Млечный Путь
Сверхновый литературный журнал


    Главная

    Архив

    Авторы

    Приложения

    Редакция

    Кабинет

    Стратегия

    Правила

    Уголек

    Конкурсы

    FAQ

    ЖЖ

    Рассылка

    Озон

    Приятели

    Каталог

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru



  Эспандер Москва упражнения и отзывы





 

Петра  Хаммесфар

Сестра

    Четвертая глава
    
    
     Мне действовало на нервы, что молочный мальчик начал передвигать резцы на столе. Волберт заметил, что мне это не нравилось, украдкой подал ему знак и тем прогнал его обратно, к окну. Тогда он обнаружил в саду поилку для птиц, повернулся ко мне и с энтузиазмом осведомился, моя ли это работа.
     Это был первый раз, когда я услышала его говорившим. У него был удивительно низкий голос, именно тот тембр, который порождает сладостный трепет, если находишься в соответствующем настроении. Я, Бог – свидетель, не находилась.
     Волберт спрашивал о делах Роберта, о людях, которые были ему должны, но не могли заплатить или о тех, которые потеряли много денег на спекуляциях. Видимо, он предполагал мотив в деловых сферах.
     Это была чепуха, чистая потеря времени, вести расследование в этом направлении. И когда я попыталась ему это объяснить, то рассердилась и разгорячилась больше, чем намеревалась. Под конец, за свою реакцию, мне хотелось самой себе надавать пощечин. Я ведь не хотела натравливать его на Изабель, а он смотрел на меня с таким ожиданием...
     Но, проклятье! Если бы нам еще сотни раз принадлежала половина «Сезанна», и если бы там еще тысячи раз проводили время известные полиции персоны, мы не имели к этому отношения. Также и боссы от преступного мира, того сорта, которых полиция ни в чем не могла уличить, предпочитали теперь изысканную атмосферу.
     Роберт не совершал никаких грязных сделок, и никогда не был замешан ни в каких темных махинациях. Он никогда не спекулировал с деньгами мелких или крупных вкладчиков, только с нашими собственными капиталами. И ему не приходилось, насколько мне известно, нести ни больших, ни маленьких потерь. Счастье в игре!
     Я отослала Волберта к Олафу, который мог ему больше сказать. Он записал адрес конторы Олафа, весело намекнув, что моя невестка, к сожалению, не смогла ему в этом помочь.
     Это нужно было себе представить. Тут уверяет эта баба, что не знает адреса нашего советника по налогам! При этом, и в частном порядке, Олаф то и дело бывал у нас в гостях. Он был у нас, практически, как дома. Это было хорошей отправной точкой, чтобы указать Волберту на дефицит правдоподобности в утверждениях Изабель. Тут она крепко навредила самой себе, со своим представлением.
     «Ваша невестка объяснила нам, что вы были доверенным лицом Вашего брата», холодно прокомментировал Волберт. «Он обсуждал с вами все важные деловые вопросы. Личные тоже?»
     Он, будто извиняясь, улыбнулся и продолжал наседать дальше. Речь шла только о том, чтобы реконструировать последние дни, пояснил он. «В среду ваш брат был во Франкфурте. Что он там делал?»
     Если бы я это точно знала, я бы ему сказала. То, что Роберт консультировался с психиатром, я, тем временем, исключила. Он бы в четверг гарантированно об этом заговорил. «Миа, я разговаривал во Франкфурте с одним корифеем. Я тут подумал, может тебе следует сменить терапевта». Именно так бы он и сказал, в этом я была совершенно уверена. Встреча с каким-нибудь финансовым маклером, иначе это быть не могло. И могла быть тысяча причин, что Роберт из-за этого был таким раздраженным и подавленным. Едва только я упомянула его угнетенное настроение, как Волберт уцепился за это. «Значит, были, все-таки, финансовые затруднения?»
     Нет, проклятье! Была только эта баба там, наверху, и был план, продуманный до мельчайшей детали. Все было заранее подготовлено, а мне не удалось этого распознать.
    
    
    
