всегда продают – возле Ашдода».
     Обочина шоссе, ведущего в Ашдод, напоминала базарный ряд. Цветы, задыхающиеся в пластмассовых вёдрах, клубника в корытцах, длинные хлебные палки цвета солнца, рассыпающиеся во время еды на мелкие крошки, и арабские лепёшки, на вид вроде бы очень грязные, а на самом деле просто хорошо пропеченные. Только флажки не продавали. Может, и расхватали их уже – эти флажки: вон у большинства машин по два спереди, как рога, а у некоторых – по четыре. Были машины с целыми букетами, в которых израильские флаги прижимались к американскому. Мишка хотел есть всё сильнее, и Марина это почувствовала: «Обгоняй его, обгоняй! Ты же всем мешаешь. И не дави рывками на газ! Ну вот, ты чуть его не снесла...Давай, давай вперёд! К-у-уда понеслась?». Марина не выдержала: «Слушай, как я без тебя езжу?». «Так и ездишь. Возле нашего дома ни одного забора не осталось. Совсем не умеешь водить. И готовить не умеешь. Вчера курицу в вине сделала – нельзя было в рот взять», - Мишка сглотнул. Марина растерялась: «Ты же всю съел. И хвалил...».
     - Кто в курицу вино добавляет? Почему ты во всё добавляешь вино?
     - Я тебе рецепт покажу – из журнала.
     - Не надо мне твоего рецепта. Не может быть такого рецепта.
     - Но ты...
     - Закрой ротик, тарахтишь без умолку. Я от тебя устал.
     - Ты мне даже не да...
     - Слышишь – ус-тал.
     - Почему ты со мной...
     - Заткнись, не то сейчас поедешь домой. Дура корявая.
    
     В машине сразу стало тихо. Только мотор печально гудел. Вот тебе и романтический диск! Марина размышляла, что обиднее: «дура корявая» или «заткнись». Надо бы и в самом деле вернуться домой – и потом месяц с ним не разговаривать. Ну – 2 недели. Марина представила себе, как они молча возвращаются ... и в доме громко тикают часы... Всё равно больше одного дня бойкота она не выдержит. Себе же хуже. Марина посмотрела на лицо мужа. Злое, чужое. Не верится, что это её Мишка. А руки – руки те же. Марине опять вспомнился их «розовый период». Как они вышли из кафе, и Михаил вслух скомандовал себе: «раз, два, три...». И взял её ладошку. Потом ещё раз скомандовал – и на счёте пятнадцать прислонил к чему-то твёрдому – целовать. «Что-то» оказалось мусорным баком, и у Марине на куртке осталось чёрное пятно. Это пятно она даже счищать не хотела – такую нежность к нему испытывала. Марина тоже посчитала себе «раз-два-три» - и погладила мужа по колену: «Извини, я больше не буду». Что именно она не будет, Марина слабо себе представляла. Но она всегда так говорила, когда видела, что Мишка не прав. Муж ответно погладил Марину по колену. И повеселел. Они поставили песню про снег. Мишка держал руку на колене жены, а Марина – свою руку на его руке. Хорошо.
     На подъезде к Ашдоду Марина обрадовалась: «Смотри, новую дорогу открыли. Сейчас сократим». «Не надо», - Маринин муж панически боялся заблудиться,- «Знакомый путь – самый короткий. И потом, может ещё и не открыли. Видишь, никакого знака нет». «Конечно открыли», - Марина уверенно повернула налево,- «вон и грузовик поехал, а мы за ним. Не боись, до Газы ещё далеко». «А флажок?», - с подозрением спросил Мишка, опасаясь, что главная цель поездки не будет достигнута. «Купим, купим», - заверила Марина: «Обещаю». Новая, ещё необкатанная дорога вдруг коварно нырнула в песок, и Марина поняла, что шоссе таки ещё не открыли. Водитель грузовика тоже понял, и, резко развернувшись, поехал назад. Чуть их «Тойоту» не снёс. Марина испуганно метнулась в сторону – и «Тойота» увязла в песке. «Только не газуй», - закричал Мишка. «Хорошо», - покорно сказала Марина, надавив на газ. «Тойота» увязла ещё сильнее. Водитель грузовика, белобрысый парень, похожий на Сергея Есенина, остановил машину и радостно наблюдал за их манёврами: «И почему это русские сначала делают, а потом думают ?». «Послушайте» - Марина даже завизжала от возмущения,- «мы ж за Вами... мы ж от Вас... Помогите выбраться...».
     «У меня нет троса. И я спешу. С праздником!»,- «грузовик» помахал рукой и умчался. Мишка обошёл «Тойоту», присвистнул, покопался в «бардачке» - и сунул жене бумажку с номером: «Звони эвакуатору». Марина дрожащими руками набрала номер. «Не отвечают...». -«Ещё звони, он, наверное, не слышит». Марине, наконец, ответили, и она расстроено перевела мужу: «700 шекелей! И будут только через четыре часа». Мишка успокаивающе обнял жену: «Ерунда, раздели 700 на 5. Раз в пять лет вполне можем позволить себе эвакуатора. Не переживай».
     Как Мишка ни уговаривал жену угомониться и спокойно ждать приезда эвакуатора, Марина решила ловить грузовик. Подтянула наполовину разошедшуюся молнию на джинсах, посмотрелась в боковое зеркало и помчалась к шоссе. Грузовиков не было. Ни с тросом, ни без. Зато по шоссе шли двое иностранных рабочих. Судя по шлёпанцам – таиландцы. Марина ринулась к ним и затораторила: «мы застряли ... машина... помогите...тут не далеко». Таиландцы покачали головой: «донт андэстэнд». Марина перешла на английский: «ауэр кар... плииз... стак ин зе ...песок... хэлп ас...». Что это за таиландцы, которые не понимают по-английски! Или они не таиландцы? С криком «др-др-др» Марина пробежалась по дороге, крутя воображаемый руль... Продолжая тянуть «дрррр», с разбегу прыгнула в песок, сделала вид, что закапывается... Рабочие испуганно смотрели, не произнося ни слова... Марина попыталась вспомнить прошлогоднюю поездку в Бангкок: «Чуэй дуэй ... хонг нам чай... нет, нам чай – это туалет, а как машина? Кие анг жик? Или не кие? В общем, пошли а?». Взяла одного из рабочих за руку. Второй пошёл сам. Таиландцы поминутно останавливались и порывались улизнуть. Но Марина их довела. Почти. Ибо рабочий, увидев Мишку, вырвал свою руку и убежал. А второй - за ним. Неужели у неё такой страшный муж? Вздохнув – этот день никогда не кончится – Марина снова направилась к шоссе - искать грузовик с тросом.
     Рабочие вернулись. Теперь их было уже 12, и они шли гораздо увереннее. Когда отряд таиландцев во главе с Мариной прибыл к Тойоте, Мишка уже дожаривал последнюю порцию шашлыков. Рабочие легко подняли машину, перенесли на дорогу. Даже колесо поменяли. Мишка стал раздавать шашлыки. Таиландцы были голодные, но не толкались, а чинно стояли в очереди. Последнему, которому мяса не хватило, Мишка отдал Маринин фирменный салат. Вместе с её любимой китайской миской: по краям – нежные синенькие цветочки, на дне – синие же павлины. Марина запротестовала, но муж отказался забирать посудину: «Видишь, как он обрадовался! Оно ему Родину напоминает». «Он же не из Китая», - Марина попробовала отстоять павлинов. «Один чёрт», - сказал Мишка. Рабочие уходили, жуя шашлыки и повторяя «тода раба». А Марина каждому сказала «кхоп кхун». Но что-то таиландцы не очень реагировали на «кхоп». А может, это были вовсе и не таиландцы?
     «Ну всё», - сказал Мишка,- «домой жрать борщ». «А флажок ?», - коварно спросила Марина, «их же там всегда продают – на набережной». Муж доверчиво клюнул на флажок и они поехали.
     Похоже, что все, кому не хватило места в лесу, ринулись в Ашдод. Были застолблены клочки земли с малейшими признаками растительности, стоянки и даже асфальтовые дорожки. Самые отчаянные оккупировали крутую гору возле порта, зависнув на ней со своими столиками. Пляж дымился. Море, забыв про свой обычный запах йода, пахло, как и лес, мясом, мясом.... Не Израиль, а сплошной мангал. Марина с Мишкой порадовались, что они уже отделались от шашлыков, и можно просто гулять по набережной, держась за руки. Марина любила рассматривать прохожих, ловить обрывки фраз - ещё интереснее, чем в кино. Она даже пристроилась за большой, мужеподобной, пожилой женщиной с квадратной челюстью (вот уж кому не нужно наращивать подбородок), короткой стрижкой и огромными пластмассовыми серьгами в ушах. «Квадратная челюсть» басила подруге - семенившей рядом маленькой сухонькой старушке в тёмной унылой юбке и ярко-полосатых кроссовках «Найк»: «В моём возрасте я не хочу делать свадьбу. Но оформить отношения – обязательно. Мы же будем ходить вместе в рестораны там, в компании. Мне нужен статус?». «Найк» понимающе кивала. Невеста посмотрела на свою подругу: «Не волнуйся, ты тоже найдёшь себе пару. Все находят...». Подруга добавила в кивки оттенок благодарности. Заслушавшись, Марина чуть не споткнулась о поводок. На одном конце поводка был огромный бульдог, на другом - мужчина. Голову мужчины венчала пышная шапка волос, на подбородке – такая же, только зеркально перевёрнутая. Обе «шапки» существовали отдельно от своего владельца: вот-вот спадут. Дог выглядел гладко выбритым. И собака и хозяин были измазаны кетчупом. Человек в шапках заметил Маринин взгляд, остановился, достал бумажную салфетку и принялся вытирать собаке морду. Дог отворачивался, переминался с ноги на ногу – как ребёнок, которому мама высмаркивает нос. Но его всё-таки дочистили. Мужчина сунул салфетку к себе в карман - и отпустил бульдога метить пальму...
     Марина позавидовала влюблённым парам: молодым и не очень. Стоят, обнявшись, смотрят на море, а некоторые даже целуются. Она тоже прижалась к мужу: «Правда, ты меня никогда не бросишь?».
     - Ну куда я от тебя денусь!
     - А позавчера – когда мы ссорились – ты кричал, что тебе надоело со мной жить». Мишка задумался. Позавчерашней ссоры он не помнил. Он вообще никогда не помнил ссор. Но всё равно сказал: «Это я так... Превысил самооборону». Больше Марина ни на кого уже не смотрела. Потому что начались прилавки. Прилавки тянулись по правую сторону от прогулочной дорожки, по левую были картины. На всех картинах - берёзки и одна и та же подпись: А. Подольский. Марина насчитала 27 картин, в среднем по 5 берёзок на каждой. Стало быть творчество А.Подольского включало 135 берёзок и один мост через Сену, нарисованный по открытке. Возле картин сидела женщина и вязала детский носочек. На Марину и Мишку, разглядывающих полотна, она даже не подняла головы. Напротив «берёзок» торговали матрёшками, или, как их называют израильтяне «бабушками». Матрёшки были адаптированы к Востоку: вместо ярких сарафанов – расшитые золотом халаты. Кукол покупали охотно, и продавщица уже звонила кому-то и просила подвезти «ещё бабушек». Марина равнодушно прошла мимо десятишекелевых серебряных цепочек, инкрустированных «камнями Скваровского», полистала брошюру «Как стать здоровой и красивой». Брошюра была бесплатно, а к ней прилагался омолаживающий крем «Свежесть» за 70 шекелей. Крем плавился на солнце и пах серой. Возле последнего прилавка Марина остановилась – и потянула Мишку: «смотри, какое чудо!». У продавца в коробке были фигурки – крошечные, не выше трёх сантиметров. Разноцветные драконы, собаки, черепашки в клеточку! Ни одной одинаковой ... и все махали на ветру лапками на резинках, точно живые, а черепашка шевелила четырьмя лапками: вот-вот поползёт. Каждая фигурка стоила 5 шекелей. Продавщица сказала, что они из Китая, и её знакомая их коллекционирует, и у неё «уже тыща». «Миш, давай купим», - заныла Марина,- «Я их на компьютер поставлю – и у меня тонус повысится». «Ты что»,- возмутился муж,- «У нас же с собой только 10 шекелей, а флажок?». -«Так нету же». «Будет», уверенно сказал Мишка,- «Ты сама говорила – всегда под Ашдодом продают».
     - Ну я тебе завтра куплю, обещаю.
     - Завтра уже будет не то. Завтра праздник закончится.
     - Патриотом нужно быть всегда, а не только в День Независимости.
     - У тебя на компьютере уже 18 мышей ... с отбитыми хвостами. Стыдно перед людьми.
     - Когда у нас последний раз были гости?
     - Потому и нет, что стыдно.
     - Из-за отбитых хвостов?
     - Из-за всего. Бардак по всей квартире.
     - Миш, ну я буду мышей перед гостями прятать. И этих ... тугриков.
     - Пошли, пошли....
     И утянул. Марина, надувшись, дошла до их «Тойоты». Муж сел за руль: «Назад я поведу. Дадим таиландцам отдохнуть». Марина залезла в машину, задумалась. Хлебнула воды из бутылки и запросилась: « Миш, мне в туалет». «Опять?»,- удивился Мишка,- «Ты же только что была! У тебя что там – сквозняк!». «Я быстро», - побещала Марина – и побежала. «Стой, стой», - закричал муж,- «Завяжи шнурки, упадёшь!». Но Марина отмахнулась: «Потом, некогда». Забежала для порядка в туалет – и понеслась к прилавкам.
     Всю дорогу домой Марина напряжённо глядела на дорогу: «Только бы не встретились». А возле их Реховота расслабилась:«Почти приехали». «Есть!», - закричал муж: «Я же говорил – найдём. Гони 10 копеек». Парнишка уже протягивал им два флажка. Марина хлопнула себя по карманам: «Я, кажется, потеряла». «Не могла ты потерять, ищи хорошенько. Ты же сюда их клала»,- залез рукой в нагрудный карман Марининой рубашки – и вытащил 3 фигурки. Зелёного динозаврика с перманентной завивкой на спине, малинового птицеящера с огромными крыльями и жёлтую черепашку в клеточку. Черепашку Марина выпросила в подарок. «Твою мать», - заорал Мишка. Продавец растерялся, посмотрел на красную Марину: «Да берите так, даром, всё равно уже праздник кончается». Обрадованная Марина потянулась за флажками, но муж ударил её по руке. И резко нажал на газ. «Я пашу как проклятый, а ты деньги не считаешь». «Я тоже работаю» - закричала Марина: «Верну я тебе твои 10 шекелей – разделишь на 5 лет». «Не нужны мне твои деньги», - вопил Мишка: «Ты всегда только о себе». Марина даже задохнулась: «А кто после операции с тобой сидел?»
     - Ты же всё для галочки делаешь!
     - А ты и для галочки не делаешь. Я два месяца назад у врача была – ты хоть бы спросил.
     - А мне плевать на тебя. Ищи себе другого ёбаря.
     Марина вцепилась в руль: «Останови машину». «Идиотка, сейчас аварию сделаешь»,- закричал Мишка, но жена тянула за руль и он остановился на обочине. Марина выскочила из машины, её щёки горели, сердце колотилось. «Разведусь». Потом представила свою жизнь без Мишки, заревела ещё сильнее.
     Какое-то время муж ещё ехал за ней, потом махнул рукой – отсюда до дома максимум 20 минут пешком. Марина шла быстро, потом остановилась, потому что закололо в боку. И увидела флажок. Он лежал как раз посередине шоссе: наверное упал с какой-то машины. Поднять бы – но опасно, машины идут сплошным потоком. Марина прошла дальше, потом вернулась. Флажок выглядел таким хрупким и беззащитным – вот-вот пройдутся тяжёлыми колёсами по его пластмассовой шее. Сейчас будет просвет, и запросто можно успеть. Оглянувшись ещё раз для верности, Марина добежала до середины шоссе... но асфальт вдруг встал вертикально, ударил по голове. Лёжа на земле Марина успела подумала, что бегать с развязанными шнурками она ещё не научилась.
     Дома Мишка съел тарелку борща, выпил компот с конфетой, походил, съел ещё борща и устроился в спальне перед телевизором. И уснул. А когда проснулся, по телеку шла его любимая передача «Городок». Мишка посмеялся, но смеяться одному было скучно, и он позвал жену: «Маришик, иди сюда. Сол-ны-шко!». Никто не отозвался. «Дуется», - подумал Мишка. Зря он так на неё наорал. Сам же Окуджаву ей пел «давайте жить во всём, друг другу потакая». Что это на него нашло... Конечно, с работой этой долбаной, устаёшь как собака, вот оно и выплёскивается. В Союзе бы они уже на пенсии были. Ничего, и тут скоро доберутся. И тогда – никаких скандалов. Спокойно будут гулять под ручку, и фильмы смотреть. Про Ленина. Мишка вспомнил китайские игрушки: взрослая баба, а ведёт себя как маленькая. Смешно. Мишка улыбнулся и опять заснул.
     Над сбитой женщиной склонился врач.Огромная, грузная – словно подстреляная слониха. На боках валики жира. Двойной подбородок, обвисшие щёки, джинсы не сходятся на животе. На рыжих крашеных волосах кровь почти не видна, только там, на макушке, где отросшие седые корни. Возле женщины валялись три фигурки. «Наверное, внукам несла», - сказал врач. Сувениры почти не пострадали. Лишь у птицеящера отломалось одно крыло. Птицеящер и динозавр шевелили двумя лапками, а черепашка – четырьмя, и казалось, она вот-вот поползёт.
    