    
     Естественно, я стала недоверчивой и чрезвычайно бдительной. Я и до свадьбы Роберта много чего предприняла. Однако было не так легко претворить это в жизнь так, как я задумала. Никто не был готов мне помочь. А контролировать ее самостоятельно, без того, чтобы не насторожить Роберта, было невозможно.
     Для нас с ним день начинался в восемь. Мы вместе завтракали, вместе шли в его рабочий кабинет, где до полудня занимались делами. Того же мы придерживались и в прошедшие годы. Если бы теперь я захотела это изменить, он бы ожидал от меня объяснений.
     Не говоря уж о том, что я с удовольствием составляла ему компанию. Для меня, правда, почти нечего было делать, но он мне все рассказывал. Ему нравилось отвлеченно размышлять о будущих перспективах. Там сменился член управления, здесь открылось дочернее общество. Нужно быть постоянно информированным и владеть шестым чувством, чтобы не сказать, способностью предвидения, если не хочешь нести убытки.
     И я любила это – его слушать. Его голос придавал сухой материи известный накал. После несчастного случая это было намного приятнее, чем сидеть одной в Ателье, рассматривать каменную колоду в углу, анализировать похороненные мечты о славе и ,возможно, еще, объясняться по телефону с владельцем какой-нибудь галереи.
     Так что, когда они вернулись, в начале мая, из свадебного путешествия, это было решено: с девяти до часу – дела. Если Роберту нужно было что-то уладить вне дома, он делал это после полудня. Только в исключительных случаях, уже с раннего утра он отправлялся в путь.
     А Изабель спала до тех пор, пока фрау Шюр не начинала нетерпеливо стучать в дверь. Потом добрых пару часов она занималась собой. Не то, чтобы я это с секундомером контролировала, но фрау Шюр жаловалась мне почти ежедневно, что она слишком поздно начинает с уборкой комнаты Роберта и ванной. Тогда она не успевает аккуратно к полудню подать обед на стол.
     Нас с Робертом бы это не беспокоило – есть на полчаса позже, но у фрау Шюр был свой постоянный ритм. Он был ей необходим, чтобы содержать в чистоте большой дом и заниматься прочими делами. Я неоднократно хотела ее разгрузить, наняв ей помощницу. За прошедшие десять лет я нанимала - в общей сложности - пять раз молодых женщин, которые приходили только на несколько часов в неделю. Они должны были, в первую очередь, позаботиться о тех комнатах, которыми не пользовались и, кроме того, содержать в чистоте подвал и чердак. Нельзя же было допустить, чтобы все пришло в упадок.
     Только фрау Шюр удавалось в кратчайшее время снова избавиться от помощницы. Ей никто не мог угодить. Возможно, она просто боялась, что одна молодая может занять ее место. Так что, в конце концов, я предоставила ей хлопотать по своему усмотрению, и это функционировало по-настоящему хорошо. Но Изабель смешала ей весь дневной распорядок.
     Как она проводила время после купания, причесывания и наманикюривания, легко было видеть по нашим телефонным счетам. Только, к сожалению, там не были указаны номера ее собеседников. Я могла лишь неопределенно оценить, в каких регионах она находилась. За границу ее звонки не выходили, иначе бы я приняла во внимание, что она постоянно пытается перекинуться парой слов со своим братом.
     Я была убеждена, что она поддерживает телефонный контакт с Хорстом Фехнером, и собиралась побеспокоиться, чтобы нам, начиная с этого момента, высылали подробные счета. Роберт разгадал мое намерение и был категорически против.
     «Миа, до сих пор это обходилось без подробностей. Если бы ты не была, по отношению к Изе настолько недоверчивой, тебе и самой было бы легче», сказал он.
     «Разве тебе не интересно, с кем она по полдня по телефону разговаривает?», спросила я.
     «С друзьями», возразил он. «И в этом праве ты не можешь ей отказать».
     «С ее друзьями я была бы немного поосторожнее, на твоем месте», сказала я. «Ты забыл, откуда она сама явилась и с кем поддерживала знакомство?»
     «Я не забуду этого никогда в жизни», возразил Роберт. «И если бы ты только раз увидела синяки и кровоподтеки, которыми она была обязана Фехнеру, тебе бы не пришла в голову эта сумасшедшая идея, что у нее нет ничего другого на уме, как только меня с ним обманывать».
     «Она была у этого мужчины в полном подчинении. Такое не скоро проходит».
     «Но этот человек, согласно отчету твоего детектива, сбежал за границу. Ты забыла? А заграничных разговоров Иза не ведет».
     «Роберт», сказала я настойчиво, «если я расскажу некоторым людям, что завтра лечу в США или в Австралию, если я затем исчезну, придет ли, так скоро, кому-нибудь в голову мысль, что я могу находиться неподалеку?»
     Роберт покачал головой. Он не желал этого признавать.
     Я не стала подключать устройство, позволяющее прослушивать телефонные разговоры Изабель. Роберт бы это обнаружил, да и в принципе, это было лишним. Я должна была только в своей спальне или в Ателье поднять трубку, когда она разговаривала.
     Правда, я не сидела все время до полудня в спальне или в Ателье. Я не могла, также, постоянно брать на кухне что-нибудь выпить или выбегать в туалет и, при этом, быстренько в Ателье прошмыгнуть.
     Мне удалось только дважды, под сомнительным предлогом, отлучиться из кабинета в то время, пока она телефонировала. И не успевала я только снять трубку, как она заканчивала разговор с откровенным намеком: «Я должна кончать. Враг - на проводе».
     Мне не удалось определить, говорила она с мужчиной или с женщиной. Там происходил, вероятно, щелчок на линии, который меня выдавал, а ее предупреждал.
     И потом, в полдень, она сидела за столом напротив меня. Ни единым словом не упоминала она этот инцидент. Она ухмылялась мне с таким видом, что было яснее любых слов. Враг на проводе! Она знала, что я видела ее насквозь и ломала себе голову о ее намерениях, совершенно точно она это знала. И каждой улыбкой она мне объясняла: «Ты ничего не можешь мне сделать».
     Когда она поворачивалась, потом, к Роберту, то вела себя, будто у них все еще был медовый месяц. Она была полна планов на вторую половину дня и надувала губы, если ему не удавалось устроить так, чтобы лежать с ней на солнышке или сопровождать по магазинам.
     К свадьбе Роберт подарил ей маленький автомобиль, марки «рено». Текущий счет он ей, также, открыл. Он дал указание Олафу Вехтеру, регулярно перечислять значительную сумму, которой она могла свободно распоряжаться.
     Время после полудня она проводила, разъезжая по округе и щедро тратя деньги. Правда, для меня оставалось загадкой, где она их оставляла. После ее, так называемых, визитов к парикмахеру, не было заметно никакой перемены. Если она одна делала покупки, то притаскивала домой дешевое барахло. Она, пожалуй, воображала, что я не замечу разницы, если она мимолетно повертит чем-нибудь у меня перед глазами. Но у меня всегда был хороший глаз на качество.
     Где оседали деньги, которые Олаф Вехтер переводил на ее счет, мне, к сожалению, разузнать не удалось. В руках у Фехнера - я была в этом уверена. Маленькая радость в предвкушении большого куска, который они собирались себе отрезать. Утешительный приз за те часы, на которые он должен был предоставить ее Роберту. Вознаграждение шлюх кассировали ведь, как водится, сутенеры.
     Олаф отказался контролировать ее счет. Для него это было бы мелочью, и он должен был только установить, совершала ли она переводы и оплачивала ли счета в отелях. Счета бы показали местонахождение Фехнера.
     Олаф постучал себя по лбу. «Миа, ты параноик. Если Роберт быстро не предпримет мер, я даю его браку, самое большее, несколько недель. Иза, во всяком случае, не будет этого долго терпеть, если я правильно ее понимаю».
     Что мы от Изабель терпели, об этом он не спросил. Уже через три недели зашло настолько далеко, что она почти не появлялась за обедом. Предлогом, в большинстве случаев, ей служила стряпня фрау Шюр. Простая и сытная пища была ей не по вкусу. Под такой крышей, как наша, она, наверное, ожидала, самое меньшее, трехзвездочное обслуживание и омара каждый второй день. А если уж не омара, так, по крайней мере, пасту.
     Неоднократно она пыталась вдохновить фрау Шюр средиземноморской кухней и осчастливила ее странными рецептами, вырезанными из каких-то журналов. «Ну, разве не лакомо это выглядит? Немного разнообразия не может повредить, как Вы считаете, фрау Шюр? Мы могли бы это вместе испробовать».
     Фрау Шюр не хотела ничего пробовать. На эксперименты в кухне у нее не было времени. Изабель же, после того, как она неоднократно морщила носик, при виде простого жареного цыпленка или запеченных ребрышек, предпочитала перехватить что-нибудь по дороге.
     Минимум дважды в неделю исчезала она уже до полудня. Роберту она рассказывала, что хочет навестить друзей. Обратно возвращалась она поздно вечером, часто уже только ночью.
     Друзья! Детектив не заметил рядом с ней никаких друзей. У нее не было дружеских отношений даже с коллегами по работе, она была исключительно на Фехнере зафиксирована. Это было очевидно, что она с ним встречается. В то же самое время прекратились и долгие телефонные разговоры. В мае мы еще получили счет на несколько сотен марок, но с июня все снова вошло в привычные рамки. Это даже Олаф Вехтер заметил и решил, что друзья Изабель уехали в отпуск.
     «Заблуждение», сказала я. «Они здесь, в городе. Теперь можно все лично обсудить».
     Олаф только постучал себе, выразительно, по лбу. Роберт, также, ничего не хотел об этом знать. Притом, что я не надоедала ему постоянно, с моими подозрениями. Только время от времени я позволяла себе маленький намек. И каждый раз это означало: «Миа, попытайся, все же, ее понять. Почему она должна здесь сидеть? Ей же тут нечем заняться».
     «Марлиз могла целый день чем-нибудь заниматься», сказала я.
     «Изабель не Марлиз», возразил Роберт. «Не трудно, также, понять, что она бунтует и старается не попадаться тебе на дороге, потому, что ты постоянно ее критикуешь».
     «Не делаю я этого, вовсе», не согласилась я. «Я ее до сих пор ни единого раза не критиковала. Я только обратила ее внимание, что это платьишко, с которым она домой вернулась, и двадцати марок не стоит».
     «У нее не такой вкус, как у тебя», объяснил Роберт. «Впервые в жизни она имеет достаточно денег в своем распоряжении, чтобы спонтанно исполнить какое-нибудь желание. И если она попадает, при этом, пальцем в небо, не вижу здесь проблемы».
     «Я бы не видела проблемы, если б она ежедневно возвращалась домой с полным барахла, чемоданом», сказала я. «Но это не тот случай. Тут я себя спрашиваю, куда деваются деньги. Роберт, тебе же должно бросаться в глаза, что она не делает никаких покупок. Ты проверил хоть раз ее счет? На твоем месте я сделала бы это. При этом возможно, ты споткнешься о счета из отелей».
     На это он мне больше ничего не ответил.
    