    

Сергей  Трищенко

Связующая нить

     Я позвонил ей. Мне очень трудно было набрать номер. Не потому, что номер оказался слишком сложным или у меня имеются проблемы с пальцами.
     Я не знал, что ей скажу.
     Правду? Но как можно признаться в том, что влюбился с первого взгляда? Что никогда не видел никого красивее нее? Что у меня перехватывает дыхание от одной мысли о ней?
     Промолчать? А зачем тогда звонить?
     Говорить какую-нибудь ерунду? Это будет еще хуже, чем просто молчать.
     И все же…
     Я позвонил ей. Тоненькая бледно-сиреневая ниточка выскользнула из моего мобильника и понеслась отыскивать ее аппарат. Нашла. Сигналы вызова заглушались стуком моего сердца.
     Она ответила. Обрадовалась — я понял это по тому, что ниточка, выходящая из моего аппарата, стала чуть толще. И это пришло с ее стороны.
     Мы говорили тогда очень долго, хотя я уже не помню о чем — может быть, о нашей самой первой встрече, когда мы только и успели, что обменяться номерами мобильных телефонов.
     Потом она извинилась и прервала разговор. Но ниточка осталась. Я смотрел на нее и знал, что всегда смогу отыскать ее по этой нити. Она стала для меня путеводной, как нить Ариадны.
     После первого разговора мы часто разговорили. О чем? Да обо всем! О чем можно говорить по новенькому мобильному телефону? Правильно, в первую очередь о самом телефоне, о том, какие марки и модели круче, какие навороты в них имеются и что со всеми ними можно сделать.
     Нить, соединяющая наши аппараты, становилась все толще и прочнее. Куда бы я ни пошел, нить тянулась следом. Выходя из моего мобильника и входя в ее.
     Сначала я думал, что нить — свойство исключительно моего аппарата, что так сделано специально, на заводе. Все-таки новая модель!
     Но когда присмотрелся к окружающему, заметил, что нить выходит не только из моего мобильника! Оказалось, все мобильники соединены подобными нитями.
     Теперь, когда я шел по улице, я видел не только свою нить, но и нити других мобильных телефонов. Как я раньше не замечал их! Они плелись в пространстве разноцветной сеткой, не мешая друг другу, поблескивая, словно легкие летние паутинки.
     Если хорошенько присмотреться, то все окружающее затянуто разноцветными нитями: зелеными, белыми, синими, красными, черными, неопределенного цвета. Тоненькими и прочными, словно стальная проволока, и мягкими, словно поролоновая мочалка. Встречались тончайшие золотые нити, светящиеся изнутри, и строгие серебряные. Я не знаю, что означает цвет нитей, но полагаю, что он обязательно должен что-то означать. Ведь почему-то они разноцветные!
     Некоторые нити были очень рыхлыми, почти незаметными, и легко развеивались набегающим ветерком, а некоторые сами истаивали в воздухе.
     А один раз я увидел два мобильника, соединенные колючей проволокой, с острыми, острее чем бритва, колючками.
     Из одних мобильных телефонов выходили целые пучки нитей, из других — две-три. Были и такие, из которых тянулась всего одна нить. Нити плелись, переплетались, запутывались.
     Я видел, как какой-то мужчина ожесточенно оторвал одну из нитей, выходящую из своего мобильника… и бросил. Тогда я не придал значения этой сценке и она забылась. Или же меня отвлекла другое зрелище: я увидел маленький огонек, быстро бегущий по одной нити. И там, где он пробегал, нить исчезала. Сначала я не понял, что это такое, но когда парень в камуфляже прыгнул на огонек и оборвал пока еще целый конец нити, до меня дошло: бикфордов шнур! По этой нити шел сигнал к заложенной где-то мине!
     Обрывок нити — черной, чернее самой черноты! — бессильно догорал на асфальте.
     Мне нравилось ходить по городу и наблюдать за переплетением нитей.
     А потом наша нить оборвалась. Я не знаю, что произошло: у нее испортился аппарат, или что-то произошло с моим, или изменилось состояние атмосферы, или причина в мобильном операторе. Или она просто перестала звонить мне, потому что я вдруг ее чем-то обидел. Сам не желая того. Каким-то словом, которое она поняла не так. И она оборвала нить.
     Сначала я подумал, что смогу отыскать ее сам. Ведь у меня остался конец нити. И если она сама оборвала нить, то по длине нити я смогу узнать — хотя бы приблизительно — где она живет, в каком районе. И смогу найти ее и извиниться.
     Я тщательно измерил длину оставшейся у меня нити, нанес циркулем окружность на карту города и принялся ходить по улицам и дворам, попавшим на эту окружность, в надежде найти ее. Но никого не нашел.
     А если нить оборвалась где-то посередине?
     Я обращался в ремонтные предприятия. Но там только разводили руками и не могли ничего сделать. Хотя оттестировали аппарат на лучшем измерительном оборудовании.
     Но нити они не заметили.
     Я смотал остаток нити на свой мобильник. Я ходил по городу с оборванной нитью в руках. Я искал второй конец нити. Я находил множество оборванный нитей. Правда, все они были другого цвета. Я пытался связываться с ними, но все было тщетно: это была не она.
     Я думал, что больше никогда не услышу ее.
     И вдруг…
    

Дарья  Бережкова

Вовремя

    Виталий хорошо помнил тот день, когда Зина впервые рассказала о своей болезни.
     - Рассеянный склероз? – удивился он, - Это когда все забываешь? Ну, конечно, неприятно, но особых поводов для огорчения я не вижу.
     Зина покачала головой.
     - Нет, все сложнее.
     Она не стала объяснять. Виталий сам прочел в медицинской энциклопедии, а потом долго молча разглядывал выписку из истории болезни.
     Когда тишина стала невыносимой, он сказал то, что должен был.
     - Мы найдем средство, слышишь? Все образуется, у нас впереди долгая и счастливая жизнь.
     Зина поверила, и это поддерживало ее еще четыре года.
    
     - Все, - безнадежно сказала она, - Врачи сказали, что болезнь вступила в заключительную стадию. А значит, больше трансплантации клеток и переливания крови не помогут. Не больше года, и это наверняка будет больно. А Димка, он совсем крошка. Как я могла решиться, с таким диагнозом! Но я так хотела, так надеялась. А теперь все.
     - Виталька, что мне делать? – еле выговорила Зина, всхлипывания помешали говорить дальше. Виталик молчал. Казалось, он не слышит рыданий. Прошло минут десять, когда Зина снова смогла разборчиво объясняться.
     - Я знаю, ты считаешь слезы глупостью, прости, - судорожно выдохнула она, - Какая я мать, если плачу. Вот только скоро я совсем перестану ей быть. Вообще перестану быть.
     Она опять заплакала.
     - Тише, тише, - наконец произнес Виталий. Прижал дрожащую подругу, несколько раз поцеловал в волосы, - Разбудишь сына.
     - Пойдем, - сказал он после едва заметной паузы, - Одевайся. Надень что-нибудь потеплее.
     - Куда? – без выражения спросила Зина.
     - Я объясню тебе по дороге.
     Виталий протянул ей кожаный плащ.
     - И сапоги надень.
     - Май, - сказала Зина. Она не возражала, просто констатировала факт.
     - Вдруг похолодает, - ответил Виталик, - Ты же знаешь, климат такой.. непредсказуемый.
     Он открыл входную дверь.
     - А Димка?
     - Он не успеет проснуться, тут рядом, - успокоил Виталий Зину.
     Та молча кивнула и вышла в подъезд.
     Виталий шагнул следом. Бесшумно повернул ключ в замке.
     - Идем.
     Они действительно шли недолго. Свернули с освещенного проспекта в переулок, обошли огороженную стройку. Зина мимолетно подумала, что на этом месте был сквер, еще до начала «точечных ударов», после которых город оброс поганками многоэтажек.
     - Здесь, - отвлек от размышлений Виталик, - пришли.
     Зина осмотрелась. Большой двор, сплошь заставленный автомобилями, остатки детской площадки посредине.
     - Я раньше жил в том доме, снимал квартиру, - сказал Виталик, кивнул в сторону неказистой «хрущевки», - Еще до того, как с тобой познакомился. Только приехал в город, решил магазин открыть. Приходилось много по конторам ходить, регистрировать, пробивать.
     -Сейчас неважно, - перебил он сам себя, - Подожди меня здесь.
     Виталий махнул рукой куда-то за спину Зины.
     - Где? – спросила она, оборачиваясь.
     В углу двора притаилось за деревом небольшое строение, похожее на трансформаторную будку.
     Разрисованные граффити стены, металлическая дверь без замка.
     - Внутри.
     - Зачем? Куда ты пойдешь? Я не хочу, мне страшно!
     Зина вцепилась в рукав рубашки Виталика.
     Он мягко разжал ее пальцы.
     - Я не могу оставить тебя посреди двора, здесь хулиганы ходят. Всего несколько минут, - попросил он, - Ты просто зайдешь туда, и чуть постоишь.
     Зина отчаянно замотала головой.
     - Не оставляй меня.
     - Зина, - тихо сказал Виталик, - Так нужно. Ты мне веришь?
     Она кивнула. Виталий пристально взглянул в припухшее от плача лицо, пальцы ласково пробежали по Зининой щеке.
     - Зайди и плотно закрой за собой дверь, - сказал Виталик.
     Петли скрипнули, поворачиваясь. Помещение неярко освещено, как будто горит тусклая лампочка. Изнутри задвижка, ее держит один проржавевший болт.
     - Такая дверь откроется от любого рывка, - подумала Зина.
     Крохотная комнатка пыльная и пустая. Лампочки не было, и Зине не удалось определить, откуда идет свет. Ей стало жутко. Зина прислонилась к стене и воззрилась на наручные часы.
     - Виталик сейчас вернется и заберет меня, - произнесла она вслух. Маленькая золотая стрелочка сделала девять оборотов.
     Дверь распахнулась, впуская дневной свет.
     Виталик стоял в проеме со странным выражением на лице.
     - День? – удивилась Зина, - Но несколько минут назад.. Я не могла провести здесь всю ночь, часы..
     Зина осеклась, увидев, что Виталик вместо рубашки одет в теплую куртку. Зина шагнула наружу, снег заскрипел под каблуками.
     - Что произошло? – с ужасом спросила она, - Сколько я здесь?
     - Почти одиннадцать лет, - ответил Виталик.
     - Как?! – Зине казалось, что она кричит, но вопрос был произнесен почти шепотом.
     - Я объясню.
     - Где Димка?
     - Он в школе. Подожди. Давай я расскажу с самого начала.
     - После университета я решил остаться в этом городе и начать собственный бизнес. Было много идей, много энергии и очень мало опыта. Я перебрал десяток вариантов и остановился на известном тебе – магазине обоев. Дело вроде начало двигаться, но я не учел одной, банальной до невозможности, проблемы. Рэкет. Разумеется, на меня наехали местные «братки», разумеется, потребовали платить. Деньги отдавать не хотелось, и горяч я был не в меру. В общем, так случилось, пришел ко мне один «объяснять ситуацию», ну, я его и обидел. А тип этот не последним у них оказался. Следующим вечером они ждали меня в этом дворе – знали, где живу. Пять человек. Шансов не было. Как в кино, только страшно, потому что наяву. Я бросился убегать – и наткнулся на эту будку. Не соображая, что делаю, влетел внутрь, закрылся на ржавую задвижку. И, секунды спустя, понял, что это не поможет. Дверь открыть - ерунда. Тогда я решил выйти. То ли фатализм, то ли отвага вдруг взыграла, но через минуту я был уже во дворе.
     Меня никто не ждал и не искал. Было тихо. Из дальнего подъезда мужчина вышел с собакой. Никаких бандитов – как будто все приснилось. Я постоял немного и пошел домой.
     - Вот тут, - Виталик вздохнул, - И начались странности. Ключ повернулся в замке, но в квартире обнаружилась незнакомая тетка. Я думал, хозяйка ее прислала за деньгами, стал возмущаться, что без моего согласия по квартире ходят. Тетка чуть не орала, доказывая, что живет здесь уже три месяца и сейчас вызовет милицию. Потом она позвонила хозяйке. Та пришла – прибежала почти бегом. Глядя на меня перепуганными глазами, мямлила, что все думали, что убили меня. Или несчастный случай. И в милиции так сказали.
     Все же год прошел, как я исчез.
     Год! Я не мог поверить. Потребовал календарь, тупо просмотрел вечерние новости. Все сходилось. Как я мог не заметить целый год?
     Тетка и хозяйка выразительно переглядывались. Сто процентов, решили, что я умом подвинулся. Но говорили заботливо, ласково. Хозяйка сказала, что мои вещи и документы отдала брату – тот приезжал в надежде разыскать меня.
     Я ушел. Позвонил родителям и разыскал брата. Несколько дней жил у него. Узнал, что где-то через полгода после моего исчезновения был громкий процесс, почти всех членов той банды, с которой я поссорился, пересажали. Что брат сберег остававшиеся на счету только что открытой фирмы деньги – на всякий случай.
     В общем, ситуация складывалась для меня благополучно. Я был жив и здоров, даже с некоторыми деньгами. Все хорошо, кроме года, который я не прожил.
     Я долго думал. Я возвращался к этой трансформаторной будке. Дверь не открывалась – хотя была не заперта. Не в силах осмыслить произошедшее, я решил просто уехать из города и все забыть.
     Виталий помолчал.
     - Но ты не уехал, - сказала Зина, - почему?
     - Я встретил тебя. Этого оказалось достаточно, что бы я остался и начал все с начала. Ты не была самой лучше в мире, но я искал не идеал, а любовь. Ты отказывалась выйти за меня замуж – и когда я узнал, почему, о твоей болезни, я решил, что сделаю все, чтобы ты выздоровела – чего бы мне это ни стоило. Когда надежды и времени почти совсем не осталось, я понял – это единственный выход.
     Я вспомнил о будке, спасшей меня. Вернее, я никогда о ней не забывал.
     Тебя могло спасти только чудо – и мне осталось уповать на него.
     Это было самым трудным решением в моей жизни, потому что пришлось решать сразу за троих.
     Я привел тебя сюда. Врал всем – твоим родителям, друзьям. Нашему сыну. Оправдывал твое отсутствие санаториями и клиниками. Время шло. Я следил за всеми новостями о лекарствах, читал все научные статьи. Я мог только ждать.
     Десять лет и два месяца понадобилось ученым, чтобы разработать лекарство от твоей болезни. Еще полгода на тестирования, проверки на добровольцах. Сегодня утром во всеуслышание объявили о выпуске нового эффективного препарата.
     - Теперь, - уверенно договорил Виталий, - ты наверняка выздоровеешь.
     - Одиннадцать лет, - проговорила Зина, - меня не было одиннадцать лет. Мой сын вырос без меня.
     - Не совсем, - попытался пошутить Виталий, - у него начинается переходный возраст, так что воспитательный процесс в самом разгаре.
     - Ты жил без меня все это время.
     - Я ждал. Нам всем было тяжело – но мы знали, что ты вернешься. Лучше было терпеть все годы, чем знать, что мы потеряем тебя навсегда.
     - А если бы лекарство не изобрели?
     - Такого просто не могло случиться, - уверенно заявил Виталий.
     - Зина, послушай. Тебе кажется, ты пропустила полжизни и это не наверстать. Но все не так, как, тебе кажется. Наши родители постарели – и им стало нужно внимание. Наш сын уже подросток. И ему еще больше нужна твоя любовь и ласка. У нас появилась собственная квартира, машина. Как только закончится твое лечение, все вместе поедем путешествовать – в любой уголок мира. Многое изменилось в мире. Но поверь, ты вернулась как раз вовремя.
     Он прижал к себе Зину, поцеловал.
     - И знаешь, что еще. Тебя не может не порадовать. У всех твоих подруг и одноклассниц появились морщины – а ты осталась молодой и красивой.
     Зина, наконец, улыбнулась.
     - Да, - хмыкнула она, - Теперь я начинаю видеть все преимущества.
    

Сергей  Онищук

С неба звездочка упала

    Небо потихоньку темнело. Алый шар лениво закатился сначала за крышу здания космопорта, потом за гряду Трясучих гор. Тина, находящаяся в диспетчерской, любила смотреть в вечернее небо. Даже то, что в этом заключалась часть ее постоянной работы, не портило настроения. Ведь в небе были звезды. Много звезд. А когда с неба падает звезда, надо быстро-быстро загадать желание. Оно обязательно сбудется. Тина верила в счастливую примету. Жаль только, звезды падали крайне редко. Причем в те моменты, когда она пила кофе. Или общалась с начальством. Или…. В общем – в нужный момент отвлекалась. И звезды постоянно падали не для нее. А желание всегда успевал загадать кто-то другой, более везучий и наблюдательный…
    
     Оставалось ровно пять минут до конца смены. И тут произошло это.
     - Прошу посадку… - раздался треск динамика.
     - Назовите себя, цель визита и срок пребывания,- вежливо, по инструкции, сказала несколько раздосадованная девушка. Вообще-то, спутник, болтающийся где-то наверху, передавал нужные инструкции всем прибывающим судам…. Но, видимо что-то не сработало. Экраны были пусты, ничто не предвещало появления корабля - и вдруг – на тебе! Яркая звездочка возникла сначала на ожившем экране. Чуть позже, не выдав о себе никаких сведений (грубое нарушение инструкции: пункт два двенадцать, административное взыскание со штрафом до двухсот космокредитов) звездочка появилась в темнеющем небе, разгораясь все ярче и ярче. Вскоре раздался рев приземляющегося на бетонку корабля.
     Девушка вздохнула. Звезда в очередной раз оказалась фальшивой. Да еще и проблематичной. Попробуй угадай, кого на сей раз занесло в их дыру звездным ветром. Может контрабандисты или пираты, научные исследователи или разведчики, или что самое страшное – зачумленные беженцы с Квинты Асмодея.
     Тут экран вновь ожил - поползла вязь букв и цифр - данные о корабле и экипаже, пункте приписке и цели визита. Все как полагается. Бумаги были в норме, скорее всего виноватой оказалась система обнаружения с барахлившими время от времени радарами.
     - Посадка разрешена,- несколько запоздало отрапортовала Тина. Глянула на часы – как раз конец рабочего дня, и, услышав шаги сменщицы, подхватив сумочку, пошла домой. А на бетонке космодрома отбрасывал уродливую тень странный гость.
    
     Корабль был так себе. Ржавая лоханка определенно не для дальнего космоса. Самое удивительное - ну не мог только что приземлившийся корабль, прошедший ад атмосферы быть…ржавым. Вот просто ржавым, и всё. С пятнами легкой окалины и бурыми разводами. Не керамическая белая плитка, не титан, не менациевая броня, а банальная, потрепанная коррозией сталь. А, поди ж ты - до Шахт лоханка дотянула. Интересно, каким образом. Раздалось шипение - хладагент обнял все-таки горячую обшивку. Пошипел, постепенно стихая, злой металл. Вскоре дверь откатилась.
     Оттуда вышли двое. Коренастый рыжеволосый здоровяк в нелепом для этой планеты старателей смокинге. Спутник был весьма худ. Бледный, в строгой военной форме. Напоминал он то ли пехтуру с проциона, нажравшуюся радиации по самое не балуй, то ли просто спортсмена боев без правил, плотно подсевшего на иглу.
    
     Пришедшие прошли в здание, к таможенному терминалу.
     - Видимо, нас здесь не ждут… - глубокомысленно изрек рыжий.
     - Нас вообще никогда нигде не ждут. А мы, вот, приехали,- ответствовал бледный.
     - Ага, вот они мы! Здравствуй, планета! – схохмил рыжий.
     - Не паясничай. Мало того, что конь у нас один на двоих, да и тот, твой, так еще и не рад никто…
     - А нам вообще когда-нибудь радовались? – усмехнулся его приятель.
     - Смотря какова цель визита. И вообще, здесь мы на отдыхе, глобально не шалить! – зыркнул на расшалившегося рыжего бледный.
     - А вот и торжественная встреча. Похоже, без красного ковра и цветов…- с легким огорчением буркнул рыжий, заметив подходящего местного.
    
     К ним подошел человек в форме. Строгая выправка, нашивки, рваный шрам на щеке и медаль „десять лет в космодесанте“ выдавали в нем бывшего военного. Было видно, что парочка вновь прибывших пришлась не по нутру. Очень.
     - Сержант Клаус Шенкер, охрана космопорта „Шахты“. Цель визита, кто такие? Что за ржавая лоханка?
     Бледный тонко улыбнулся, обдав вояку морозом презрения .
     - Информация на терминалах, сержант. Ах, да, понимаю, надо ведь самому все проконтролировать.
     - Весьма похвально,- ловко ввернул рыжий. А бледный продолжил,- Цель визита - туризм, отдых, а так же мелкий бизнес. Игровой. Разрешение из метрополии есть. Время пребывания - предположительно семь дней. А там посмотрим…
     Внешний вид и речь худощавого видимо всколыхнули нечто в душе сержанта. Что-то явно негативное. А именно: такие, как вновь прибывший гость, оставили сержанту на память ужас партизанских боев в подземных цитаделях мятежной Арии и сквозную дырку в левом боку. Вояка прищурился.
     - Слышь, ариец, ты не бузи. У нас строго. Старатели и шахтеры - народ тертый. Что не так, враз обижаются. Со всеми вытекающими. Заброшенных штолен тут полно…
     Тот, кого назвали арийцем, улыбнулся. Тонко так - самыми кончиками губ. И снова - презрительно. Рыжий хохотнул, - Ага, я ж тебе говорил, узнают, военную выправку издали видать!
     - Я не ариец. Таковым раньше не был. Или был? – нахмурившись, покосился бледнолицый на спутника. Рыжий развел руками, мол, не знаю я таких сложных сентенций. Бледный продолжил, - К пиратам и прочей шушере отношения не имею. Если вам это так интересно. А теперь, разрешите откланяться. И еще, - тут ариец обернулся в сторону сержанта и строго сказал,- моему другу очень не нравится, когда его любимую лошадку именуют не “Игрень , а ржавой лоханкой. Очень не нравится…
     После, двое с небольшими сумками, прошли таможенный терминал, ничего подозрительного не выявивший, и направились в единственную гостиницу. Сняв двухместный номер-люкс.
    
     Девушка-диспетчер, цокая каблучками, шла по вечернему городку. Мягкий теплый ветерок обдувал коротко стриженую головку, сумочка весело болталась в руках, а настроение было просто отличное. Домой еще рано, муж- таможенник Рино, работавший в том же космопорте, еще не вернулся... Почему бы не зайти в бар к старому знакомому- старине Бо, давнему другу еще ее родителей? По пути и близко. Спустя пару минут колокольчик звякнул, стеклянная дверь отворилась. Старина Бо, пожилой, но еще крепкий мужик, тихо мурлыча какую-то песенку, протирал бокалы. Посетителей не было вообще. Девушка улыбнулась и дружески приобняла старого друга семьи. После положенной беседы о погоде, делах и вообще про жизнь, старый бармен вдруг сделался серьезным.
     - Слышь, Тина, там парень твой, похоже немного с катушек съехал,- мрачно изрек Бо.
     - А в чем дело, - опять упился вусмерть и полез в драку с охраной? Или тонну травки конфисковал на личные нужды, не посоветовавшись с начальством? – буркнула Тина.
     - Все гораздо забавней. Помнишь новых пассажиров с „Игрени“?
     - Еще бы, туризм, в нашей дыре, и разрешение на игорный бизнес в малых масштабах.
     - То то и оно. Игорный бизнес… - констатировал Бо.
     - Неужто проигрался в пух и прах… когда только успел, убью… а может не убью. Но покалечу - факт, - зло заметила Тина.
     - Смена у него сегодня раньше закончилась. Он только собирался туда пойти. Но с твердыми намерениями. Особенно когда о возможных последствиях выигрыша услыхал.
     - Ну, не томи душу, старина, что было то?!
     - Да странные вещи. Я как раз там присутствовал, когда они начинали. Парочка эта, подозрительная донельзя. Вон сержант Шенкер и доходяга Веник при мне уселись к ним за стол. У одного была месячная зарплата, у другого - полбутылки первача и потрепанная десятка кредитов от пособия…. Так первый после игры пошел в туалет, и чудесным образом сделал себе дырку в башке. Из табельного оружия. Все как полагается – мозги на стенку, а китель чист.
     - А второй что?
     - А, Веник? Тут еще забавней. Понимаешь, аккурат через пять минут после игры, по всем местным каналам прошел экстренный выпуск. Кто проплатил такое, фиг знает, денег стоит не меряно, сама понимаешь. Так вот, Веник, наш непросыхающий доходяга, жрущий первач в три горла, оказался счастливым наследником медиамагната. Ну и час назад он покинул эту дыру. Прямой телепортацией. Протянули дорогущий луч через десяток парсек…. Теперь он, небось, нежиться на пляжах Капакуаны. Или во дворцах тысячи лун…. – при последних словах голос старины Бо мечтательно дрогнул.
     - Не понимаю,- озадачилась Тина.
     - А никто не понимает. Но с появлением этой парочки – странные вещи творятся в нашей дыре. Ты ступай к своему хмм… любимому.
     - Пожалуй, разберусь, что к чему, да устрою ему веселые игрища. Ежели заигрался не в меру.
     - И нам потом расскажи, что где почем, интересно ж! – крикнул вдогонку Бо. Ответом послужил лишь щелчок закрывшейся двери, звяк колокольчика, да цокот каблучков.
    
     Можно ли только что прибыв на захолустную планету почти без реквизита, обустроить в одном из залов отеля “Первопроходец” казино. Ну, может не совсем казино, но малый игорный зал - точно. При этом умудриться согласовать свои действия с администрацией метрополии, получить все мыслимые разрешения, обустроить зал: и все это за неполные два часа? Оказывается, можно.
     Рино зашел в банкетный зал и удивился. Было чему. С развлечениями на старательской планете было не густо. Сказывалась удаленность от центра, да и народу было мало.
     Тем не менее вошедшему в зал открылась любопытнейшая картина. Массивный круглый игровой стол: обитый зеленым расчерченным сукном. Гнутые ножки из мореного дуба, испещренные затейливой резьбой. Семь удобных стульев вокруг. Приветливая и похоже на все готовая официантка - по случаю приодетая как на бал: вечернее платье, декольте, брошь… и поднос в руках. Пока пустой. Но судя по всему – отсутствие шампанского на нем – все лишь вопрос времени.
     Сам зал был полностью задрапирован в приятную глазу зелень. Клубы дыма под потолком – куда без них, хотя курили немногие. Мягкий свет от ламп. Народу почему-то было немного. С десяток человек.
     Двое горняков мучили игровые автоматы в углу. Остальные стояли подле стола. Наблюдали. Шла игра. Банковал рыжий. Бледный сидел, вперив взгляд в свежий выпуск “Будней старателя” и похоже, на игру внимания не обращал. Рино подошел ближе. В этот момент, отодвинув стул, поднялся один из игроков. Улыбаясь, словно жирный сытый кот. Видимо - повезло.
     - Бренди всем за мой счет! – радостно воскликнул счастливчик, кинул крупную мятую купюру на поднос официантке, и удалился.
    
     - Господа, есть еще желающие? - воскликнул рыжий крупье, подмигивая Рино.
     - Во что играем,- спросил парень.
     - Все очень просто, обычный фен-покер. Пять карт, капелька удачи…
     Рино задумался. С финансами проблем не было. Возвращаться домой пока не хотелось, а раз уж зашел, почему бы и нет?
     И тут рыжий добавил,- Ставки теперь посерьезней. Играешь?
     - Koнечно, сыграю разок,- ответил Рино, усаживаясь за стул.
     - А что ставишь, парниша, я презренным металлом мало интересуюсь.
     Рино мысленно чертыхнулся. Бумажник, набитый купюрами и драгоценная заначка на черный день – иридиевая бляшка, не котируются? Ну где это видано?
     - Деньги? Я сейчас,- торопливо, сбиваясь и ерзая под насмешливым взглядом рыжего, пробормотал Рино.
     - Эх, ну сказал же я, неужто непонятно? Моей душеньке угодны иные ценности,- с нажимом изрек крупье.
     - А что? Оренские галакты или имперский динар? Щас у старины Бо займу, если что…
     - Ладно, ничего ты похоже не понял. Освобождай уж место, горемыка,- металл в голосе рыжего не давал ни единого шанса.
     Некое прозрение осенило парня вздумавшего убить вечерок веселой игрой. Он вдруг осознал, что именно можно поставить на кон.
     - А, была не была!
     - Решился таки, понял что нужно. Мысли об иридиевой заначке отбросил, быстро схватываешь,- довольно осклабился рыжий. – Кстати, на зевак внимания не обращай. Это ведь „наш“ игровой стол. И кое-что здесь малость изменено. Для них, - тут рыжий, похожий не на крупье, а скорее, на менеджера-пройдоху, кивнул в сторону зевак,- для них у нас идет игра на банальные деньги. И разговоры они слышат соответствующие. Не переживай.
     Рино, проклявший тот момент, когда он уселся за этот злосчастный стол, кивнул. Похоже, окружающие стол зеваки и впрямь ничего не понимали. Для них шла обычная игра.
     - Ставлю это самое…
     - Ну, что же, что же, смелее, друг мой! – пафосно воскликнул рыжий.
     - То, что за душой ставлю, вам ведь это надо,- тихо процедил парень.
     - Да ты просто читаешь мои мысли! – просиял рыжий. – Какие расценки на чувства, котировка как? – обратился он к бледнолицему. Тот отложил газету, снял очки, неторопливо их протер и сухо прошелестел, - Проверить надо, стоящий ли товар…
     Привстал со стула, чуть склонившись над игровым столом, и безжизненным рыбьим взглядом мазнул по лицу Рино. Холодок и чувство брезгливой гадливости пробежало по самой сути души имперского таможенника. Как будто взвесили его сейчас, как ниггера на уморских плантациях, пересчитали зубы, проверили генокарту, в общем - сделали полный анализ. А потом, взвесив на хитроумных весах, вынесли вердикт и повесили ярлычок-ценник на то неосязаемое и непознаваемое, присущее лишь разумным.
     - Нормальный товарец. Одна из составляющих выше среднего, годиться на три полных ставки, - резюмировал ариец. Потом тихо добавил:
     - Вообще-то, это не то, о чем вы думаете. Не любовь это. Скорее привязанность и дружба. Но ценно, ценно, не скрою.
     После деловито опустился на стул, снова нацепил очки да уткнулся в газету.
     Шум голосов местных, собравшихся на это дивное шоу обрушился вдруг на Рино – оцененного и взвешенного. А на стол прямо под нос опешившему таможеннику легли три золотые фишки.
     - Ну как, играешь, или не очень? Берешь фишки, или нет? – хитро прищурился рыжий.
     - Так ведь это… а что ставит в таком случае банк? – ввернул начавший приходить в себя Рино.
     - О, молодец, соображаешь. Сейчас у нас игра не то, чтобы по-крупному, но все же поинтересней прошлых банальностей будет. Ну, сам посуди – кому интересны такие пошлые вещи как билет из этой дыры, миллион на карточке, или гарем укомплектованный цильданскими девами. Мы же взрослые люди. К тому же - гарем и миллионы были полчаса назад. А повторяться мы не любим.
     - И все же, поподробнее… - робко выдавил ошалевший от списка „банальностей“, Рино.
     - А что ты хочешь? Сам? Наивысшее твое хотение, а?
     - Сам? – таможенник задумался. Почему-то зажмурился. И загадал!
     - Ставку подтверждаешь? – вежливо спросил рыжий-крупье.
     - Подтверждаю… - хрипло прошептал Рино.
     - Кровью подписывать ничего не надо, не на душу же играем, на маленький кусочек-осколочек, одним больше, одним меньше, не переживайте, мистер, ваша ставка принята и разбивается на три полновесных части. А теперь, раз по-взрослому играем, тяните карты, милейший.
     Золотые фишки были пододвинуты еще ближе к игроку. Дрожащая рука легла на кругляши, закрыв их блеск. Потом сгребла в кулак.
     „Лишь бы Тина не узнала“- подумалось вдруг ему. Кулак разжался, одна из фишек легла на поле. Аналогичное проделал и рыжий.
     - Итак, ставки сделаны!
     Рино собрался, глотнул янтарного старательского бренди, подозрительно не обжегшего ему горло, и дрожащей рукой вытянул пять карт.
     - Отлично, теперь очередь банка! То бишь, моя! – заулыбался рыжий.
     Рино смотрел на карты в руках. Комбинация не ахти. Но все же… Все же можно было рассчитывать на удачу и даже поблефовать. Одна пара - две шестерки – на самом деле шестерки - здоровенные бритые бычки в кожанках с кастетами придавала некоторую уверенность в хорошем исходе. А вдруг фортуна улыбнется. Третьей картой ухмылялся дракончик с ярким барабаном на шее и огромным розовым бантом на голове. Далее шла печальная дама. Почему-то с короткой стрижкой, очень похожая на Тину. Последним шел гоблин. Мерзкий, гнусный, в камзоле с серебряными застежками. Разглядев внимательнее карты, Рино вспотел. Он увидел, что карты не просто кусочки бумаги. Да! Карты – живые. Дракончик повернулся задом, сел на барабан и принялся грызть свой хвост. Дама томно вздохнула и прикрылась веером. А гоблин, мерзко хихикая, принялся показывать ему язык. Лишь братки невозмутимо молчали, являя собой гарант стабильности в этой безумной игре.
     Тем временем рыжий положил еще одну фишку на сукно.
     - Ну, ваш ход, милейший, вы таки определились,- на этот раз менеджер-пройдоха превратился вдруг в пейсатого древнего еврея-старьевщика.
     Рино положил вторую фишку, покрывая ставку. Посмотрел на карты. На мерзкого ухмыляющегося гоблина и повернутого задом дракончика. Взял да и кинул их в отвал. Перевел взгляд на даму, подумал, и все-таки оставил на руках.
     - Итак, смена двух карт. Тяните, милейший.
     Первая карта которую вытянул таможенник, был аист с перевязанным крылом. Он грустно стоял посреди болота, слегка покачивался, и, похоже, свое отлетал. Вторая карта ввела Рино в ступор. Фортуна – дама весьма капризная, повернулась к нему пышной попой. С квадратика бумаги на него смотрел еще один гоблин. Видимо брат-близнец первого. Правда, этот был в прохудившейся шляпе, а застежки на камзоле отливали золотом. А еще в руках он держал дурацкую дудку с широким раструбом. Впрочем, песен маленький уродец не пел, а, как и его брат, так же противно корчил рожу и показывал язык.
     Рыжий тем временем сделал ход.
     - Ну, играть, так по-полной,- на поле легла еще одна фишка.
     - Вскрываемся,- мрачно процедил Рино, покрывая ставку. Последней фишкой.
     - Ладно, воля ваша, желание гостя,- тут рыжий до жути стал похож на уродца с золотыми застежками.
     - У меня пара,- устало сказал таможенник, раскрывая карты.
     - Надо же, а ведь что-то в вас есть, молодой человек. Это ведь всё не просто так, - оживился молчавший ранее бледнолицый. – Ну, с аистом понятно, еще не время, вон он, горемыка лететь не может.
     - И, похоже, больше никуда и не полетит,- вклинился рыжий.
     - Да, отлетал аист. Но вот пара шестерок это уже что-то. Есть в вас потенциал на некий поступок. Ну а проказник-нелюдь говорит о том, что человек вы рисковый.
     - А дама? – спросил Рино.
     - А дама, милейший, вам больше не нужна. Извините. Вернее, оставаться с ней вы конечно можете. Несмотря на отсутствие одной маленькой частички души, согласно условиям игры. И знаете, открою вам один секрет, - тут рыжий доверительно полушепотом произнес,- если чувств нет, их всегда можно выдумать! Проверенный вариант. Многие так и делают. Будете всю жизнь красиво улыбаться, сначала неловко будет, после привыкнете. А потом и сами в это поверите….
     И выложил на стол пять рыжих клоунов. Очень похожих на него самого. Клоуны хихикали, раздувая набеленные круглые щеки, и морщили красные носы.
     - А теперь прошу покинуть стол. Похоже, у нас еще один посетитель намечается. И тоже по-крупному.
     Парень на ватных ногах встал из-за стола. Мир качнулся, грозя обрушиться прямо ему в лицо. Дернулись лампы, поплыл потолок, уехала в сторону услужливая разносчица. И все-таки Рино устоял. Сделал шаг, другой. Сквозь ватную глушь в ушах доносился гул зевак, обсуждающих очередного игрока.
     - Тина, Тинка пришла, играть будет… - услышал вдруг незадачливый игрок голоса окружающих.
    