    
     Роберт очень страдал от ее отношения, даже, если мне он не хотел в этом признаваться. Когда он чувствовал, что за ним никто не наблюдает, то часто выглядел подавленным и рассеянным. Семейную жизнь он представлял себе, несомненно, по-другому.
     Пиль хотел меня убедить, что причина происходящего лежит во мне. До половины июня я слышала от него, что моя назойливая настойчивость на неверности Изабель, вынужденно должна убивать у Роберта хорошее настроение и лишать его уравновешенности. А поведение Изабель является только естественной реакцией на мою, открыто выставляемую напоказ, враждебность. Какая ерунда!
     Я ничего открыто не выставляла перед Изабель напоказ и уж конечно, никакой враждебности. Мне было определенно не легко, обращаться с таким фруктом в белых перчатках. Когда она возвращалась со своих прогулок, я всегда дружелюбно осведомлялась, хорошо ли она провела время и чем она занималась. Я даже уговорила фрау Шюр попробовать приготовить «паеллу» и изменить график уборки, чтобы Изабель могла высыпаться и в обед, разок, кусочек по своему вкусу получить.
     Только один единственный раз я попробовала воззвать к ее совести. Роберт был в отъезде, так что предоставлялась благоприятная возможность для объяснения. Я ухватила ее как раз, когда она уже стояла на пороге.
     «Никто не имеет ничего против того, чтобы ты развлекалась», сказала я. «Никто также не требует, чтобы ты постоянно сидела дома». Продолжить мне не дали.
     «Тогда все в полном порядке», прервала она меня. «Я тоже считаю, что это не твое собачье дело, как я провожу свое время. Это только меня касается и, в крайнем случае, еще Роберта. Если бы ты наполовину меньше вмешивалась в наш брак и не предписывала бы мне, при любой возможности, что мне делать или не делать, то кое-что выглядело бы здесь по-другому. Ты уже с первого дня занесла меня в черный список, и теперь удивляешься, что я тебя избегаю».
     Она великолепно разбиралась в этом – так переиначить вещи, чтобы ее утверждения представлялись чистейшей правдой. Но если речь шла только о том, чтобы меня избегать, то почему она, по крайней мере, Роберту не назвала имен ее «друзей»? Почему она ни разу не пригласила кого-нибудь к нам на выходных?
     Роберт предлагал ей это неоднократно. Всякий раз она выставляла меня, в качестве пугала в огороде. Кто же приводит птичью ватагу к обеду, когда плюющееся ядом и желчью страшилище сидит на корточках прямо посередине стола?
     Этот аргумент я бы еще оставила в силе, на случай необходимости. Но почему она ни единого раза не объяснила Роберту, с кем или где она проводит время? Я так часто слышала, как он спрашивал по ночам: «Хорошо ли прошел твой день? Где же ты была?»
     За эти следовало регулярно: «Сейчас еще и ты начинаешь, как Миа? Тогда дай мне путевой журнал или ангажируй кого-нибудь, кто будет меня сопровождать и давать тебе отчет о каждом моем шаге, тогда ты будешь знать совершенно точно».
     Всякий раз Роберт вынужден был перейти к обороне и потом извиняться. «Я же совсем не то имел в виду».
     «Я знаю, что ты имел в виду», говорила она тогда, обычно. «Но я больше не понимаю, что ты себе под семейной жизнью представляешь. В первой половине дня ты прячешься за своим компьютером, хозяйственной деятельностью и телефоном. Миа составляет тебе компанию, а я не должна мешать. Во второй половине дня у тебя встречи вне дома, и при этом я тебе тоже не нужна. А по вечерам тогда, ты обсуждаешь с ней то, что за день произошло. Миа, всегда только Миа. Я здесь лишняя. Если я задерживаюсь больше десяти минут в кухне, с фрау Шюр происходит припадок. О саде, к сожалению, я не имею никакого понятия, может садовник был бы общительнее».
     Она неоднократно нажимала на Роберта, чтобы он ввел ее в деловые интересы: «Дай мне тебе помочь, хотя бы только писать твои письма. Если ты мне объяснишь, что я должна делать, то я точно смогу. Это было бы чудесно, если б мы могли вместе работать. В конце концов, я так себе это и представляла».
     Это и я могла себе живо представить – получить обзор, разузнать все до последнего пфеннинга, где богатства припрятаны и какую прибыль приносят. И потом немного перераспределить. Так она себе все это и нарисовала, когда сопровождала Роберта в брачную контору. Но так далеко он тогда все же не зашел.
     Между тем он, вероятно, понял, что ее больше интересовало наше состояние, чем его нежность. А она надувалась, когда он в третий или четвертый раз отклонял ее просьбу. Тогда, однажды, в пятницу после полудня, она исчезла, не сказав ни слова и не давая о себе знать. Все выходные мы ничего о ней не слышали.
     Роберт был очень удручен. Час за часом он сидел в зимнем саду и созерцал растения, за которыми Марлиз ухаживала с такой любовью. Я старалась отвлечь его от мрачных мыслей, но он не хотел никакой компании. «Не сердись на меня, Миа», попросил он. «Я только хочу немножко покоя».
     Когда поздним вечером в воскресенье она вернулась, он буквально бежал ей навстречу. Было больно смотреть, как он заключил ее в объятия. Битые четверть часа стояли они перед гаражами и разговаривали друг с другом.
     Это было в конце июня. Ночь на понедельник я провела в Ателье. Я не могла слышать, как Роберт в соседней комнате говорил о своем беспокойстве о том, что с ней могло что-то случиться. Как он вымаливал объяснение. Естественно, он его получил, и она сочилась при этом сарказмом. Изабель думала, что мы снова, разок, с удовольствием бы провели наедине выходные. И тогда Роберт еще и просил о прощении, обещал ей кое-что изменить и проводить с ней больше времени.
     Я твердо решила снова нанять детектива. Речь уже не шла о том, чтобы убедить Роберта. Я только хотела знать, на каком свете я была. Была ли это действительно моя вина, как считали Олаф и Пиль.
     Если мое присутствие прогоняло Изабель из дому и препятствовало тому, чтобы Роберт мог счастливо жить в браке, тогда бы я сделала выводы. Но если я не ошибалась, а я просто не верила, что могла настолько ошибаться, то она провела выходные с Фехнером. Она встречалась с ним, по меньшей мере, два раза в неделю, а меня использовала как отговорку. Я знала, я чувствовала это.
     Она была какой-то другой, когда возвращалась из своих поездок. Она была – как бы это выразить – сильнее, спокойнее, непобедимее, как будто где-то набралась сил. Особенно в воскресенье вечером это было так явно, когда она, вместе с Робертом, зашла в дом – ее рука на его талии, его рука на ее плечах, и при этом ее улыбка, торжество во взгляде, когда она увидела меня, стоящую в зале.
     Пиль хотел меня убедить, что Изабель, наверное, искала только тихое местечко, чтобы взвесить, действительно ли значит для нее Роберт так много, чтобы ради любви к нему переносить болезненно недоверчивую и ревнивую сестру. Молодая женщина, которая вторглась в интенсивные отношения двоих и чувствовала себя незваным гостем - так он ее называл.
     А в моей голове звучал голос детектива, что она без Фехнера и четырех недель не выдержит. Это были точно четыре недели - две до свадьбы и две в свадебном путешествии. Потом до полудня она висела на телефоне и только после обеда позволяла себе проводить с ним пару часиков. Однако на длительный срок этого было недостаточно и тогда, наконец, ей снова понадобилась пара ночей.
     Но должна ли я действительно еще раз ангажировать детектива, что бы это доказать? Я ужасно боялась, что Роберт узнает об этом новом заказе о наблюдении, что он выполнит свою угрозу и будет искать для себя дом. Это была - и в этом пункте я полностью соглашалась с Пилем - критическая фаза. Молодой брак. Естественно, что здесь жена перевешивала сестру. Изабель могла, в конце концов, быть и сговорчивее в постели.
     Так я попробовала удостовериться на свой страх и риск. Как-то после полудня, в четверг, я последовала за ней в первый раз. К сожалению, она знала мою машину и сразу же меня заметила. Она подъехала к одному дому в центре города, где были расположены врачебные кабинеты. Я нашла неподалеку место для парковки, и у нее хватило наглости подойти к моей машине. Она явно наслаждалась моим дилетантским выходом.
     «Ты хочешь меня сопровождать, Миа? Как это мило. Можешь пойти вместе со мной. У меня сегодня визит к гинекологу. Чувствуешь себя не настолько брошенной на произвол, если кто-то рядом стоит, когда лежишь в смотровом кресле. У Роберта, к сожалению, не было времени».
     Во время второй попытки, она оторвалась от меня еще до черты города. Она не была особенно опытным водителем, но с ее «рено», определенно подвижней, чем я в своем автомобиле, который был спланирован под мое увечье, и не был пригоден для «скачек» в колонне и рискованных обгонных маневров.
     Во время визитов к Пилю я еще только безнадежно боролась за то, чтобы, по крайней мере, хоть он мне поверил. Если он делал это, то не показывал вида. Но, на худой конец, он помог мне частично победить мои страхи и понять, что тут не обойтись без посторонней помощи.
     «Если вы хотите получить уверенность», сказал он, «вам не обойтись без того, чтобы снова нанять детектива. Роберт об этом не узнает. Даже если у вас будет доказательство неверности Изабель, не обязательно ему об этом рассказывать. Этим вы сможете противостоять своей невестке и поставить ее перед выбором или прекратить связь или уйти. Что вы чувствуете, если представите, что она уйдет, Миа?»
     Честно говоря, я ничего при этом не чувствовала. Роберт был бы так или так несчастен, а этого я не могла перенести. Для меня, также, уже было не важно противостоять Изабель. Самое большее, что меня еще соблазняло, это то, что я предъявлю мои доказательства Олафу. Возможно, он скорее согласится помочь, если должен будет признать, что я не являлась жертвой идеи фикс. Даже, если в качестве ответного действия, я должна сопровождать его в брачную контору.
     Я бы это сделала, правда. Ради Роберта я бы вышла за Олафа замуж. А он должен был бы только заявить, что видел в городе Изабель в мужском сопровождении. В принципе, он должен был только представить наблюдения детектива, как свои собственные. Ему бы Роберт поверил, что это произошло случайно.
     Когда я, наконец, снова разыскала детектива, то чувствовала себя не совсем в своей тарелке. Это был конец июня. Я подробно описала ему мою ситуацию и заплатила вперед за две недели – наличными, чтобы не было никаких предательских доказательств на моем счету. От счета я тоже отказалась. Я только поставила условие, что для наблюдения он задействует двух своих сотрудников.
    