     И действительно, за игровой стол садилась Тина. Его любимая. Укоризненно глянула на парня – мол, знаю, раздолбай, проигрался в пух и прах…. Засуетился рыжий. Снова снял очки бледный, оценил критически девушку, и… отложил газету.
     - Хочу сделать ставку,- отчеканила девушка.
     Рино уперся руками в спинку свободного стула. Завис, наблюдая за процессом. Что-то будет. Остановить любимую… любимую ли? „Я жил с этой женщиной?“- пронеслась мысль сквозь затуманенное сознание. “Предупредить, отговорить…но смысл?”
     - Ваша ставка?
     - Загляни в меня еще раз, рыжий. И ты, ариец, тоже посмотри,- устало сказала Тина.
     - Ты же видишь, что я собираюсь поставить. Одно единственное, и самое важное.
     Рыжий и ариец переглянулись. Крупье с веселым блеском в глазах, ариец – с легкой грустью.
     - Почему они все так хотят отдать вечное, взамен на мишуру? – пафосно развел руками рыжий.
     - Здесь иное, брат. Совсем иное. К тому же, у нее теперь особого выбора нет. Пусть играет. Назовите, на что играете, и мы начнем.
     Девушка посмотрела на бледного.
     - Играю на звезду, так и не упавшую. Играю на то, что ношу внутри долгие годы. Что надежно хранилось, но не было востребовано. Играю на…
     - Не говорите этого слова вслух, пожалуйста, мы все поняли,- серьезно сказал вдруг бледный, – Ведь поняли, брат?
     Рыжий кивнул. И положил на стол золотые фишки. Пять штук.
     Тина глянула на пять кругляшей и усмехнулась.
     - Это наивысший размен в нашем казино. Больше – никак. Есть законы, которые не мы определяем. Да и пяти фишек удостаивались единицы… - пояснил рыжий.
     - Ладно, поехали!
     Рыжий перетасовал толстую колоду. Протянул девушке.
    
     Переиграть на чужом поле по чужим правилам? Тина робко взяла первый клочок цветного картона. Перевернула. На нее смотрела грустная зеленая ящерка в фуражке. Девушка задумалась. Определенно, ящерка кого-то ей напоминала. Карты были ой какие непростые. Значит, надо провести какие-то параллели. Возможно, это поможет. В голове вертелась одна назойливая мысль. Ящерка до боли похожа на ее любимого. Такая же фуражка на голове, такой же затравленно-виноватый взгляд - когда получку пропивает.
     На второй карте: большое красное сердце. Лежащее на шелковой подушке, и чуть заметно пульсирующее. Эта символика становилась все забавнее. Поэтому, увидев на третьей карте изображение ехидно смеющегося рыжего гориллоида, она ничуть не удивилась. Четвертая карта порадовала ее видом на горы. Такие же горы она видела каждый день из окна диспетчерской. Ни одной пары пока не было. Тонкие пальцы робко, с надеждой, потянулись к колоде. Взгляд упал на бледного. Тот с задумчивым видом рисовал что-то недокуренной сигарой в огромной пепельнице.
     - Ну, что же вы, тяните, тяните, я понимаю, азарт, все дела… - хохотнул рыжий протягивая колоду девушке.
     - Пятой картой оказался воин. На коне, с пикой, в доспехах.
     Рыжий сделал ход.
     - Меняю, - сказала девушка, кидая еще одну фишку.
     - Воля ваша,- съязвил крупье, протягивая колоду.
     “Что скинуть в отвал, что оставить? “ Пальцы принялись вытаскивать дурацкую ящерку, и тут взгляд упал на сердце. Оно пульсировало, словно говоря - не делай этого ни в коем случае! Что ж, доверимся маяку. Ведь сердце не обманет… Девушка покачав головой и закусив губу, решила оставить ящерку в покое. В отвал пошли гориллоид и гора.
     - Ну что же, две карты из колоды были взяты, и долгий миг девушка боялась посмотреть, что же на этот раз преподнесла ей фортуна.
     - Предлагаю, вскрываться втемную. Карт вы этих еще не видите, - предложил вдруг бледный.
     - Не ломай мне игру! Я только во вкус вошел,- буркнул на него рыжий.
     Тина глянула на сердце. Продолжить играть дальше? Сердце принялось дергаться и сползать с подушки. Согласится на вскрытие по предложению бледного? Словно услышав эту мысль, сердце вновь успокоилось.
     - Еще две фишки сверху и вскрываемся! – заявила девушка.
     - Ну, что же вы так… - укоризненно произнес рыжий. Ариец едва заметно кивнул - мол давай, завязывай.
     - Ладно, раз дама просит…
     Итак, со стороны девушки на стол легли Сердце, Ящерка, Воин, а рыжий выложил Два кинжала и красный крест.
     Оставалось самое интересное. Решающее исход. Тонкие пальчики робко взяли первую темную карту. Перевернули и положили на стол. Еще одно Сердце. Большое, красное, с зашитым суровыми нитками шрамом на боку. Два Сердца лежали рядышком и бились в такт. Рыжий хмыкнул и уважительно сказал,- Ловко, однако, мой ход, что у нас там,- и выложил на стол рыжую макаку. Макака немедленно скорчила ему рожу, а он укоризненно посмотрел на бледного.
     - Ладно, дальше давайте, не томите душу,- пробурчал крупье.
     Тина перевернула последнюю карту. Еще один воин. Такой же как и первый - только конь был не каурый, а белый. А в руках была не пика, а меч.
     - Надо же, две пары. Редкое везение. Вы сегодня в ударе,- картинно сделав унылую гримасу заявил рыжий, рассматривая свою последнюю карту - на ней была изображена комета. Впрочем, гримаса уныния тут же сменилась довольной улыбкой.
     - Искренне благодарю вас за отличную игру, мисс Тина, - И громко, во всеуслышание заявил, - Господа, казино закрывается! Прошу покинуть зал.
    
     В зале остались четверо. Ошарашенная странной игрой девушка со своим любимым неудачником. И двое недавно прибывших. Перевернувших с ног на голову за несколько часов размеренную жизнь целого городка. Бледный наконец встал из за стола, и обратился к девушке.
     - Знаешь, мы играли со многими. Вот, помнится, с нами играл на две ставки один венский художник. Первый раз проиграл, второй - выиграл. После проигрыша, картин он больше не писал. Писать он стал на ином полотнище. Мир после его выигрыша вздрогнул. Сильно. Еще один был, на тысчонку лет раньше. Мир хотел посмотреть, тоже не разменивался. Посмотрел. И не один. С друзьями и соратниками. Сто тысяч лошадей прокатилось тогда через четверть планеты… Много их было, больших игроков. Все что-то ставили. Все что-то выигрывали. Или наоборот. Те, кому фортуна улыбалась - входили в историю. По-разному входили. Слава, она ведь разная. А ты вот единственная за всю историю игрищ, выиграла, но никто об этом не будет помнить. Хотя, кто знает, может это и к лучшему… - задумчиво произнес бледный.
     Тина молчала. Ей было страшно. Страшно оттого, что она начинала понимать, кто прячется под маской арийца. Всадник Бледный…. К счастью для планеты - не на исполнении. А всего лишь на отдыхе. Всего лишь.
     - Теперь ступай. Все-таки ты выиграла. Несмотря на его поражение - вы оба остались при своем. Ничего не изменилось. Ну, почти, ничего, – усмехнулся всадник. И на миг девушке почудилось в его полуулыбке что-то человеческое. Пробившееся через бездну веков и судеб.
     - Ну, я пойду,- робко сказала Тина.
     - Ступай, ступай.
    
     Двое шли по бетонке космодрома. Тихо беседовали.
     - Зачем ты ей подыграл? – спросил рыжий.
     - Ты против?
     - Да нет, я глянул в ее душу. Возможно, я бы и сам поддался. Или свел в ничью.
     - Есть то, что нельзя просто ломать. Даже нам. Особенно, когда оно так жертвенно. Да ты и сам знаешь.
     - Знаю,- неожиданно серьезно ответствовал рыжий.
     - Ну, тогда по коням. Нас ждут другие миры. Отдых, похоже, продолжается…
     А спустя мгновение конь ржавый, он же в документациях метрополии – барк второго класса „Игрень“, исчез с площадки космодрома.
    
     Парень и девушка стояли на темном балконе своего домика. В черном небе жемчужинками мерцали тысячи огоньков-звезд. Все они что-то несли: Кому-то счастье, кому-то горе, иным - просто ласковый и теплый свет. И ни одна из них не падала вниз, для исполнения заветных желаний. Да и не было у Тины больше желаний. Самое заветное желание стояло рядом. Неловко переминаясь с ноги на ногу.
    
     - Тин, а я вот и не знаю даже… - парень покачнулся и отвел взгляд.
     - Не знаешь что?
     - Не знаю, вот после игры этой дурацкой, люблю я тебя , или нет. Хотел как лучше. Ну, чтобы как люди зажили. Из дыры этой выбрались… Похоже, все-таки люблю,- и криво улыбнулся.
     Она смотрела ему в глаза. Долго. Не сказала ничего.
     Слова были уже не нужны.
     Она знала ответ.

Марина  Ясинская

Sanguis sanctus*

    Епископ Доминико Тусколо стоял напротив меня, и я видел, что он даже не пытается спастись. Да и что мог поделать со мной этот человек, если даже крест давно бессилен против вампира?
     Черты изможденного лица епископа не были ни возвышенными, ни одухотворенными – истощенный, измученный отец Доминико упорно не походил на святого. Быть может, конец света не наступил бы и без его усилий? Неважно, отступать я не собирался. Я так долго искал этой крови, что уйти, не попробовав, просто не мог.
     Я аккуратно вонзил зубы в горло беспомощного клирика. Сделал глоток – медленный, неторопливый. О, да, такого вкуса я еще не встречал! Эта кровь отдавала печеными яблоками эликсиров аббатства Зальцбурга, розмарином и смородиной ликера-траппистина и еще немного – сладким красным виноградом напитков Божоле и Анжу. Совершенство. Почти...
     Я с наслаждением смаковал кровь – и тут епископ засмеялся. Негромко, не вырываясь у меня из рук, но с таким искренним облегчением, что я вздрогнул от неожиданности...
    
     * * *
    
     Хорошее было время – канун тысячного года. Раздольное. Разгульное. Мы тогда сильно расплодились: дни были сытные, а люди – испуганные и совсем беззащитные. Потому как те, кто должен был ограждать их от нежити, занимались совсем иными делами.
     Люди ждали конца света – перевернутое число зверя уходящего года и три нуля наступающего года нового тысячелетия страшно смущали их умы.
     Впрочем, за что их винить – в мире такое творилось, что волей-неволей сам о конце света задумаешься. Судите сами: голод с нищетой косили всех без разбору, свирепствовали болезни, процветало людоедство, пьянствовали и насиловали крестьянок аббаты, грабили деревни рыцари и продавали церковную утварь и черепицу с церковных зданий клирики. В девяносто втором погиб в битве Конан Первый Рейнский, в девяносто третьем – Конрад Бургундский. В девяносто четвертом на трон взошел четырнадцатилетний сопляк Отто Третий, надежа и опора Великой Римкой Империи. В девяносто пятом почили дюки Аквитанский и Баварский. В девяносто шестом преставился Гуго Капет. В девяносто седьмом убили Адальберта, знаменитого епископа Пражского, а уже в девяносто девятом скончалась, как ее называли, последняя святая последнего века Аделаида.
     Не забудьте про то, что весной девяносто шестого ушел в мир иной тридцатипятилетний папа Иоанн XV. Впрочем, ему-то как раз было пора, он одиннадцать лет правил. Событие в те времена замечательное, ибо за один только десятый век славная католическая церковь сменила больше пап на своем престоле, чем восемнадцатилетний папа Иоанн XII - девственниц в своей постели. Наследник почившего, Григорий V, первый немец на престоле Петра, протянул до февраля девяносто девятого. Три года - не так уж и плохо в сравнении с тремя месяцами, выпавшими Льву V, и тридцатью тремя днями – Бенедикту V. Новый оплот Римской Католической накануне ожидаемого второго пришествия тоже оказался неплох – Сильвестр II, первый папа-француз, еще будучи Гербертом Корильякским, у арабов в Морокко изучал магию и знался с дьяволом, и, став главным понтификом, продолжал колдовать по звездам. Добавьте к этому бродящих по Европе аж двоих лже-пап, Бонифация VII и Иоанна XVI. Еще раз оглядите картину испытаний и бедствий, постигших народы, грязь и разврат, в которых погрязла святая церковь - и конец света покажется вполне закономерным.
     Благородный люд рванул в Рим, замаливать грехи. Прочие бежали куда глаза глядят – семьями покидали города, целыми деревнями хоронились в лесах. Думали в непроходимой чаще пересидеть грядущий Страшный Суд.
     Наивные, глупые люди! Смерть в лесах настигала только вернее. Одно дело, когда крестьяне по избам и церквям запирались, и осиновые колья, какую-никакую управу на нас, держали наготове по углам. Другое дело - в глуши; тут они становились беспомощнее овечьего стада. Наша братия пировала на славу: волколаки и стригои, альпы и бруксы, суккубы и инкубы, уборы и мули – все.
     Сам я, Бертольд Лотарингский, тоже неплохо проводил время. Только вот не вдохновлял меня завороженный человечишко, послушно подставляющий горло. С тем же успехом можно сосать кровь из животных – разница выйдет небольшая. Нет, мне хотелось большего.
     К тому же, хотя мои собратья пили все подряд, сам я обладал весьма тонким вкусом. Гурман, так сказать. Для меня кровь каждого человека отличалась.
     Как я постепенно выяснял, вкус крови зависел не только от возраста и здоровья человека, но и от его душевного состояния. Бурлящие страсти для крови – то же самое, что приправа для мяса. И я с энтузиазмом занимался дегустацией.
     Не все собратья меня понимали. Те, что постарше, говорили, что я, в силу молодости и глупости, не познав тяжкие времена раннего христианства, когда на нас еще действовали кресты, просто схожу с ума от нынешнего обилия крови. Что привольные времена не вечны, и настанет день, когда мне станет не до вкуса – лишь бы была хоть какая-нибудь кровь. Что моя лихая удаль и бесшабашность еще сыграют со мной злую шутку. Я лишь смеялся в ответ.
     Угадать верный момент, подобраться на поле брани, в неприступную крепость или под своды собора, выпить, не заворожив, ощутив в полной мере все оттенки вкуса – да, такой вызов привлекал меня. Вызов и, конечно, кровь.
     Кровь новорожденного младенца безвкусна, как вода. Кровь его безутешной матери приобретает оттенок ячменного пива, напитка, как известно, бесполезного, раз даже монахам разрешено пить его без ограничений. А кровь только что родившей женщины напоминает греческий мускатный ликер, смаковать который довольно приятно.
     Кровь обычного мужчины похожа на вино-бастард, то есть вино разбавленное. Но любой душевный всплеск преображает вкус крови до неузнаваемости. Кровь испуганного крестьянина, прячущегося от вражеских рыцарей, похожа на грубое вино гуннов – горчащее и с кислинкой. Зато кровь того же испуганного крестьянина, поднявшего на рогатину сборщика податей, преображается в ароматное мерсо, бережно хранимое канониками в подвалах собора в Отёне. Кровь рыцаря, победившего противника в бою, отдает жгучим полынным настоем, который немцы называют wermut. От него горит гортань и шумит в голове, и силы, необходимой для полета или обращения в туман, получаешь немеренно.
     Кровь жениха, с нетерпением ждущего окончания свадебного пира, похожа на обжигающую белую мирабелевую настойку; после же брачной ночи в ней пробивается привкус густого нормандского сидра. Кровь убийцы, вонзающего нож из-за угла, приторна, как сливовый ликер из Русильона; кровь орудующего у горна кузнеца валит с ног как кирш, вишневая водка бенедиктинцев из Фонгомбо; кровь удачливо обманувшего торгаша - пряная, как красное вино клере, и сладка и ароматна, как сорт барбо из Фонтенбло, кровь юного аббата, впервые задравшего подол молоденькой монахине.
     Ради разнообразия крови я ввязывался в самые разные авантюры, с удовольствием истинного гурмана коллекционировал оттенки вкуса. Я наслаждался вседозволенностью, проходя под сенью церквей, и дразнил обессиленные выродившейся верой символы христианства, прямо в кельях выпивая кровь монахов. Я щедро отбрасывал испитые не до конца тела и желал в те раздольные дни лишь одного – попробовать новой крови, познать неведомый мне вкус.
     Так родилась идея, по своему безумству вполне достойная излома эпохи – я непременно решил найти святого. Настоящего святого, а не одного из этих бесчисленных самозванцев, купивших себе аббатство и надеющихся канонизироваться золотом. Нет, мне нужна была кровь истиного святого, из тех, что могли исцелить слепых и взойти на костер за веру. Ведь жили же когда-то они, обращающие нас в прах одним своим крестным знамением – достойные противники. Вот уж вкус чьей крови должен оказаться поистине необычен.
     - Святыми становятся после смерти, - резонно замечали мои умудренные опытом собраться.
     - В этом я с радостью готов поспособствовать достойному кандидату, - отвечал я.
     Идея опробовать sanguis sanctus - кровь святого - полностью завладела мной.
     Дело за малым – найти его. Только если уж сами папы вовсю плодят бастардов, откуда, глядя на такое, взяться истинно верующим? Отыскать праведника в девятьсот девяносто девятом году было также нелегко, как найти нетронутую девушку во взятом рыцарями городе.
     С той поры кровь, что раньше доставляла мне удовольствие, потеряла вкус. В крови стащившего тяжелый кошель воришки я больше не распознавал терпкое клюнийское вон-романе, у знатной дамы, наспех ублажаемой лакеем в узких лабиринтах крепостных коридоров, кровь более не отдавала подслащенным медом absinthe, а у усталого писаря - чабрецом и шалфеем легкого августинского шабли. Даже из крови крестьяночки, которую хорошенько поваляли на сеновале, пропал привкус перебродившего винограда славного лозаннского дезоле.
     Я не жалел сил, прочесывая Богемию и Саксонию, Франконию и Баварию. Я летал по Шампани и Нормандии, по Гаскони и Тулузе. И только в Бургундии мне повезло – я напал на след. В Лионе я услышал рассказы о епископе Доминико Тусколо. За благие дела и нетерпимость к порокам его уважали и простые люди, и кардиналы Рима. Он выступал против назначения пап императорами, против продажи церковных должностей, против браков клириков и обмирщения церкви и ратовал за возвращение воздержания и аскетизма ранних христианских общин. Он говорил об обессиливании креста и плодящейся нечисти. И в этом был прав – уж кто-кто, а я это знал наверняка.
     Впрочем, громкие слова не делают из человека святого. Мало ли амбициозных реформаторов, пытающихся красивыми идеями проложить себе дорогу в кардиналы, а оттуда в папство? Нет, судить следует по деяниям.
     Я узнал, что епископ Доминико удалился в монастырь и вот уже почти год пребывал в полном уединении, в соответствии с истинными идеалами самоотречения и аскезы. Все это время он проводил в посте и воздержании, прося Господа о прощении, о милости и о том, чтобы страшный тысячный год стал не концом, а началом новой эпохи. Что ж, если он и впрямь вымолит у своего Бога отсрочку, это деяние окажется действительно достойным. Достойным святого.
     Вот она, моя новая кровь, мой непознанный вкус. Ничего лучше в те дни мне было не найти.
     Я бродил вокруг монастыря под Вероной, в часовне которой засел мой святой. Без окон, с тяжелой, наглухо закрытой дубовой дверью, грубое каменное строение напоминало готовую к осаде крепость. Только вот ее малочисленное войско в лице епископа и горстки монахов не могло устоять передо мной, и я это знал. Но не нападал – время еще не пришло.
     Епископ дневал и ночевал в часовне; внутрь проходили только монахи да сновали туда-сюда вестовые. В какой-то миг нетерпеливого ожидания у меня даже появились сомнения. Быть может, подобно своей жалкой братии, отец Доминико удалился вовсе не для молитв? И сейчас наливается зеленым португальским ликером и гиппокрасом, вином с корицей, корриандром, мускатным цветом, мускусом, миндалем и измельченным имбирем, возбуждающим такое естественное для мужчины и такое постыдное для священника желание.
     Я обращался туманом и проникал в часовню. Епископ и впрямь проводил время в посте молитве. Для верности я перехватил несколько вестовых и прочитал его послания. В них он призывал клириков служить мессы в последнюю ночь года и сообщал, что готовит особый обряд, призванный отвратить конец света.
     Я недолго раздумывал, какой момент окажется наилучшим для дегустации крови епископа. Первые секунды нового тясячелетия. Вымолит ли отец Доминико прощение для людей или нет, именно в тот миг его кровь будет бурлить в ожидании – конец или начало? Конец меня не страшил - я ведь нежить. Но лучше бы, конечно, начало: мой святой восторжествует, совершив величайшее деяние своей жизни, а я – я пробую его кровь.
     Я решил пройти сквозь двери часовни в открытую – был в этом определенный вызов и насмешка над некогда могучим, а ныне таким жалким в своем бессилии противником. А еще я хотел быть там, рядом, наблюдая, как свершается деяние святого. Заглянуть епископу в глаза в миг его триумфа, а потом выпить его – выпить до дна.
     Чтобы попасть в часовню так, как я задумал, я подкараулил молоденького послушника, ежедневно приносящего отцу Доминико воды. Убив, даже не выпил - подобно епископу, я тоже постился. Посторонняя кровь могла помешать мне в полной мере насладиться неповторимым вкусом.
     Я облачился в рясу. Ощущение оказалось не из приятных. Я привык к нежному прикосновению шелка и атласа ладно скроенных камзолов, и жесткая дерюга бесформенного балахона противно скребла кожу. Да еще деревянный крест, бесполезный, но обязательный атрибут облачения монаха - не способный меня уничтожить, он, тем не менее, доставлял некоторое неудобство, отдаваясь покалыванием в груди.
     Внутренность часовни впечатляла своим аскетизмом. Хотя, какое там – обычная нищета. Немногочисленные свечи медленно оплывали воском, слабо освещая голые каменные стены, каменный алтарь и простой деревянный крест. Ни скульптур, ни украшений. У алтаря в скромной черной сутане шептал молитвы коленопреклонный отец Доминико.
     Порядок торжественной мессы был мне хорошо известен.
     - In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti**, - разносились некогда могущественные слова среди мрачных стен.
     Я стоял сбоку, как и подобает скромному послушнику, и разглядывал склоненный к сухим сцепленным ладоням профиль. Изможденный длительным постом епископ молился с такой искренностью, какой я ни разу не встречал. Если и впрямь где-то есть рай, своей истовой верой местечко для себя священник заполучил наверняка. И стоит ли ему беспокоиться обо всех остальных?
     Голос епископа набирал силу, и слова credo эхом отскакивали от голых стен, эхом метались под темными сводами часовни:
     - Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem, factorem caeli et terrae.***
     Глаза епископа сияли незнакомым мне огнем, и я видел, что у него есть цель, ради которой он готов на все. Передо мной вереницей замелькали лица сотен людей, чью кровь я пил - беспомощных и жалких в миг смерти. Это их жизни – его великая цель? Что за бред! Но, глядя на смиренно распростертого священника и не понимая его, я испытал удовлетворение – да, он и впрямь святой.
     Долгожданная полночь последнего дня тысячелетия была на подходе. Литургия завершалась. От радостного предвкушения у меня полезли клыки. Я даже не сразу это заметил – осознал только тогда, когда острия впились мне в губы, и с усилием взял себя в руки. Еще не время. Еще чуть-чуть.
     Голос епископа звенел скрытой силой. Меня трясло от нетерпения.
     - Suscipe, sancte Pater, hanc hostiam, mei, quam ego indignus famulus tuus offero tibi, pro innumerabilibus peccatis.****
     «Нanc hostiam, mei?» - удивился я. – «Прими жертву, меня?»
     Такого в оферториуме не было. Что это за молитва? Я вспоминал слова мессы, пропуская набирающую мощь речь священника. Ах, это, похоже, и есть тот самый особый обряд, о котором он сообщал в своих посланиях!
     Я вздрогнул, услышав «voluntarie vestitus a vestis pontificius vespertilio cum crux».*****
     «При чем тут вампиры и конец света?» - подумал я. И усмехнулся – где это он найдет нежить, добровольно облачившуюся в рясу?
     А потом я перестал слушать епископа - я отсчитывал оставшиеся до полуночи секунды. Ну, давай, отец Доминико, не подведи, мне нужна кровь святого!
     Когда одним коротким движением я переместился к коленопреклонному священнику, он даже не вздрогнул, увидев меня.
     Полночь.
     Небеса устояли и не обрушились на землю.
    
     Я аккуратно вонзил зубы в горло беспомощного клирика. Сделал глоток – медленный, неторопливый. О, да, такого вкуса я еще не встречал! Эта кровь отдавала печеными яблоками эликсиров аббатства Зальцбурга, розмарином и смородиной ликера-траппистина и еще немного – сладким красным виноградом напитков Божоле и Анжу. Совершенство. Почти...
     Я с наслаждением смаковал кровь – и тут епископ засмеялся. Негромко, не вырываясь у меня из рук, но с таким искренним облегчением, что я вздрогнул от неожиданности.
     А потом страшная сила буквально отшвырнула меня от него – рванула так неожиданно, что вонзенные в горло клыки разорвали священнику шею.
     Я корчился от боли. Что произошло? Поймав взгляд умирающего клирика, я направил остатки своей силы на него, завораживая, подчиняя. И за несколько секунд вытянул из угасающего сознания все.
     Епископ вымаливал не отсрочку конца света. Второе Пришествие следовало ждать через тысячу лет не после рождения, а посли казни их Бога. Отец Доминико готовил обряд очищения – очищения земли от нас, от нежити. Он надеялся, что через тридцати три года, на грани Страшного Суда, Господняя кара их минует, если в мире будет меньше скверны и нечисти. Подготовил обряд - последние часы первого тысячелетия, торжественная месса и священник, принесенный в жертву у алтаря нежитью, облаченной в церковную рясу. Мной. Меня обвели вокруг пальца – послания, передаваемые отцом Доминико с вестовыми, были приманкой, наживкой для лихого вампира, готового искусить судьбу. Вот почему с таким облегчением смеялся клирик – ведомый жаждой вкуса новой крови, я сам пришел в его ловушку.
     Крест на стене раздирал меня на части, жег тело через грубую рясу. Еще одно усилие – и я подтянулся к распростертому на полу епископу. Заглянул в угасающие глаза. И меня передернуло - своим обрядом очищения умирающий святой вернул крестам первозданную силу, силу убивать нежить.
     Распластанный у алтаря, тихо умирал епископ. Я катался рядом, терзаемый крестами на голых стенах часовни. И вдруг боль отступила... из разорванного горла отца Доминико мне на губы упала горячая капля.
     О, вкус совершенной крови! В ней была пронзительная свежесть ночи первого полета, пьянящий запах страха первой жертвы, легкая горечь первого разочарования, бурлящее желание первой женщины, щемящая боль первой потери и незабвенная сладость первой победы... Мое желание, мое стремление, моя мечта и страсть таяли у меня на губах...
     С этой мыслью я обратился в прах.
    
     * * *
    
     Даже первозданной силы креста недостаточно, чтобы упокоить вампира навечно. Сознание вернулось ко мне два века спустя, после того, как на землю, над которой развеяли мой прах, впервые упала кровь. Несколько долгих столетий я бессильно наблюдал за новой эпохой и приходил в отчаяние. Обновленная вера, крестовые походы и костры инквизиции - люди успешно избавлялись от нежити.
     Но шло время, и мое отчаяние сменялось ожиданием. Когда на почву, где рассеян мой прах, прольется достаточно крови, я снова восстану. Эту землю уже щедро окропили пьяные крестоносцы и гордые дожи, жестокие гангстеры и равнодушные нацисты. Мне надо еще совсем чуть-чуть крови. Любой крови. Говорили же сородичи - придет час, и мне станет не до вкуса.
     Потом я отыщу выживших собратьев и начну новую жизнь, ничуть не хуже прежней. Даже лучше. Потому что людей стало больше. Потому что совсем скоро пройдет две тысячи лет с момента казни их Бога, и угроза конца света опять станет реальной. Потому что снова обессилели кресты... Мир возвращается на круги своя. Все, как тогда. За одним исключением - в этот раз силы, способной вновь очистить от нежити землю, не найдется. Знакомый с ее вкусом, я знаю наверняка - в этом мире уже давно не осталось sanguis sanctus.
    
    
     * (лат) святая кровь
     ** (лат) Во имя Отца и Сына и Святого Духа
     *** (лат) Верую во единого Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли
     **** (лат) Приими, Святый Отче, сию жертву, меня, которую я, недостойный раб Твой, приношу Тебе, за бесчисленные грехи
     ***** (лат) добровольно облаченный в священническую одежду вампир с крестом

Екатерина  Кравцова

ДУША И ВЕТЕР

    Печальная Душа одиноко сидела на краю крыши многоэтажного дома. Была поздняя осень. Почти все листья опали с деревьев, оставив темные ветви беспомощными перед сырой погодой и ветром. Весь пропитанный дождем и скукой город блестел мокрыми крышами, чернел мрачными подтеками серых стен. Душе не было холодно, но она чувствовала давящую пустоту и тоску. Несколько дней шел однообразный дождь. Душа сидела на одном месте и смотрела на маленький город, где когда-то жила, ходила по его улицам, и не подозревала, что придет время, когда наступит пустота и безысходность. Она не знала, куда ей деваться, куда идти. Никто не пришел за ней, и не подсказал, как быть. Она сидела и просто ждала. Чего, уже сама не понимала. Ветер, похоже, сильно измотавшийся за эти дни, уже не так рьяно, скорее, от скуки, теребил телефонные провода, бесцельно гонял оранжево-коричневую листву по тротуарам и подбрасывая в небо легкие пакеты.
    
     Душа проследила за медленно парящим полиэтиленовым мешком. Он легко и плавно пролетел мимо и, зацепившись за ветку дерева, несколько раз трепыхнувшись, поник. Словно, печалясь, что так быстро завершился его первый в жизни волшебный полет, а сказка быстро закончилась, едва начавшись.
    
     - Даже обыкновенный пакет, хоть на миг, но смог взлететь к небесам, - вздохнула Душа. Она не могла летать. Ее тянуло ввысь. Хотелось вырваться из нагнетающего одиночества города. Пролететь сквозь дождливые облака и оказаться в прозрачной синеве. Поближе к солнцу и свету. Но тягость и грусть одолевали ее чувства и приковывали к земле. На крышу она проникла через чердак, чтобы быть поближе к небесам, к тому, что так сладостно манило.
    
     - Ветер, - позвала душа, обдумывая неожиданно пришедшую идею.
    
     Ветер, запутавшись в ворохе осенней листвы, замолк на мгновение.
     - Что тебе Душа? – недовольно зашуршал он осенней листвой и, разворошив ее, полетел в сторону крыши, где, согнувшись дугой, сидела одинокая Душа.
     - Подхвати меня. Я хочу летать, - тихо отозвалась Душа.
     - Разве ты сама не можешь взлететь? – удивился Ветер.
     - Нет, – печально сказала Душа.
    
     Надувшись, Ветер всхорохорился и устремился к дереву. Облетев вокруг старого дуба, он резко развернулся и, набирая скорость, лихо ринулся к душе. Не успела она, и ахнуть, как уже парила над серым от дождя и опавшей листвы городом. Она наслаждалась полетом, устремив свой взор к быстро проносящимся облакам. Долгожданная упоительная легкость и спокойствие приятной истомой распространились по ее маленькой сущности.
    
     Она была счастлива. Ветер резво носился по городу, облетев, пустую площадь, промчался сквозь многочисленные темные арки и снова устремился ввысь. Ему было приятно, что он может доставить радость одинокому и грустному существу.
    
     - Ветер, а ты можешь разогнать мрачные тучи? – поинтересовалась душа, блаженно улыбаясь.
     - Могу, - гордо отозвался ветер. Ему было радостно чувствовать свою мощь и могущество, нужные кому-то.
    
     Надулся и рванул ввысь, что было силы. Он рьяно и стремительно гнал серые, словно старый тюль, облака, подальше на север. Душа весело смеялась, восхищаясь появлению голубых и ясных островков на небе. Их становилось все больше и больше и, наконец, они сложились в один чистый лазурный небосвод. Где словно нарисованная добрым чародеем-фантазером, засияла множеством красок огромная радуга.
    
     Душа и Ветер довольные этим маленьким чудом, в котором непосредственно они принимали участие, сидели на крыше высокого дома. Отражая в своих многочисленных окнах солнечный свет, город наполнялся оптимизмом и красками. Птицы весело щебетали. Кошки, расположившись на подоконниках, нежились в теплых лучах. Запахло хризантемами и влажной опавшей листвой. Душа довольно щурясь, с интересом смотрела на город, который еще несколько часов назад, казался чужим и угрюмым.
    
     Дни шли. Душа и Ветер стали неразлучными друзьями. Они вместе наслаждались полетом. Ветер показывал своей подруге новые прекрасные города, леса и моря. Душа неустанно восхищалась красотой и великолепием мира. Ей хотелось, чтобы каждый был счастлив. Появилась страстное желание сделать что-то чудесное и настоящее. Вместе с ветром они носились над городом, в который уже влетела снежным вихрем зима, разыскивая несчастного, кому могли бы помочь. Но люди, укутавшись в теплые меховые и драповые воротники, спешили по своим делам, и не было ни одного намека, что им нужна помощь.
    
     Как однажды, в одном пустынном, дремлющем зимнем парке Душа и Ветер заметили двух людей. Печальный мужчина прощался с растерянной и плачущей женщиной. Оба молчали, держа обиду, друг на друга и никто не решался сделать первый шаг навстречу примирению. Мужчина медленно развернулся и молча пошел в сторону зеленых ворот. Женщина встрепенулась, но тут же гордость подавила желание ее души бросится за тем, кого любила.
    
     - Им бы лишь только развернуться и сделать шаг навстречу. Один лишь шаг…- в отчаянии сказала душа.
    
     Ветер понимающе встрепенулся, собрался с силами, взревел от натуги и закружился снежным вихрем над землей. Подлетев к удивленным внезапной переменой в погоде людям, обхватил их нежно, и слегка приподняв от земли, медленно понес навстречу друг к другу.
    
     Недоумевающие люди приближались друг к другу, паря над пустынным парком. Заметив счастливый блеск в их испуганных глазах, ветер решился еще больше оторвать людей от земли. Покружив в плавном вальсе над белыми, искрящимися на солнце сугробами, молчаливо дремлющими в снежном покрове деревьями и белыми буграми скамеек, он поставил их аккуратно на землю. Взявшись за руки, улыбаясь и смеясь неожиданному чуду пара не отрываясь, смотрела в глаза друг другу.
    