    
     Я бы дала на отсечение свою левую руку, что либо Изабель, либо Фехнер заметили его при первой операции, что только поэтому не было никаких результатов. Оба мужчины должны были меняться. Что они и делали. И все-таки эта дрянь должна была как-то догадаться, что за ней снова следят. Каждый день, когда она уезжала, и Роберта не было поблизости, я получала по телефону короткий отчет. И я не могла этого постичь. В первый день она была в кино. Во второй - несколько часов просидела в кафе. Третий провела в зоопарке. Четвертый пробродила по универсальному магазину.
     Был именно этот четвертый день, когда позвонили из Туниса. Парализованный от бедер вниз, после автомобильной катастрофы, Йонас Торховен лежал в одной клинике. Это было семь недель назад.
     На свадьбе своей сестры он не появился. Тогда не было даже поздравления. Я не знала, сообщала и приглашала ли его Изабель вообще. Наверное, нет, и если все-таки, то вероятно, Йонас Торховен отказался быть свидетелем этого фарса. Я не забыла того, что разузнал о нем детектив – порядочный, честный человек.
     Уже почти наступил вечер, когда в зале раздался звонок. Роберт разговаривал по телефону в своем кабинете. Дверь была закрыта. Я ухаживала за растениями в зимнем саду. Изабель рано вернулась после похода по магазинам и, стоя в зале, разъясняла фрау Шюр тот факт, что она не нашла ничего, что бы ей подходило и, одновременно, нашло бы одобрение в моих глазах. Она именно так и выразилась, причем говорила достаточно громко, чтобы я могла ее слышать.
     С детективным бюро я уже разговаривала и узнала, что в универсальном магазине она выпила кофе и коротко поговорила с кем-то по телефону. С кем – этого, к сожалению, выяснить не удалось. Так близко, оставаясь незамеченным, нельзя было к ней подойти.
     Ее хорошее настроение и так показывало, с кем она разговаривала. Она была по-настоящему радостной, что сразу потом изменилось. Она раньше меня подошла к телефону и, в первый момент, страшно обрадовалась: «Вот это сюрприз! Как это мило, что ты, наконец, дал о себе знать. Откуда у тебя этот номер?»
     Я уже думала, что теперь она проводит свою игру у меня перед носом. Но тут она ударилась в причитания и залепетала что-то невнятное. «Господи, это же ужасно. Как это случилось, как ты сейчас себя чувствуешь?»
     Целый вечер мы сидели вместе и обдумывали, что мы можем сделать для Йонаса Торховена. Кроме Изабель у него не было других родных, а у нее не было средств, чтобы его поддержать. Она не была, также, подробно информирована, не имела пока никакого представления о масштабах его увечья и поначалу, во всем соглашалась с Робертом.
     У Роберта не было особенного доверия к медицине в африканской стране. Он предложил перевезти своего деверя на родину, настолько быстро, насколько это возможно. Он даже был готов зафрахтовать частный самолет.
     На следующий день Изабель позвонила своему брату и затем смогла доложить. Он был транспортабелен, но спешка не была необходимой. Это произошло уже восемь недель назад. В то, что немецкие врачи могут как-то изменить его состояние, он не верил. Естественно ему хотелось вернуться назад, в родную страну, но это не должно было быть сегодня или завтра. Куда ему возвращаться, он тоже не знал.
     Роберт позвонил своей матери и попросил ее объяснить, что это означает - быть парализованным от бедер. Много Лучия об этом не знала. Она уже очень давно не работала сиделкой. Но кое-что, конечно, она ему рассказала.
     Научиться обращаться с инвалидным креслом было не тяжело, считала она. Намного труднее контролировать естественные функции организма. Нижняя часть тела утратила чувствительность. В худшем случае это означало, что такой человек должен быть спеленат, как младенец. Страшное представление для взрослого мужчины, находящемся в полном рассудке. В лучшем случае называлось, что он может приучить свое тело к определенному временному ритму и, таким образом, избежать унизительной процедуры.
     На основании этого, Роберт хотел раздобыть для Йонаса Торховена место в реабилитационной клинике, где его могли подготовить к самостоятельной жизни. Затем Роберт собирался купить приспособленную для инвалида квартиру, если желательно, то неподалеку от нас. Он хотел нанять человека, для ведения домашнего хозяйства и, естественно, санитара. Все это, однако, зависело от степени инвалидности. Если положение было очень тяжелым, то мы должны были позаботиться о хорошем доме для инвалидов.
     Я находила предложения Роберта разумными и хорошо продуманными. Изабель же, напротив, протестовала во все горло. «Наверное, вы считаете, что деньги могут все уладить, да? Вы суете человеку в руку тысячную банкноту, и тогда можно спокойно наблюдать, как он барахтается. Но я этого не допущу. У меня же никого больше нет, кроме Йонаса. Я не позволю от него отделаться».
     Ни один человек не говорил о том, чтобы «отделаться». Не было абсолютно никакой причины для такой бурной реакции. Ко всему еще и потому не было причины, что до получения этого известия, Изабель было совершенно наплевать, откуда у ее брата росла голова и сколько ног было у него в распоряжении. И вдруг такая перемена всех моральных установок.
     «Я хочу, чтобы он был со мной. Уж вы-то должны это понимать. Именно вы двое, вы же липните друг к другу, как репьи. И в доме, ведь, достаточно места».
     Роберту это не очень нравилось. Я это видела по его лицу, но я видела также и преимущества. С больным, нуждающимся в постоянном уходе, Изабель была вынуждена оставаться дома. Я думала, что у меня бы камень с души свалился, если бы я не должна была ломать себе голову и сходить с ума, что она проводит время с Фехнером.
     Она была удивлена тем, что именно я ратовала за то, чтобы пойти навстречу ее требованию. Роберт, в конце концов, смирился – на испытательный срок, как он особо подчеркнул. Он не произнес этого открыто, но я знала, о чем он думает. Что Изабель быстро пожалеет об этом. Она была не тем типом, который приносит себя в жертву другому, даже собственному брату.
     «Если для тебя это так важно», сказал ей Роберт, «то мы попробуем. Если ты с этим не справишься или если твоему брату у нас не понравится, то мы всегда сможем что-то другое придумать».
     Он хотел ангажировать профессионала для ухода. Это, однако, я ему отсоветовала. Эта стерва наверняка бы привела к нам в дом Фехнера, под видом санитара. «Дай ей, сначала, самой попробовать», сказала я. «Таким сложным это не должно быть – ухаживать за человеком в инвалидной коляске. Есть достаточно вспомогательных средств. И она, ведь, уже давно жалуется, что ей нечего делать. А тут у нее будет полезное занятие».
     Изабель была согласна с моим предложением. Она меня даже поддержала. «Миа права. Я думаю, что Йонас не согласится, если мы специально кого-то наймем. Санитар – это так сильно похоже на зависимость. Так отчетливо ему не нужно указывать на то, что с ним случилось».
     Конечно, я говорила с Пилем об этих переменах и о своей стратегии. Он удивился моей готовности принять совершенно чужого человека.
     «Он в порядке», сказала я.
     «Откуда вы это заключили, Миа?»
     «Из отчета детектива», сказала я.
     Пиль задумчиво кивнул. «Но этот мужчина – брат Изабель. Вы не боитесь, что он примет ее сторону?»
     «Нет», сказала я. Трагическая ошибка. Если бы я хоть в этот раз поверила Пилю, я не отнеслась бы к Йонасу Торховену с такой доверчивостью.
     Неделю перед его возвращением на родину, Изабель использовала, чтобы пройти ускоренный курс по уходу за больными. В первые два дня за ней еще был «хвост», поэтому я знаю, что она действительно ездила в один частный дом для инвалидов.
     И тогда я допустила ошибку, отозвав свой заказ. Я решила, что она только потому готова была ухаживать за своим братом, что Фехнер дал ей пинка, так как ему надоело делить ее с Робертом.
     Первые четыре дня наблюдения говорили, казалось, за это. Детектив смотрел на это так же. И не было ни малейшего признака, что мы ошибаемся, что Изабель занята после полудня чем-то другим, кроме того, чтобы научиться ухаживать за больным.
     По вечерам она регулярно рассказывала, чему выучилась за прошедшие несколько часов - прикованных к постели, беспомощных людей кормить и вытирать им рты и зады. Она с наслаждением вдавалась в детали – и это во время еды.
     Если я, тогда, отодвигала тарелку и вставала из-за стола, она распахивала, полные невинности глаза и лепетала: «Извини, Миа. Я не хотела портить тебе аппетит. Я думала, что тебе это интересно. Тебя же интересует, в остальном, что я делаю. И знаешь, если этим заниматься, то привыкаешь очень быстро и тогда это совсем естественно. Я тоже сначала думала, что не смогу поставить клистир или сменить постель, когда у кого-то понос».
     Наверное, ее тон должен был меня встревожить. Но я видела в этом только месть, потому, что послеполуденными часами в инвалидном доме, она была обязана мне. Усердие, с которым она готовилась ко дню прибытия брата, также меня не настораживало.
     Йонас Торховен прилетал во франкфуртский аэропорт. Роберт хотел арендовать машину для перевозки больных и отправить туда соответствующий персонал. Это оказалось лишним, так как за два дня до его прибытия Изабель снова обстоятельно говорила по телефону – с прежними друзьями брата, как она нам объяснила. И двое из этих друзей были готовы взять на себя транспортировку.
     Я слишком поздно впервые спросила себя, что это могли быть за друзья, если Йонас так долго пробыл за границей и почти не имел контакта с домом. Там мог, среди прочих, оказаться один, которого звали Хорст Фехнер и который использовал возможность «осмотреться» на месте.
     Но это дошло до меня, как я уже сказала, гораздо позже. Ни один из обоих «друзей» не имел сходства с мужчиной на той фотографии, которая насторожила меня в самом начале. Я признала, что я ошиблась в этом пункте, и что Роберт солгал мне насчет колье. Мужчиной на фотографии был Йонас Торховен.
     И, как это часто бывает, когда облегчение пускает ростки и покрывает всякое недоверие, и тогда ты смотришь сквозь пальцы на все мелкие несоответствия. Я никогда не прощу себе эту слепоту. Она привела к тому, что Изабель смогла прикончить моего брата, практически в моем присутствии.
    