     Улетая обратно в город, довольные Душа и Ветер слышали нежные, словно снежный покров слова «прости». Солнечные лучи освещали путь неразлучных друзей. Город дышал спокойствием, дымя каминными трубами. Приятно пахло ванилью и выпечкой. Весь город стал для Души одним большим и уютным домом. Где она была одной из важных и неотъемлемых частичек. Внутри ее горел стойкий огонек любви и желания творить добро. Этот огонек приближал Душу ко всему, что было кругом. К крыше дома, на которой она любила сидеть. А так же к старому дубу, с его важно раскидистыми ветвями. И каждому человеку, живущему в этом городе. Люди даже не подозревали, что кто-то сидит на краю крыши, смотрит на них, жалеет, когда им плохо и радуется вместе с ними, маленьким и большим победам. Этот огонек стал расти, наполняя Душу любовью и нежностью, придавая ей силу и невероятную мощь. Яркий свет в один миг объял ее сущность, внутри обдало приятной теплой волной, все вдруг закружилось вокруг в тожественном танце и, оторвав от крыши, унёс ввысь. И чем выше взлетала душа, тем больше она ощущала сладостное нескончаемое блаженство.
    
     - Постой! – вдруг услышала она и очнувшись, остановилась. К ее удивлению она увидела, что может сама летать, без помощи ее друга, Ветра.
    
     - Что случилось с тобой? – подлетел к ней Ветер. – Ты устремилась ввысь так внезапно. Я еле догнал тебя.
    
     Душа продолжала недоуменно осматривать себя и заметила неожиданные перемены, от которых пришла в восторг. Чудесным образом за ее спиной появились большие, с нежными белыми перышками, крылья.
    
    

Любовь  Пилинцова

Бабуля

    -Помогите, мне, пожалуйста, найти тридцать пятый дом на улице Коллонтай.
    
     Пожилая женщина умоляюще заглядывала мне в глаза. Правой рукой она всё время запахивала полу старенькой неопределённого цвета курточки, ноги в домашних тапочках были повёрнуты носками
    
     внутрь. Только что киоскёрша пыталась помочь бабуле и теперь тоже тревожно вглядывалась в моё лицо из прямоугольника окошечка.
    
     Я принялась расспрашивать старушку, и киоскёрша, облегчённо вздохнув, углубилась в свои дела.
    
     - К дочери я приехала,- зачастила старушка, - устала очень. Мне бы тридцать пятый дом, квартира одиннадцать. И вдруг добавила: « А может быть, и сорок шестой – не помню точно».
    
     Ничего себе задачка!
    
     Я пролистала в голове все возможные варианты помощи.
    
     - Знаете что. Давайте сейчас пойдём ко мне. Там я по компьютерному справочнику посмотрю адрес вашей дочери. Потом мы позвоним ей, и она за вами приедет.
    
     -Давайте.- Бабушка с готовностью и покорно вложила свою ладошку в мою руку.
    
     Так мы с ней рука в руке и прошагали весь путь до моего дома.
    
     - Устали вы, наверное?
    
     -Устала так, что ноги не несут.
    
     - Как вас зовут!
    
     - Нидой меня в нашей деревне все кликали. Нидкой и Нидкой. Я и привыкла.
    
     - Странное имя. А по паспорту?
    
     - По паспорту я – Степанида Григорьевна.
    
     - Вы из своей деревни к дочери добирались?
    
     - Из интерната я убежала. Не осталось больше сил терпеть. Плохо там. За людей там нас – жильцов не считают. Матерят.
    
     - Кто же вас там материл?
    
     - Да жильцы и материли. Всяких ведь там полно. Сама я в интернат попросилась. Домик мой в деревне
    
     растаскивать начали, ворота унесли. Сыны мои в той же деревне живут. У них – хозяйство.
    
     Работают от зари до зари. Приду к ним домой, а там невестки молчат и молчат. Тяжело это. У меня с памятью плохо. Забывать всё стала. Вот и решила в интернат оформиться. Нелегко пришлось. Документов много нужно было оформить. Но я всё преодолела. Зря только. Не надо было.
    
     -Зря, конечно, вы, Степанида Григорьевна, от детей в дом престарелых подались.
    
     -Тяжёлая жизнь мне выдалась, доченька. Работала много, детей растила. Многодетная я – пятеро детей у меня. Слушай, а, по-моему, мы к дочери моей и пришли. Похожий дом, узнаю я его. Двор тот же.
    
     - Нет, Степанида Григорьевна, у вашей дочери другой адрес. А дома у нас здесь все похожи друг на друга, как в «Иронии судьбы».
    
     - Похожи, похожи,- эхом отозвалась бабушка.
    
     Оглядевшись в квартире, Степанида Григорьевна остановилась перед иконой.
    
     -Молодец. Иконка у тебя есть. В церковь – то ходишь?
    
     -В церковь, Степанида Григорьевна, не хожу. Бог у меня в душе живёт.
    
     - Ну ладно – ладно. Как звать – то тебя? Я при случае, как попаду в церковь, свечку за тебя поставлю.
    
     Молилась я всю дорогу, как ехала в город. Вот Бог мне добрых людей и послал. Мужчина один денег за проезд не взял , ещё водички купил и денежек немножко дал. И ты всегда молись. Бог поможет.
    
     Как звать тебя? Детки – то есть? А муж? Хороший? А ручки у тебя золотые: вон какой кружок связала.
    
     Бабушка щупала самодельный коврик на полу, гладила его сморщенной ладошкой. Я стала показывать ей одежду, которую оценили в московском журнале мод, предложили напечатать фотографии.
    
     Посмотрела равнодушно и снова принялась любоваться простеньким ковриком.
    
     -Пойдёмте кушать, Степанида Григорьевна.
    
     -Ты мне лучше пить дай. Очень сильно я пить хочу.
    
     - Утром кушали?
    
     -Кушала. Невкусно. Каша.
    
     После ужина бабушка притулилась в уголке дивана, спросила:
    
     -Чем помочь тебе?
    
     - Отдыхайте, Степанида Григорьевна.
    
     -Устала я очень, - отозвалась. От жизни устала. Утром проснусь, думаю: «Почему опять живая? Смерть
    
     зову. Но она где-то заблудилась.
    
     -Живите, Степанида Григорьевна. Не пришёл ещё ваш срок.
    
     -Видно, не пришёл.
    
     Кот, который всегда прячется от гостей, прыгнул к бабушке на колени. Признал.
    
     -Зачем жила? Не знаю. Муж рано помер. Председателем колхоза был. Заболел. На живот жаловался.
    
     Я ему: «Езжай в больницу». А он ни в какую: «Без моего глаза мужики забалуют: пить зачнут. Посевная будет сорвана. Так и не поехал. Потом поздно уже было: аппендицит лопнул. Осталась я.
    
     Не знаю, как и похоронить. В правлении сказали: « Не беспокойтесь – всё будет хорошо».
    
     Хотя, что теперь могло быть хорошего? Пока живой муж был, я его не видела – работал много. А если
    
     придёт домой, то часто с важными людьми, скомандует: «Накорми их». И я - ночь ли – полночь ли, устала – не устала, встаю и готовлю. Дети пошли – ещё тяжелее стало. В двадцать годков первую Галю
    
     родила. Свекровь принимала. Остальных уже сама рожала.
    
     - Как это сама?
    
     - Так и сама. Я ж телятницей работала, теляток из коров вытаскивала. Детки – они ведь как телятки, такая же у них пуповина. Когда сынок должен был появиться, никого дома не было, кроме старшей дочки. Я ей говорю: «Галюня, натаскай, дочка, водички, печку истопи. Всё она сделала, как я попросила. А всего – то семь годков ей было. Когда взрослыми дети стали, разъехались по городам.
    
     Все выучились, все высшее образование получили. Вот уж я с сумками поездила.
    
     - Где же теперь ваши дочери?
    
     - Сюда – то я к старшенькой Галюне приехала. Танюша и Валечка далеко: одна – в Тюмени, а другая-
    
     в Киеве. Всё у них хорошо: детки замечательные. А как твои детки? Муж у тебя хороший?
    
     Под говорок своей гостьи я занялась разыскной деятельностью. Первым делом проверила адрес по названной Степанидой Григорьевной фамилии «Сипунова». Фамилия такая оказалась на весь город одна. Набрала нужный номер. Оказалось, дочка Галюня уже три года по этому адресу не проживает.
    
     « Координаты нам не оставили,- отозвался женский голос,- ничем помочь не могу».
    
     - Степанида Григорьевна, как же так получилось, что вы не знаете, что дочка ваша по этому адресу три года не живёт? Она что, не навещала вас в интернате?
    
     - Как не навещать? Навещала.
    
     Пришлось звонить в милицию.
    
     - Дежурный слушает.
    
     Обрисовала ситуацию.
    
     - Из какого интерната бабушка уехала?
    
     - Степанида Григорьевна, из какого интерната вы убежали?
    
     - Не помню. В лесу он находится. Там ещё всё время что-нибудь ремонтируют: то в одном месте разроют, то в другом. Стучат постоянно. Тяжело.
    
     Старушка поёжилась, втянула голову в плечи и стала похожа на нахохлившегося воробышка.
    
     - Степанида Григорьевна, вспоминайте, - я погладила её по седым волосам.
    
     Она перехватила мою руку и прижалась к ней губами. И тут я заметила на её халатике прямоугольный штампик. Чёрная отметина красовалась на спине в области шеи и гласила: «……..ский интернат».
    
     «И халат – имущество, и бабушка – имущество»,- подумала с горечью.
    
     Несколько раз я звонила дежурному, когда удавалось узнать у моей подопечной новые сведения о родственниках. В справочнике нашёлся бывший зять.
    
     - Как вам удалось меня разыскать? – Сипунов был в замешательстве.
    
     -Так и удалось. Я вам – не милиция.
    
     - Я со своей сто лет не живу и ей не интересуюсь. Хотите дам телефон внучки?
    
     Хочу ли я? – Странный вопрос.
    
     Снова звоню в милицию: « Это опять я»
    
     - Мы сейчас приедем за бабушкой.
    
     - Не надо. Не приезжайте.
    
     - Мы отправим её в интернат.
    
     - Она туда не хочет.
    
     - Вам чужая бабушка мешает. Она не должна у вас находиться.
    
     -Не мешает. Уже поздно. Сейчас бабушка ляжет спать. Завтра я разыщу её внучку, потому что сегодня дозвониться не получается.
    
     Утром Степанида Григорьевна безмятежно спала. Я не стала её будить: слышала, как она ворочалась ночью.
    
     Внучка нашлась. Звонок телефона раздался в тот момент, когда мы со Степанидой Григорьевной собирались завтракать.
    
     - Я дочь. Спускайте бабушку на первый этаж. Я стою возле подъезда.
    
     Меня охватила лёгкая оторопь: « Ничего себе! Могла бы и сама подняться наверх!», но спорить не стала.
    
     Губы Галюни дрожали. Она протягивала мне денежную купюру. Я не смогла сказать ей ни слова из- за комка в горле. Молча отстранила её руку. Внук спас положение: «Бабуля!». Он шагнул навстречу и обхватил Степаниду Григорьевну руками. Я повернулась и закрыла за собой дверь подъезда.
    
     Очень хочется верить, что теперь эти люди не покинут друг друга при жизни.

Владимир  Ванин

Рубеж (фантастический рассказ)

    «Один сегодняшний день стоит
     двух завтрашних»
    