    
     А полиция предполагала мотив в деловых кругах. Это было абсурдом. «Говорит ли вам что-либо имя Биллер?», спросил меня Волберт.
     Слышать это имя, я уже слышала – или читала. Только я не знала так сразу, когда и в связи с чем. И я не хотела производить впечатление, что не могу собраться с мыслями. Для Волберта я и без того была, не особенно заслуживающей доверия.
     «Это странно», считал он, когда я покачала головой. Он снова улыбнулся. Я уже не знала, как мне понимать его улыбки, были ли они дружелюбными, вежливыми, взвешивающими или же это была просто привычка.
     Он предоставил мне две секунды на размышление. И когда я тогда все еще не хлопнула себя по лбу и не сказала: «Ах, теперь я припоминаю, что, конечно, знаю это имя», Волберт объяснил: «Вы, все-таки, были рядом, когда ваш брат упомянул это имя. Так что, по крайней мере, вы должны были его уже раз слышать. Когда он вас ночью забирал, то разговаривал с господином Хойзером о втором звонке. Господин Хойзер хорошо помнит, что ваш брат называл звонившего Биллером».
     Значит, они побывали уже у Сержа.
     Я ломала себе голову. Но все, что мне приходило на ум, это то, что я пошла в ванную, чтобы быстренько еще раз принять душ, после того, как Серж отказался сделать для меня маленькое одолжение. А когда я вышла из ванной, он стоял у телефона и усмехался. «Так, это я для тебя уладил», сказал он, «и что дальше?»
     Там было что-то, связанное с этим Биллером. Но я не знала, что; и это было только имя, всего лишь какое-то имя. Я отложила это, пока что, в сторону. Второго звонка по рабочей линии, в середине ночи, быть не могло – только это имело значение. И было легко проверить, что Изабель солгала в этом пункте. А если в этом, то может еще и во многих других. Это должно было дойти даже до Волберта.
     Я спросила про автоответчик. Он улыбался. Эта его проклятая улыбка, которую я не могла классифицировать. Мне казалось, что она была призвана утихомиривать помешанную. Само собой, они прослушали автоответчик, где нашли подтверждение показаниям Изабель и Сержа. Там был именно этот второй звонок – от одного мужчины, назвавшегося Биллером.
     Я уже ничего не соображала. А было еще кое-что. Роберт приобрел себе недавно карманный компьютер. Волберт назвал это электронной записной книжкой. Они нашли ее в рабочем кабинете Роберта. Там была помечена одна встреча, в среду. Во Франкфурте, с Биллером.
     Когда Волберт упомянул об этом, тут мне пришло, наконец, на ум, откуда я знала это имя. Я наткнулась на него в карманном компьютере Роберта, когда искала капсулы клирадона. Имя «Биллер» стояло под намеченной встречей с маклером. И я спрашивала себя, является ли Биллер служащим маклерской конторы, или же психиатром. Но я не хотела себя корректировать, когда Волберт и без того, смотрел на меня так напряженно.
     «Мне очень жаль», сказала я. «Я не следила за разговором между моим братом и господином Хойзером».
     Я исходила из того, что они мне сразу же захотят прокрутить запись на автоответчике. Но нет. Волберт, похоже, предполагал, я и тогда буду утверждать, что не знаю ни о чем, в связи с Биллером. Мне казалось, что он немножко походит на Пиля с его необоснованными улыбками и прочим жеманством. Его дружественно-обходительная манера служила только той цели, чтобы основательно меня изучить.
     Я уже почти не могла концентрироваться на его голосе. Я больше не могла ни сидеть, ни думать.
     «Ваш брат не вышел из машины», сказал Волберт. «Он даже не расстегнул ремень безопасности. Только опустил стекло на окне. Это не говорит о том, что он был настроен на длительную беседу».
     Его улыбка стала шире, когда он продолжал. «Странно, не правда ли? Все указывает на то, что он ожидал важное известие. Оно должно было ему быть более чем важным, иначе он вряд ли бы запер свой кабинет. И тогда он, именно в самый подходящий момент, случайно спускается по лестнице».
     По тому, как он излагал, понятно было, что он не верит в то, что это могло так произойти. «Почему Биллер не передал свое известие сразу по телефону?», спросил он, будто я могла ему на это ответить. «Почему он не встретился с Вашим братом, например, в кафе при автозаправке? Оно открыто круглосуточно и внутри было бы определенно удобнее, чем на дожде, снаружи. Почему Биллер просто не пришел сюда? Два часа ночи, конечно, несколько необычное время для визита. Но, после своего звонка, он не должен был опасаться стоять перед запертой дверью».
     Я хотела молчать, но не смогла. Даже если бы они сразу забрали Изабель. Но Йонас должен остаться. Тоже очень соблазнительная перспектива. «Не беспокойся о своем брате», могла бы я сказать. «Я буду с любовью о нем заботиться».
     Волберт все еще смотрел на меня с ожиданием. И я, наконец, сказала: «Моя невестка лжет. Роберт вернулся, после этой встречи, назад. Он еще раз был у меня – ранним утром. Точное время я, к сожалению, не могу вам назвать. Это должно было быть между четырьмя и пятью. Снаружи, как раз, начало светать. Я хотела уже вчера вам это сказать, но мне не удалось».