     Бенджамин Франклин
    


    «Как хорошо! Всё просто замечательно! И этот жаркий июль, и эта неспешная река, и этот раскалённый, прилипающий к мокрым телам песок! И заливистый смех счастливой Женьки! Как здорово просто лежать на берегу, подставляя себя ласковым солнечным лучам, смотреть в бездонное, синее-синее небо, и знать, что всё плохое уже позади. Закончились страдания, ушла беда! МЫ ПОБЕДИЛИ! Мы выжили! Какое это счастье – просто быть рядом с любимой, просто знать, что война закончилась, просто чувствовать, что впереди долгая – долгая жизнь с возможностью спокойно трудиться, искренне любить, растить детей…» - так думал Павел Огородников, грызя травинку и наблюдая за одиноким облачком высоко в небе. Война закончилась. Фрицам каюк. Окончательно и бесповоротно. Да, где-то ещё огрызались огнём разрозненные банды, вспыхивали короткие перестрелки…. Но это была всего лишь агония поверженного врага – мы победили немцев, ПОБЕДА – ЗА НАМИ!
     Не всем выпало счастье дожить до победы…. Скольких родных, друзей, знакомых забрала война…. Сколько пришло с фронта искалеченных, получивших физические и моральные увечья. А ему повезло! Он выжил, он цел и невредим! Правда, кое-что его беспокоило…. Пашка потерял память – не всю, а её часть, примерно два года. Последнее, что он запомнил – август сорок третьего, он, с расчётом «сорокапятки», окапавшемся на огневом рубеже, должен защищать мост через речушку Свигу на танкоопасном направлении. К мосту вела неширокая насыпь через непроходимые болота. Там, где дорога делала поворот почти на девяносто градусов, в шестистах метрах, на поросшей лесом высотке была их огневая позиция. Нервное затишье перед боем…. А дальше – толчок, странный гул, головокружение и всё…. Очнулся в госпитале, в мае сорок пятого. Два года словно корова языком слизнула, он не помнил абсолютно ничего! Он мучительно пытался вспомнить хоть что-нибудь, хоть какую-то незначительную деталь, отблеск света, неясное эхо…. Но безрезультатно, ничего не получалось…. Видимо, рядом разорвался снаряд, и Пашку контузило. Так было написано в его бумагах – какая-то там амнезия вследствие контузии…. Врач сказал, повезло, что не потерял память полностью….
     О судьбе своего расчёта быстро выяснить ничего не удалось, следы их где-то затерялись. Он написал несколько запросов, но ответа пока не получил. Эти выпавшие из Пашкиной памяти годы не давали ему покоя. Как же так – два года его товарищи, однополчане били немцев, гнали проклятых с родной земли, а он валялся в беспамятстве на больничной койке…. А только война кончилась – нате вам, очнулся…. Осознание того, что он просто отлёживался в госпитале, когда другие воевали, не давало ему спокойно жить. Было как-то стыдно за себя…. Получалось, что он как бы сачковал, пусть и в беспамятстве…. А за него воевали, страдали, погибали….
     От этих невесёлых мыслей его отвлекла загоравшая рядом Женька. Она обняла Пашку за шею, и категорически заявила, что если он сейчас же не пойдёт купаться, она за свои поступки не отвечает! Пришлось капитулировать. Пашка, словно пушинку, подхватил притворно визжащую и брыкающуюся подругу на руки и помчался к воде.
     Они познакомились в госпитале. Её Огородников первую увидел, когда пришёл в себя. Старшая медсестра Евгения Кузнецова в этот момент стояла возле его койки, разговаривая с врачом. Что-то почувствовав, она повернула голову, и их взгляды встретились. Их глаза молча сказали друг другу о чём-то…. С этого момента, с этого первого взгляда, они уже не могли жить друг без друга. Им всё стало понятно, сразу и без слов. Их притягивало друг к другу, словно магнитом. Он, ещё даже не зная её имени, решил для себя, что обязательно женится на ней, что именно о ней он мечтал, что сделает для неё всё, что она пожелает. Она решила, что пойдёт за ним хоть на край земли, если он того захочет, и что именно таким представляла себе своего мужа. И оба тихо радовались тому, что война кончилась, и предмет их обожания не отправится на фронт. Сначала были разговоры ни о чём и смущённые улыбки, потом неспешные прогулки и робкие рукопожатия, затем волнующие объяснения и трепетные поцелуи.
     Когда Огородникова выписали из госпиталя, они решили жить вместе, в небольшом домике, оставленном Жене переехавшей к родственникам тёткой. И вот уже почти два месяца, как они в раю. Они не замечали ничего и никого вокруг, кроме друг друга. Им ничего не было нужно, кроме созерцания друг друга. Они едва нашли время, чтобы подать заявление в ЗАГС. Они были красивой парой, высокие, стройные. Он – широкоплечий, голубоглазый блондин, она – черноглазая красавица с роскошной чёрной «гривой» и точёной фигурой. Если они шли под ручку по улице, на них невольно засматривались.
     Раннее утро. Последние звёзды покидают небосклон, край неба на востоке светлеет. Ночь уже ушла, но утро ещё не наступило. Тишина…. Слаще всего спится именно на рассвете….
     Павел проснулся, словно от толчка в бок. Сон как рукой сняло. На улице светало. Сквозь сон ему показалось, что кто-то тихонько стукнул в окно, и это его разбудило. Нет, не показалось, тихий стук повторился. Кого это принесло в такую рань? У него в этом городе и знакомых-то настоящих не было…. Осторожно отодвинувшись от сладко сопевшей в его плечо Жени, он тихонько встал, натянул штаны и вышел во двор. Пятеро стояли у калитки, ожидая его. Поначалу он не узнал этих людей, было темновато, да и спросонья…. Но, подойдя ближе, он чуть не заорал во всё горло от радости – это были его ребята, его орудийный расчёт, с которым он был, когда его контузило! Живые, здоровые! Вот здорово! Как они его нашли? Наверное, помогло то, что он посылал запросы. Пашка обнялся и поцеловался с каждым по очереди. Молодцы! С ними был кто-то незнакомый, худой очкарик, стоявший чуть в стороне. Наверно, из военкомата или из комендатуры…. Ладно, сейчас сыграем Женьке «подъём», пусть подсуетится! Нужно отметить такую встречу! Наконец-то узнаю, что со мной произошло!
     Огородников уже собрался мчаться в дом, будить жену, чистить картошку, развивать бурную деятельность, но его остановил командир орудия, лейтенант Игорь Воротынцев.
     - Ты, Паш, того, не суетись…. Ты, давай, оденься нормально и пойдем, прогуляемся. Разговор есть… - сказал он.
     - Да вы что, черти полосатые! Нашли время прогуливаться! – удивился Пашка. – Сейчас всё быстренько организуем, в лучшем виде! С женой познакомлю! По сто грамм, закусим, поговорим…. Я ж вас сто лет не видел, дорогие мои! Отдохнёте с дороги. А там и прогуляться можно!
     - Нет, - стоял на своём Игорь. – Одевайся и выходи. Я же говорю – разговор есть. Важный разговор. Не для посторонних. Жену не буди….
     - Ладно, - согласился Пашка. – Поговорим…. А чего это у вас рожи такие мрачные, как на похоронах…. Не рады меня видеть…?
     Воротынцев не сказал ничего. Павел хмыкнул и вернулся в дом. Стараясь не шуметь, он оделся, и, собираясь выходить, заглянул в спальню. Женя спала, обняв подушку, и по-детски слегка улыбалась чему-то во сне. Сердце Пашки даже заныло от захлестнувшей его любви и нежности к ней…. «Боже, как я счастлив!» - шепнул он и вышел во двор.
     Молчаливо пройдя по улице, они спустились к реке и присели на сложенных на берегу брёвнах. Достали папиросы, закурили…. Всё молча…. Пашка обратил внимание, что они избегают смотреть ему в глаза. Странно…. Почему? Самые нехорошие предчувствия и мысли полезли в его голову. – Наверно, они что-то обо мне знают, - думал он, - что-то нехорошее…. Глаза отводят…. Может, я что-то натворил? Ничего не помню, хоть убей…!
     - Ну! – вскочив, почти выкрикнул Огородников, когда молчание стало совершенно невыносимым. – Что случилось? Я в чём-то виноват? Я же ничего не помню…. Меня ж контузило тогда, в сорок третьем, я потерял память! А пришёл в себя уже после Победы! Я ничего не могу вспомнить! Поэтому и искал вас, чтобы узнать хоть что-то! Что же вы молчите? Говорите уже!
     Игорь затушил окурок о бревно, вздохнул, и сказал:
     - Ты, Паша, сядь…. Сядь…. Не суетись. Ничего ты не натворил и ни в чём не виноват. Но помочь тебе мы не можем. С нами всеми случилось то же самое – мы все тогда потеряли память и очнулись после Победы. Все четверо. И ничего не помним….
     Огородникову показалось, что он ослышался.
     - Что?! Игорь, что ты сказал? Как это – все потеряли память? Разве такое возможно?
     - Не знаю, Паша, не знаю…. Может, и не возможно…. Но факт остаётся фактом – это произошло. У всех нас полностью отсутствует память с августа сорок третьего по май сорок пятого. Ни одного воспоминания. Ни у кого….
     Пашка сел в траву, мимо бревна, настолько услышанное поразило его. Как такое может быть, чтобы всех пятерых одинаково контузило? Что могло так взорваться, чтобы ни у кого ни царапинки, и всем одинаково отшибло память? И ему, и Игорю, и Резо, и Михалычу, и Федьке? Во, дела-а-а…!
     - А что же это так рвануло? – как бы рассуждая в слух, спросил Огородников. – Бомба какая, что-ли….
     - Нет, Паш, не бомба… - в тон ему ответил Воротынцев. – Не бомба…. Вот, забыл тебя познакомить. Это Иннокентий Ремизов, он подающий большие надежды молодой учёный, будущий профессор. Работает в военном институте. Он всех нас нашёл, собрал вместе и всё объяснил. Сейчас твоя очередь. Садись рядом и слушай.
     Ремизов поправил сползающие очки, достал военную карту-трёхвёрстку, расстелил перед Огородниковым и указал карандашом в какую-то точку на ней.
     - Вот здесь была ваша позиция. Тут стояла ваша «сорокапятка», в этом лесочке, - сказал он. – А вот здесь, немного левее и сзади, находилась моя машина с оборудованием. Наш институт разработал новое оружие для борьбы с самолётами противника, и там мы должны были провести его боевое испытание. Это новое секретное оружие воздействует на самолёты лучами электромагнитного излучения и выводит их из строя. Но, к несчастью, испытание прошло неудачно. Это был первый, пробный образец. Видимо, в оборудовании что-то нарушилось, изменились характеристики луча. Кроме этого, изменилась и его траектория. И вместо намеченной цели, луч накрыл небольшой участок высотки 172. Да, той самой высотки, где окапался ваш расчёт. В результате этого… - Иннокентий снял очки и протёр их носовым платком, - попавшие в пятно луча люди, то есть вы, исчезли. Исчезли из августа сорок третьего и появились в мае сорок пятого. Вас перенесло во времени, за долю секунды – на год и девять месяцев. Вот почему у всех вас отсутствует память об этом времени. Для вас его просто не было.
     Пашка, услышав это, даже головой затряс. Как такое может быть? Он считал себя, в общем-то, довольно доверчивым типом. Но поверить в ТАКОЕ…. С другой стороны, жизнь на месте не стоит…. Многое из того, что раньше казалось чудом, стало обыденным делом. Наверное, могло и это случиться…. Если бы «будущий профессор» рассказывал ему это с глазу на глаз, он бы не поверил. Но тут сидят его боевые товарищи, и со всеми ними произошло точно такое же, как с ним. Похоже, Иннокентий не врёт…. Да и Воротынцев не стал бы участвовать в этой брехне, они вместе воюют с первого дня войны….
     - Такие вот дела, Огород, - сказал Игорь. – Не просто в это поверить, но, похоже, всё так и есть….
     - Нет, - возразил Пашка, - слишком всё невероятно. Мы неизвестно откуда появляемся в сорок пятом, и никто даже не заинтересовался, откуда мы взялись. Почему ни у кого не возникло вопроса, как мы тут оказались и кто мы такие?
     - Слушай дальше, - сказал командир, - Кеша ещё не закончил…. Самое важное впереди….
     - Да, - сказал Ремизов, - я продолжу. Самое худшее во всём этом то, что данное происшествие кое в чём изменило ход истории. Поэтому для людей, живущих сейчас, в сорок пятом, вы не были неизвестно откуда взявшимися людьми. Для них вы действительно были контуженными, потерявшими память солдатами. Для них всё так и было. Поэтому никто ничего не заподозрил.
     На время воцарилась тишина, все молчали, дымя папиросами…. За рекой вставало умытое росой солнце. Над водой стелились невесомые клубы утреннего тумана. Старались перекричать друг друга петухи, где-то мычала корова…. Городок не спеша просыпался.
     - Ладно, - согласился Пашка, - ладно. Хоть мне и не всё понятно, но … ладно. Что случилось – то случилось, ничего не поделаешь. Чего впадать в печаль из-за этого? Всё ведь нормально! Война кончилась! Живи да радуйся! Чего вы все какие-то странные?
     - Нам надо возвращаться, Паша … - дрогнувшим голосом сказал Воротынцев.
     - Что? – не понял Огородников. – Куда возвращаться?
     - Обратно, в сорок третий…. Откуда ушли….
     - Как это? – опешил Пашка. - Оно же уже прошло…. Да и зачем? Для чего? Чего мы там забыли?
     Игорь молча взглянул на Ремизова. Тот продолжил.
     - После того, как испытания сорвались, мы поехали туда, куда попал луч, на вашу позицию. Нужно было выяснить, не случилось ли там какой беды. Но по дороге нас обстрелял «Мессер», и сжёг машину. Мои помощники погибли, но мне удалось спастись. Добравшись на место, я увидел абсолютно пустую позицию. Стояла готовая к стрельбе пушка, лежали ящики со снарядами, валялась ваша одежда, оружие…. И ни одного человека, ни живого, ни мёртвого…. А по дороге, через мост, неспешно ползли немецкие танки…. Мне повезло, я вышел к своим, меня переправили в тыл. Проект закрыли, как неперспективный, но я тайком продолжил работу в этом направлении. Путём расчётов, проверок, опытов и анализа всего, я понял, что произошло, и где примерно вы оказались. Я даже собрал небольшую установку, подобную той, разбитой бомбой, только более усовершенствованную и меньших размеров. Надеялся получить премию, прославиться…. Но дальше произошло нечто ужасное…, - Иннокентий снял очки и снова стал их протирать. Руки его дрожали. – Американцы сбросили на нас атомную бомбу. На Москву, Ленинград и Киев. Начали с нами войну….
     - Как же так?! – закричал Пашка? - Они же наши союзники!
     - Да…. Были союзники…. А стали… - Ремизов замолчал. Было видно, что ему трудно говорить.
     - А что за бомба такая, атомная?
     - Страшное, ужасное оружие. Его не с чем сравнить. Я видел последствия применения этой штуки…. На десятки километров от эпицентра взрыва всё уничтожается. Строения рушатся, люди просто испаряются, всё горит и плавится. А территория становится заражённой и непригодной для жизни на многие годы. При бомбёжке за несколько секунд погибло почти шестьсот тысяч человек. И в пять раз больше умрут потом от действия радиации. Страшнее атомной бомбы на Земле ещё ничего не было….
     Поражённый услышанным, Огородников молчал.
     - Когда это произошло, - вновь заговорил Кеша, - я решил действовать. Над нами нависла угроза полного уничтожения, терять было уже нечего. Надеясь на удачу, я запустил своё изобретение и оказался в мае сорок пятого, перепрыгнув на семь месяцев назад. И стал искать вас. Мне снова повезло, мои расчёты оказались верными. Первым я разыскал вашего командира. Сначала он мне не поверил, но помочь согласился. А когда мы с ним нашли Резо Чейшвили, он перестал сомневаться в правоте моих слов. Затем мы отыскали Петра Михалыча, Федю Ситника и теперь – тебя. Все в сборе.
     - И что нам теперь делать? – спросил Пашка.
     - Нужно запускать установку Иннокентия и возвращаться обратно, в сорок третий, на нашу позицию. Продолжать войну… - ответил ему Воротынцев. – Понимаешь, по всему выходит, что американцы не должны были нас бомбить. Это неестественно для существующего хода событий. Ты же знаешь, я историк, и я знаю, что говорю. Мы тоже неестественно исчезли в сорок третьем и неестественно возникли в сорок пятом. Существует большая вероятность того, что эти события как-то связаны между собой. Исчезнув с позиции, мы немного изменили ход событий войны. Эти изменённые события, в свою очередь, изменили другие, следующие за ними события…. А дальше – пошло-поехало…. Как снежный ком с горы…. Вернувшись назад, мы, возможно, сможем повернуть всё в прежнее, естественное русло. А может, и нет…. Но шанс есть, и его нужно использовать…. Что скажешь?
     Пашка молчал. Что он мог сказать? Нужно идти с ними, другого решения он себе не представлял. Но как оставить всё это – мирную, счастливую жизнь, любимую женщину, радужные мечты о семье, детях, и отправиться обратно, в пекло войны, где на каждом шагу смерть и разрушения, страдания и боль, кровь и слёзы…. Это было свыше его сил. Он не хотел туда….
     - Даже не знаю, что и сказать… - медленно проговорил Огородников. – Не знаю…. А нельзя как-то по-другому сделать? Предупредить товарища Сталина, правительство…. Рассказать, как всё было…. Может, они найдут другой выход?
     - Ага, найдут! – заговорил молчавший доселе Ситник. – Найдут! Поставят к стенке и …. Совсем соображать разучился? Для них мы же дезертиры, оставили позицию и сбежали. Думаешь, в НКВД поверят, что ты чудесным образом улетел на два года вперёд? Нет, уж лучше обратно, на войну. Там хоть есть шанс живым остаться. А у них расклад один ….
     - Нет…, - как-то через силу проговорил Пашка. Он вдруг с удивлением обнаружил, что губы перестали его слушаться, что они начали жить как бы самостоятельно, не подчиняясь командам его мозга. Он хотел сказать, что согласен вернуться, что готов идти с ними, он губы почему-то говорили совсем другое. – Я не могу…. Как же это…. Я же только жениться собрался, на работу устраиваюсь…. Жизнь такая хорошая настала….
     Огородникову стало страшно. Что за чушь он несёт? Что о нём подумают его товарищи? Трус! Слабак! Конечно же, надо идти с ними! Но как оставить всё это? Оставить свою любовь, оставить совсем недавно обретённое счастье, оставить этот маленький уютный домик, оставить мечты…. Где взять на это силы, где набраться решительности и мужества…?
     Воротынцев подсел к Огородникову, положил руку на плечо.
     - Паша, ты пойми, эта прекрасная жизнь закончится месяцев через пять…. Если ничего не делать…. И начнётся кошмар. Не просто очередная война, а уничтожение нас как нации. Не думаю, что Ремизов сгущает краски…. Всё, что он говорил до сих пор, имело подтверждение или укладывалось в логическую цепочку событий. Очень даже может быть, что именно от нас пятерых зависит дальнейшая судьба страны…. Понимаю, что звучит пафосно, но по-другому не скажешь. А решение возвращаться каждому из нас далось тяжело. К хорошему привыкаешь быстро, успели мы привыкнуть к этой мирной жизни. Я хоть и одинокий, но всё равно…. А у Михалыча – жена, трое детей…. У Резо и Федьки – родители, братья, сёстры…. Ты детдомовский, но и тебе не позавидуешь – оставляешь молодую жену…. Наверное, и медовый месяц ещё не закончился…. Но так надо, Огород, так надо…. Считай, что нам просто повезло, судьба подарила нам два месяца каникул. Два месяца счастливой, безмятежной жизни. Но каникулы закончились, пора на работу. На тяжёлую, грязную, смертельно опасную работу.
     - Да, - кивнул головой Пашка. – Да, Игорь…. Мы вернёмся. Я с вами. Простите меня, это была минутная слабость. Уж больно хорошо здесь…. Когда и куда нужно придти?
     - Вон там, за кустами, стоит машина, в ней всё необходимое.
     - Хорошо. Сейчас только забегу домой, попрощаюсь с Женькой….
     - Нет! – сказал Воротынцев. – Никаких прощаний. Никто не должен ничего знать. Мы просто исчезаем, и всё.
     - Но я ей ничего не скажу! Просто обниму и всё….
     - Нет, Паша, не надо. Ни к чему это, поверь…. Будет только хуже. Идём, пора….
     Иннокентий уже настраивал своё чудо-изобретение. На земле лежал блестящий железный круг, соединённый резиновым кабелем с аккумулятором машины. В отверстие посредине круга Кеша вставил прозрачную толстую трубу, повернул на ней кольцо. Из верхушки трубы выползли тонкие чёрные спицы и образовали некое подобие зонтика.
     - Всё, - сказал он. – Готово. Становитесь на круг, под «зонтик», и … в добрый час. Прощаться не будем, встретимся в сорок пятом, после Победы.
     Огородников оглянулся и посмотрел в сторону дома, где безмятежно спало его счастье, не подозревая, что он сейчас просто исчезнет отсюда. Сердце его разрывалось от тоски. «А ведь она может посчитать меня негодяем, - подумал он, занимая место на блестящем кругу. – Может подумать, что я просто сбежал, бросил её…». С чёрных спиц упали колючие электрические искры, зашипели, образовывая туман. Земля под ногами качнулась, свет померк….
     Открыв глаза, Пашка увидел пушку. «Чёрт!», – мысленно ругнулся он. В душе Пашка надеялся, что в последний момент что-нибудь не сработает, и они никуда не перенесутся. Не вышло…. Он сидел на снарядном ящике, снимая сапог, чтобы поправить сбившуюся портянку. Командир стоял возле орудия, с биноклем в руках. Михалыч курил, дымя крепчайшим самосадом. Резо и Фёдор чистили оружие. «Что это было со мной, - подумал Огородников. – Сон на яву? Бред? Сумасшествие? Не похоже…. Спросить у них? А если на смех поднимут...? Вдруг это одному мне пригрезилось?».
     - Расчёт, ко мне! – скомандовал лейтенант Воротынцев. – Становись!
     Построились. У всех было странное выражение лиц.
     - Слушайте, мужики, - сказал командир. – Со мной сейчас такое было…. Я вроде как два месяца прожил в сорок пятом году, после нашей победы. А потом вернулся обратно…. И, что интересно, там я видел вас…. Скажите мне, это я сошёл с ума, или вы тоже там были?
     - Канэчно били, кацо! Били! Ти же ко мнэ в Тыбилиси прыехал с этым Кэшам. Вино пили, вэсэлылысь. Патом паехали астальних искат…. Забил, да? – почти прокричал Резо, энергично махая руками.
     - Нет, Резо, не забыл, - улыбнулся Игорь. – Думал, что просто свихнулся малость…. Теперь убедился, что всё это было на самом деле…. Здорово! Даже не верится…. Остальные тоже всё помнят?
     Все, улыбаясь, молча закивали головами. Каждый боялся, что это окажется просто сном, и теперь у них отлегло от сердца.
     - Вот что я вам скажу, мужики…. О том, что с нами произошло – забудьте! Как будто ничего не было! Иначе загремите, … сами знаете, куда. Стечение обстоятельств подарило нам возможность посмотреть, когда и чем закончится эта, надеюсь последняя, война. Значит, не зря мы проливаем свою кровь. Победа будет за нами! А сейчас мы должны делать то, что должны – бить фрицев. Вы не хуже меня знаете, почему это нужно. Задача остаётся прежней – не пропустить фашистские танки к мосту. На правом фланге окапалась пехота, пеших фрицев они возьмут на себя. Наша задача – танки. Нам нужно продержаться до темна. Ночью они не полезут, а к утру подойдёт подкрепление. Позиция у нас – лучше не придумаешь. Солнце за нашими спинами, орудие отлично замаскировано, к тому же его защищают естественные складки местности. Танки выползут вон из-за того бугра, двести метров прямо, затем поворот влево. И они подставляют свои борта прямо под наше орудие. Деваться им некуда – с обеих сторон болото. Вот тут не зевай, лупи, как в тире. Нет у них таких танков, борт которых выдержал бы бронебойный снаряд с такого расстояния. Разведка доложила, что вперёд вырвались, в основном, лёгкие танки. Так что, должны продержаться, не в первый раз…. Нужно подбить пару танков так, чтобы они перегородили дорогу и блокировали движение. Пока их растащат – будет передышка….
     В небе послышался высокий ноющий звук. Это летела «рама», немецкий самолёт – разведчик. «По местам! Готовиться к бою!», - крикнул Воротынцев.
     Да, если прилетела «рама», значит, осталось недолго…. И точно, скоро к высокому звуку её мотора прибавился другой, более низкий. Все знали, что он означает – идут танки…. Как всегда, перед боем, Пашку охватила противная дрожь, какой-то нервный, мелкий озноб. Огородников знал, что это пройдёт с первым выстрелом, знал, что это всего лишь реакция организма на нервное напряжение, но всё равно злился на себя за то, что не мог пересилить свою слабость. Со стороны могло показаться, что он боится….
     Пара немецких танков выползла из-за пригорка, и остановились, оценивая обстановку. Люк на башне первого открылся, и из него высунулся фриц, рассматривая дорогу в бинокль. Видимо то, что он увидел, не вызвало у него опасения, и танки двинулись вперёд. «Ползите, ползите, сволочи! Сейчас вас Михалыч приголубит!» - злорадствовал Огородников. Вот и поворот, танки свернули. На их тёмных бортах стали отчетливо видны белые кресты. «Огонь!» - скомандовал Воротынцев. «Бам-м-м!!!» - ответила пушка. Снаряд попал в борт чуть ниже башни, и, по-видимому, убил или ранил механика-водителя. Танк потерял управление, съехал вправо и, кренясь, стал погружаться в болото. Из него выбрались двое танкистов в чёрной форме. На правом фланге застрекотал «Максим», и танкисты попадали в болотную жижу. Второй танк развернулся и попытался скрыться. Но не тут то было! «Бам-м-м!!!» - крикнула ему вдогонку сорокапятка, и из его моторного отсека повалил чёрный дым. Михалыч промахов не знал, равных в стрельбе ему не было во всём дивизионе. Из подбитого танка выскочил экипаж в горящих комбинезонах, пытаясь сбить друг на друге пламя. Снова вмешался пулемет, и горящая одежда перестала волновать фрицев. Их вообще всё перестало волновать….
     На несколько минут воцарилась тишина. Пока всё было слишком легко, два выстрела – два подбитых танка. Словно на учебных стрельбах. Но это всего лишь не ожидавшая сопротивления разведка, сейчас подойдут основные силы немцев. Вот тут то бой и начнётся….
     Немцы не заставили себя ждать. Теперь они знали, что впереди опасность, но пока не знали, где именно. Три танка клином поползли вперёд. Их пушки периодически гавкали, рассчитывая случайно накрыть цель, но снаряды падали либо в болото, либо улетали за высоту, не причиняя никакого вреда противотанковому расчёту. Фашисты их не видели. Сорокапятка не стреляла, чтобы не демаскировать себя раньше времени, подпустить немцев поближе. Танки доползли до поворота, где, чадя, стоял их подбитый «собрат», а в пыли лежал его обгоревший экипаж. Здесь они остановились, совещаясь. Теперь им стало ясно, откуда стреляли, но само орудие они всё ещё не видели. Башни танков повернулись в сторону предполагаемой огневой позиции артиллеристов и сделали несколько неприцельных выстрелов. Снаряды разорвались довольно близко, осколки просвистели над головами укрывшихся бойцов. Пушка продолжала молчать. Чтобы заставить её себя обнаружить, один из танков рванул вперёд, вызывая огонь на себя, а два других ждали выстрелов. Дрожащая от нетерпения сорокапятка обрадовано рявкнула, и с танка слетела сбитая снарядом гусеница. Его занесло и развернуло почти поперёк насыпи. Но два других не зевали и принялись палить по обнаружившей свою позицию пушке. В небо взметнулся песок, пыль, дым…. Свистели пули и осколки, что-то трещало…. Началась неравная артиллерийская дуэль – три против одного.
     - Снаряд! … Готов! … Бам-м-м! - Снаряд! … Готов! … Бам-м-м! Уже горел танк, потерявший гусеницу…. Уже заклинило башню второго танка, и он неспешно пятился назад, выходя из боя. Но третий был цел и невредим, и, частично спрятавшись за подбитый танк, яростно плевался смертью. Первой посланная им смерть пришла за Чейшвили…. Резо нёс снаряд, когда выпущенная из танкового пулемёта пуля попала ему в шею. Он выронил снаряд и упал в трёх шагах от Пашки, заливая горячей южной кровью песчаную полесскую землю. К нему, выхватив перевязочный пакет, бросился Ситник, а Огородников подхватил снаряд и вогнал его в пушку. – Готов! Через секунду: Бам-м-м! – Снаряд! Пашка зарядил. – Готов! – Бам-м-м! – Снаряд! И всё по новой…. Кисло воняло сгоревшим пироксилином, гарью, пылью…. Визжали осколки, щёлкали ударяющие по бронещитку пули…. Смерть притаилась где-то рядом, выжидая чьей-нибудь оплошности…. Страха не было, была просто злость и ярость, заставляющая до скрежета стиснуть зубы, и думать только об одном – убить, убить гадов….
     Каким-то образом Михалычу удалось подбить оставшийся танк. Не зря его прозвали Длинный Карабин. Ростом он был за два метра, худощавый, и стрелял из пушки не хуже, чем из карабина. Наступила короткая передышка. Убитого Резо отнесли в сторонку и накрыли плащ-палаткой. Михалыч колдовал у орудия. Командир наблюдал за дорогой. Минут через десять фрицы снова попёрли, видимо, им позарез нужна была переправа. Снова три танка приближались к повороту, стреляя из орудий. Михалыч, стремясь покалечить их, бил по гусеницам. В этот раз костлявая с косой пришла за Ситником…. Осколок разорвавшегося рядом снаряда попал ему в голову. Фёдя умер мгновенно, даже не поняв, что произошло…. Пашка едва успевал подносить снаряды, Игорь заряжал, а Михалыч, прикипев к орудию, стрелял. Один из танков, потеряв гусеницу, зарылся в песок. Через пару минут он задымил, добитый сорокапяткой. Чёрный дым повис над дорогой, на время закрыв фрицам обзор. Передышка…. Огородников упал на землю, хоть немного отдышаться. Горло горело, лёгкие хрипели, глаза слезились, на зубах скрипела пыль…. Хлебнув воды из фляги, он с Игорем перенес тело Ситника к Чейшвили. Теперь их осталось трое….
     Фашисты притихли. Подбитые танки мешали манёвру, дым не давал им прицельно стрелять. Солнце садилось. Ещё час, и стемнеет. Нужно продержаться, любой ценой….
     Немцы изменили тактику. Пользуясь дымовой завесой, они столкнули горящие танки к обочине и попытались на скорости проскочить к мосту. Переднему танку удалось прорваться через опасный участок, и он выехал на позицию пехоты, надеясь проутюжить окопы. Но он не на тех напал, пехота была обстрелянной и знала, что делать в подобных случаях. Там несколько раз отрывисто тявкнуло противотанковое ружьё, и бронированная громадина завертелась на месте, словно ужаленный шершнем пёс. А второй танк записал на свой счёт Михалыч. Бронебойный сердечник снаряда проломил танковую броню рядом с белым крестом. Внутри что-то глухо бухнуло, и из всех щелей танка повалил дым. Третий танк, скрываясь за дымом, продолжал стрелять. Достать его не было никакой возможности. Помогла всё та же пехота. Они скрыто перетащили противотанковое ружьё, разбили ему гусеницы, а затем подожгли бутылками с зажигательной смесью. Там протрещало несколько выстрелов, и всё стихло….
     - Держитесь, мужики, держитесь, - говорил Воротынцев, утирая пот и кровь. Ему слегка поцарапало ухо. – Осталась одна атака, не больше…. Солнце сядет, и они не полезут по-тёмному. Михалыч, ты сегодня просто ас, пять штук завалил…. Завтра напишу представление к ордену, а остальных – к медалям…. Геройски воюете, молодцы!
     Воспользовавшись небольшим затишьем, Пашка решил подтащить снарядные ящики чуть ближе, чтоб меньше бегать. Снарядов оставалось десять штук. Он наклонился за ними, и услышал какой-то звук. Что-то коротко взвыло, раздался негромкий хлопок, и наступила тишина. Какая-то сила подняла Огородникова и швырнула в сторону, свет померк…. Очнувшись через несколько секунд, он принялся неистово кашлять, нос, рот и глаза были забиты землёй. Он кашлял, но не слышал своего кашля. Он вообще не слышал ничего, словно в мире исчезли все звуки. Голова гудела, как пустая бочка. Откашлявшись и протерев глаза, он оглядел позицию. Почти посреди неё была воронка, пушка накренилась вбок, задрав ствол вверх, словно собиралась выстрелить в небо. Воротынцев лежал ничком на бруствере. Михалыч упал навзничь, каска слетела с его головы и откатилась в сторону, пальцы ещё сжимали дымящуюся самокрутку. «Сейчас, сейчас, - подумал Пашка. – сейчас я встану, помогу. Я не ранен….» Попытка встать вызвала тошноту и головокружение, и он снова упал. На разбитой позиции беззвучно вскипели два ряда пыльных фонтанчиков земли и перечеркнули её, пройдясь по лежащему на земле Михалычу. «Самолёт…, - понял Огородников. – Самолёт сбросил бомбу и обстреливает из пулемётов…. Михалыч…! Чёртовы фрицы, убили Михалыча! А Игорь? Что с Игорем?»
     Кое-как поднявшись, он, шатаясь, как пьяный, добрёл до Михалыча, и упал на колени. Крупнокалиберные пули прошили тело наводчика в четырёх местах, залитая кровью гимнастёрка ещё дымилась…. Михалыч был мёртв…. На четвереньках Пашка подобрался к Воротынцеву…. Командир был жив, только тоже контужен, и скоро пришёл в себя. Вдвоём они стали выставлять пушку. Её сорвало с места и малость повредило, но для стрельбы она была вполне пригодна. Постепенно начали появляться звуки, словно из ушей медленно вытекала вода, набравшаяся туда после купания в реке. С трудом орудие водрузили на место. А по дороге уже ползли два танка, впереди лёгкий, а за ним … «Пантера»! Тяжёлый танк – это уже не шутки! Сорокапятке с ним справиться будет сложно, особенно без Михалыча…. Разве что перебить гусеницу….
     - Снаряд! – прохрипел Воротынцев. Пашка зарядил.
     - Готов!
     Пушка грустно «бамкнула»…. Мимо!
     - Снаряд!
     - Готов!
     Снова мимо…. Эх, Михалыч…! Не вовремя ты нас покинул …. С шестого выстрела Игорь всё-таки повредил гусеницу переднего танка, а затем поджёг его. И в этот момент «Пантера» влепила снаряд прямо в бруствер! Земля вздыбилась, опрокинула Пашку на спину. Придя в себя, он сел, тряся головой. Пушка вроде не повреждена…. А где Воротынцев? Игорь лежал на земле, рядом с орудием. Лицо его было неестественно бледное, даже отливало синевой, из носа и ушей текла кровь, на губах лопались кровавые пузырьки…. Пашке не надо было объяснять, что это значит, он сразу всё понял. Осколки снаряда пробили грудь Воротынцева, повредив лёгкие…. Жить ему оставалось несколько минут, пока лёгкие не заполнятся кровью…. Огородников вытащил перевязочный пакет, но Игорь знаком руки остановил его.
     - Не нужно, Паша…. Ни к чему…. – с трудом проговорил он. – Мне конец….
     - Нет, нет, Игорь, нет! Всё будет хорошо, - фальшиво возразил ему Пашка. – Ты выживешь…. Только не разговаривай…, - голос его предательски дрогнул, дыхание перехватило, и из глаз сами собой полились слёзы.
     Командир печально улыбнулся.
     - Не плачь обо мне…. Нам выпала нелёгкая, но достойная подражания жизнь…. Многие поколения будут нам завидовать…, - его душил кашель. – Мы смогли доказать, что мы – мужчины…. Мужчиной ведь становятся только тогда…, когда начинают понимать значение таких слов, как долг, честь, совесть, а не когда… - он закашлялся. - Не каждому это по силам…. Прощай, Паша…. Отомсти им….
     По телу Воротынцева пробежала судорога, руки сжались в кулаки, захватив пригоршни родной земли, и Игорь умер….
     Вместе со смертью командира, внутри Огородникова тоже что-то умерло. Душа его оцепенела, чувства куда-то испарились. Ему стало на всё плевать. Он решил просто пойти к немецкому танку, вытащить из него танкистов и задушить их. Голыми руками. Наверное, он так бы и сделал, но тут его чувства вдруг вернулись, затопили его израненную душу…. Наверное, это была истерика. Он плакал, сидя возле мёртвых друзей, и мысленно взывал к Богу.
     - Бог! – беззвучно шептал он. – Ты ведь всемогущий, всевидящий, справедливый! Зачем Ты допускаешь это? Да, я не покланялся Тебе, не читал молитвы, не соблюдал посты…. Я грешил, но я никому не делал и не желал зла. В душе я верил, что Ты управляешь Миром, и нашими судьбами. Я относился к Тебе уважительно. Я всегда верил, что Ты есть! Разве не это главное для Тебя? Зачем Тебе наши смерти? Что решат они в этой многолетней кровавой бойне? Во имя чего мы погибаем? Для чего?
     Молчат небеса…. Ни звука в ответ…. Бог высоко, а немцы – вот они, рядом…. Странное затишье воцарилось на месте боя. Огородников посмотрел на дорогу. Дымили подбитые танки, с болот полз белёсый туман. Солнце почти село. «Пантера», заняв выгодную позицию, стояла поперёк дороги, её орудие было нацелено на сорокапятку. Немцы знали, что их лобовую броню не пробить, и, по-видимому, ожидали, будут ли по ним стрелять. Наверное, снарядов у них оставалось совсем мало, и они решили бить только наверняка. Пашка подобрал снаряд, зарядил пушку и посмотрел в прицел. Приближенный оптикой, немецкий танк заслонил весь мир. Чёрная дыра его ствола с набалдашником дульного тормоза была точно в перекрестии прицела, и, казалось, смотрела прямо в лоб Огородникову.
     - Испугать хотите, гниды…, - прошептал Пашка. – Хрен вам!
     Он попытался навести в гусеницу, но механизм наводки заклинило. Чёрт! Что делать? Пушка заряжена, не пропадать же снаряду! Хоть пугану поганцев, и буду пробираться к пехоте…. Он глянул в прицел и дёрнул спусковой механизм. Пушка подпрыгнула, слегка разбив ему бровь окуляром панорамы. Что-то мощно ухнуло, так, что вздрогнула земля. От «Пантеры» вдруг отделилась башня, и, взлетев в воздух, упала в воду, подняв тучу брызг! Пашка не верил своим глазам…. Он единственным выстрелом, из неисправной сорокапятки, в лоб подбил «Пантеру»! Такого не может быть! Очевидно, случилось невероятное – его снаряд попал в ствол танковой пушки! От взрыва сдетонировал боезапас, и башню просто вырвало, зашвырнув в болото! Кому рассказать - не поверят!
     Приступ безудержного, дикого веселья захлестнул Огородникова! Они продержались! Продержались! Теперь немцы не сунутся! Он прыгал, кричал, хохотал…. Вскочив на бруствер, он грозил кулаком так и не прорвавшимся к мосту фрицам.
     - Что, взяли?! Взяли, сволочи?! Вот вам хрен! Никогда вы нас не возьмёте, суки немые! Никогда!!! Русские вас всегда били и бить будут! Вот где мы вас видели! Будьте вы прокляты, вместе с вашим Гитлером, нелюди!
     Огородников топал ногами, плевался, делал неприличные жесты, размахивал руками…. Вёл себя, как ненормальный. Дикую пляску русского артиллериста наблюдал в перекрестие прицела немецкий снайпер. После того, как русские так расправились с «Пантерой», атаку на мост решили отложить до утра, во избежание дальнейшей потери танков - неизвестно, что у них там за оружие…. Его послали наблюдать за позицией русских. Снайпер решал, что ему делать…. Стрелять? Не стрелять? Точно прицелиться нет возможности - почти стемнело, наползает дымка…. Русский скачет, как ненормальный…. Неверно, рехнулся…. – Ладно, - решил немец, - не попаду, так хоть припугну азиата, уж больно расхрабрился…. И плавно нажал на курок….
     Пашка почувствовал, как что-то толкнуло его в грудь. Боли не было, только запекло, как от укуса пчелы. Издалека прилетела злая пчела, и ужалила прямо в сердце…. Земля скользнула из-под ног, а темнеющее небо упало на лицо. В этом небе он вдруг увидел смеющуюся Женьку, радостную и счастливую, какой он запомнил её в их последний день. И за несколько секунд до смерти понял Пашка Огородников, что Бог ему всё-таки ответил, ответил задолго до того, как он задал свой вопрос. И этим ответом были те два до предела заполненных счастьем месяца, проведённых им в ещё таком далёком сорок пятом. Они умирали для того, чтобы другие могли долго и счастливо жить….
    
     Через тридцать лет бригада дорожных строителей, ремонтируя трассу вдоль речки Свиги, обнаружила в земле орудийные гильзы. Работы прекратили, доложили мастеру, рослому, широкоплечему блондину. Приехавшие вскоре сапёры обследовали местность, но взрывоопасных предметов не обнаружили. Только стреляные гильзы от «сорокапятки»….
     - Да, видать крепко бились тут наши отцы, - сказал мастер. – Мать говорит, мой тоже артиллеристом был. Всю войну прошёл, был контужен …. Уже после войны пропал без вести – вышел рано утром из дому, и не вернулся…. Он даже не знает, что я родился, но мать дала мне его фамилию и отчество – Огородников, Владимир Павлович.
     - Может, сбежал к другой… - вяло предположил кто-то. – Как мой батька, бросил нас, и к другой переметнулся….
     - Нет, не сбежал. Не мог он сбежать, любили они сильно друг друга. Мать его до сих пор ждёт, ищет по госпиталям…. Говорит, что-то случилось, не иначе. Он ведь после контузии частично потерял память…. И всё повторяет – это его война достала, даже после победы….
     Уезжая, строители выпили по сто грамм, помянув павших в боях, а на сосне прибили жестяную табличку с нарисованной красной звездой и надписью: «На этом месте во время войны геройски сражался расчёт сорокапятки, защищая Родину от фашистов». А потом кто-то изредка стал приносить сюда скромные букетики полевых цветов.
    
    
     Октябрь 2007 г. г. Середина - Буда