     У Волберта во взгляде было что-то, похожее на сочувствие, когда он медленно покачал головой. «Вы, должно быть, ошибаетесь, фрау Бонгартц. Возможно, вам это приснилось. У нас есть показания двух свидетелей, что ваш брат, около половины третьего уехал из дома и больше не возвращался».
     «Черта с два у Вас есть», возразила я. «Кто такие эти ваши свидетели? Те двое, наверху? Если два человека единодушны и у них имеется хорошая причина утверждать одно и то же, то это еще далеко не является достоверным показанием. Осмотрели ли вы спальню Роберта так же основательно, как и его рабочий кабинет? Можете ли вы исключить, что он не был убит в своей собственной постели?»
     Волберт молчал. Его ученик исполнял, казалось, вообще только декоративную функцию.
     «Кем бы ни был этот Биллер», продолжала я, «он не имеет ничего общего со смертью моего брата. Я не ошибаюсь, и мне ничего не приснилось. Ранним утром Роберт был еще раз в моем Ателье. И он был не один. Иза была с ним. Я слышала ее голос. Он не должен меня разбудить, сказала она».
     «Вы предполагаете, что ваша невестка его убила?», резюмировал Волберт.
     О чем еще я говорила все это время? Я могла только кивнуть.
     Волберт вздохнул. «Врач судебной медицины считает, что смерть наступила сразу после трех часов ночи, фрау Бонгартц. В это время ваша невестка находилась здесь».
     «И кто это подтвердил?», спросила я. «Йонас Торховен?»
     В этот раз кивнул Волберт. «И доктор Пиль», сказал он.
     Он собирался, по-видимому, сказать больше. Но я не могла его дальше слушать. Именно Пиль!
     «Я хочу видеть место», сказала я и встала.
     Волберт захлопнул свою записную книжку и тоже поднялся. Он еще раз улыбнулся - дружелюбно, вежливо, надменно или равнодушно. «Выдержите вы это? Я имею в виду, чувствуете ли вы себя в состоянии...»
     Он прервал фразу так же, как и улыбку и объяснил: «Ваша невестка сказала нам, что состояние ваших нервов оставляет желать лучшего. И после того, как вы вчера лишились чувств, я не хочу вас перенапрягать».
     «Это было вчера», сказала я. «Сегодняшнее состояние моих нервов не должно вас тревожить».
     «Хорошо», согласился он. «Я все равно собирался вас просить посмотреть на это место».
     Юноша уже неуклюже шагал к двери. Я следовала за ним. И на этот раз я не бросила ни одного взгляда в зеркало.
     Свой автомобиль они припарковали на въезде, около гаражей. Это был темный лимузин. Волберт прошел к водительскому месту. Зачем таскает он повсюду за собой этого малого, если не доверяет ему даже баранку по окрестностям крутить? Меня они посадили сзади.
     Это мне не подходило. Со времени несчастного случая, я не могла сидеть на заднем сиденье. Но я не хотела просить, чтобы мне разрешили пересесть на место, рядом с водителем. Они бы потребовали объяснения, а это их, действительно, не касалось. Это и не имело никакого отношения к смерти Роберта. Я никогда его не винила, никогда не упрекала, что он разрушил мою жизнь. Так только Пиль всегда утверждал. А сейчас он дал алиби Изабель. Или все они были здесь заодно? Пиля ночью не было в доме, это я точно знала. О нем бы я помнила в любом случае.
     Волберт, прежде чем отъехать, показал на мой гараж. На земле, прямо перед воротами, были масляные пятна, оставшиеся, наверное, еще со вторника.
     «Ваша невестка сказала нам, что ваша машина неисправна», подал голос Волберт. Это звучало наполовину вопросом, наполовину утверждением.
     «Что вам еще сказала моя невестка?», спросила я.
     «Она старается нам помочь», объяснил он холодно. И тогда он, наконец, отъехал. Он ехал быстро и молча. Его ученик тоже молчал. Впрочем, меня бы очень удивило, произнеси он хоть слово.
     Когда мы достигли автострады, у меня начались проблемы. Я больше не могла сделать вдох. По пути было столько машин, а я сидела не на том месте. Я думала, что если я сяду позади этого отрока, то будет удобнее с Волбертом разговаривать и, при этом, я смогу наблюдать за выражением его лица. Но никто ничего не говорил, только рычали, проносясь мимо, эти чудовища на дороге и сжимали тисками мою грудную клетку.
     Нам потребовалось почти полчаса до этой автостоянки. Когда машина остановилась, Волберт повернулся ко мне назад. Он заметил, что мне было нехорошо, и недолго поколебался. Потом сказал: «Ваш брат должен был добраться еще быстрее. Ночью, по всей вероятности, не такое большое движение. Мы предполагаем, ему потребовалось, самое большее, двадцать минут».
     Какую роль это теперь играло? Двадцать, тридцать или двадцать пять минут и потом - смерть. Имеет тут пара минут значение?
     Волберт вышел из автомобиля и прошел вперед. Его ученик держался рядом со мной. Место, на котором стояла машина Роберта, было расположено в самом конце стоянки - удалено, насколько это возможно, от кафе и прочих служб. Оно было обсажено несколькими кустами и огорожено черно-желтыми лентами, так же, как и парковочное место рядом.
     Волберт снова улыбался, когда он протянул руку и показал на второе место. «Тут должна была стоять еще одна машина», сказал он. Его улыбка, при этом, ничуть не изменилась. Мне казалось, что я задыхаюсь. На месте для парковки, на которое он указывал, было большое, пестро переливающееся пятно. Расплывшееся от дождей прошлой ночи и последних часов, машинное масло.
    
    
    
     Пятая глава
    
    
     У Изабель было алиби. Правда, при скрупулезном расследовании должно было выясниться, что оно ничего не стоило. А у меня не было ничего, кроме неисправного автомобиля.
     Волбертовский ученик рассматривал поочередно масляное пятно и мое лицо, будто открывался ему, при этом, целый мир, полный чудес, будто каждую минуту могла истина из моих шрамов высветиться. Волберт тоже смотрел на меня с ожиданием.
     В этот момент я чувствовала себя такой беспомощной. У меня не было ответа. Я могла только спросить: «Чего вы ждете? Я нахожусь впервые на этой стоянке».
     Волберт не торопился – или не торопил меня. Проходила секунда за секундой, мне было поочередно то холодно, то жарко – я потела, дрожала и замерзала. Я чувствовала, как дергается мускул под правым глазом, и ничего не могла сделать, и еще я не могла отвести взгляд от этой пестро-переливающейся слизи на соседнем парковочном месте. Оно было мокрым и темным от дождя. И здесь умер Роберт - был просто застрелен.
     В своем воображении я видела его стоящую машину, как это описывал Волберт. Открытое окно, все еще пристегнут ремнем безопасности. Волберт схватил меня за руку и стер, этим, картину.
     Он отвел меня назад к их машине и ужасно действовал мне на нервы своей заботливостью. Он действительно обращался со мной, как с сумасшедшей, которая в любой момент может взорваться.
     «Этот медикамент», спросил он после того, как мы снова сидели в машине, «который дал Вам ночью Ваш брат, какое у него побочное действие?» И прежде, чем я смогла ответить, он продолжал дальше: «Во вкладыше часто можно прочесть, что прием медикамента может настолько притупить реакции, что не рекомендуется обслуживать механизмы и садиться за руль. Это читаешь, но этого редко придерживаешься, не правда ли?»
     Я объяснила ему то же самое, что годы назад объяснял мне Пиль, когда выписал в первый раз клирадон. «Вызывает сонливость и затемнение сознания».
     Возможно, что это действительно так и было. С уверенностью я этого сказать не могла. Когда я принимала капсулу, мое сознание и без того было сильно затуманено, потому, что я не знала, куда от боли деваться. И сонная я была тогда тоже, просто смертельно уставшая, потому что я уже одну или две ночи спать не могла.
     «Затемнение сознания», повторил, отъезжая, Волберт. «И еще во вкладыше часто можно прочесть, что прием алкоголя усиливает действие медикамента. Вы тогда выпили. Сколько?»
     «Достаточно», сказала я, «чтобы быть не в состоянии вести машину. Но и на трезвую голову и при ясном сознании, мне бы не пришла идея последовать за моим братом в автомобиле, в котором каждую минуту мог заглохнуть мотор».
     «Ну, да», полагал он. Его лицо я не могла видеть, поскольку, на этот раз, сидела прямо позади него. Но я была уверена, что он снова улыбался. «В исключительной ситуации не всегда мыслишь рационально. Видите ли, фрау Бонгартц, я не хочу Вас обманывать. Если бы мы с этим масляным пятном предстали перед судом, разразился бы громкий хохот. Это открытая стоянка. Ни один человек не может сказать, сколько машин стояло на этом месте в последние дни. При этом много их быть не могло. В большинстве своем, люди ленятся далеко ходить. Каждый старается подъехать как можно ближе к заправке. Так что, я думаю тот, кто ищет себе такое укромное место, не хочет иметь свидетелей. Никто не видел, как Ваш брат приехал на это место, никто не видел, что Ваша машина была припаркована рядом. Но это очень большое масляное пятно и это должно быть очень большим совпадением, что это пятно оставлено просто каким-нибудь неизвестным автомобилем. В очень большие совпадения я не верю. Я хотел, чтобы Вы посмотрели место, потому что надеялся этим освежить Вашу память».
     Он говорил спокойно и по существу, уже не так по-отцовски благосклонно, как раньше. «То, что Вы последовали за своим братом, не означает автоматически, что Вы его застрелили. Точно так же Вы могли за ним поехать, чтобы что-нибудь предотвратить. Так, примерно, это могло произойти».
     Я была не в состоянии следить за его речью. Я даже почти не обращала внимания на грузовые автомобили, которые он обгонял один за другим. Они проносились мимо, как призраки, не имеющие очертаний. Перед моими глазами рябило только это переливающееся пятно.
     Волберт придумал великолепную теорию и равнодушно раскладывал передо мной свои умозаключения. По его мнению, Роберт забрал меня от Сержа Хойзера и по пути домой объяснил, что он должен еще что-то уладить этой ночью. Я была не согласна с его планами. Это привело к бурной дискуссии в зале, от чего проснулась Изабель. Роберт, несмотря на мои протесты, снова покинул дом. И мне было за него страшно. Как могла я тогда оставаться в своем Ателье и лечь спать?
     Когда я подошла к своему гаражу, Роберт уже несколько минут, как уехал, и у него была более скоростная машина. Прежде, чем ехать, я должна была еще долить масло. Все-таки он мне объяснил, что мой автомобиль был вполне еще способен ехать, с соответствующим количеством моторного масла.
     А Роберт купил в четверг два литра масла. Они нашли у него кассовый чек, с одной автозаправочной станции.
     «Так что, Ваш автомобиль был бы вполне способен к езде», констатировал он. «Но это могло бы занять у Вас несколько минут, чтобы подготовить машину. С вашим увечьем Вы не особенно проворны».
     Это было подло и гнусно, и он это тоже понимал. Возможно, он надеялся расшевелить меня таким образом. Он промычал что-то, похожее на извинение и рассказывал дальше о том, что, по его мнению, могло тогда произойти.
     Когда я, наконец, достигла стоянки, Роберт был уже мертв. А я была в ужасном состоянии. Помочь, я ему уже не могла. Некоторое время я оставалась с ним. Возможно, я хотела ему еще что-то сказать, подержать его за руку, или забрать что-нибудь, что он имел при себе. Потом я поехала обратно.
     «У Вас нет ощущения, что все могло именно так и произойти?», спросил он.
     Это звучало почти так, будто он хотел построить для меня этот знаменитый золотой мост (прим. переводчика: «построить золотой мост» - облегчить противнику путь к отступлению). Только я не думала ни ногой ступать на его архитектурное сооружение.
     «Нет», сказала я лаконично и решительно. «У меня нет ни ощущения, ни чего-либо еще. Когда мой брат привез меня домой, я была уже не в состоянии чем-нибудь другим заниматься, как только спать. Если Вы мне не верите, спросите моего врача. Чисто теоретически, он же должен был это видеть».
     На намек об алиби Изабель, Волберт не поддался. Он только мимолетно кивнул. «Это была тоже только гипотеза», считал он. Тут ему еще кое-что пришло на ум. «Существует ли, собственно, завещание?»
     Естественно, оно существовало. Но составил его не Роберт, а отец. И он распорядился таким образом, чтобы имущество оставалось в семье, и исключительно там. Все это звучало очень сложно. Отец придумал некоторые трюки и хитрости, чтобы предотвратить, что после его смерти, смогут обогатиться чужие, неважно каким способом.
     Когда отец умер, он оставил земельное владение в Испании, которое было записано на Лучию, земельный участок здесь, который в равных частях унаследовали мы с Робертом, и еще пачку бумаг и других капиталовложений, которые тогда приносили годовой доход, круглым счетом в пол миллиона.
     Лучии остался ее дом и дополнительно ежегодная рента. А большую часть от того, что оставалось, должны были мы с Робертом сначала заработать. В начале мы получили только ренту в свое распоряжение, но и ее, тоже, в ограниченных размерах. Мы могли брать ежемесячно на свои нужды, некоторую сумму, которая была щедрой, но далеко не чрезмерно.
     Я еще хорошо помню, что Роберт мечтал тогда о «феррари», который он не мог себе позволить. Большую часть того, что оставалось от полумиллиона, мы должны были вкладывать и не могли растрачивать на покупки. Отец проявил, под конец, еще и известное чувство юмора, назначив «стража», который должен был наблюдать за нашими финансовыми сделками – доброго Олафа.
     В качестве стимула для нас с Робертом, отец придумал, своего рода, систему бонусов. Чем больше мы получали процентной прибыли, тем большей была та часть состояния, которую мы могли контролировать, то есть, которую мы могли пускать в оборот. Для других сделок, кроме сделок с недвижимостью или покупки акций, мы не могли затрагивать основной капитал. И ни пфеннинга оттуда мы не могли ни подарить, ни оставить в наследство.
     Мы, а по большей части Роберт один, достигли с годами того, что мы могли контролировать состояние полностью. Он сначала удвоил доход, а потом увеличил его в четыре раза. Благодаря этому и та часть, которую мы могли изымать на свои нужды, сначала также удвоилась, а потом увеличилась в четыре раза. Роберт давно уже мог два «феррари» себе позволить или кому-нибудь их передарить. Только оставить эту сумму в наследство мы не могли точно так, как наемный работник не может завещать свою заработную плату.
     Так что, для Роберта было просто излишним, составлять собственное завещание. Если бы у него были дети, то они бы стояли наравне с нами обоими. Но детей не было, а предполагаемые супруги, в случае развода, уходили с пустыми руками. В случае смерти партнера, им бы полагалась некоторая сумма, соответствующая количеству прожитых в супружестве, лет. За первые два года вообще ничего не полагалось.
    
    
    
    
    
     Когда я объяснила это Волберту, меня снова кинуло в жар. Мне стало ясно, как на это должна смотреть полиция. Я еще живо помнила тот разговор с Робертом, когда он открыл мне, что хочет жениться на Изабель - тогда, когда я еще пыталась осторожно это предотвратить. «Она же это только из-за твоих денег, разве ты не понимаешь? Расскажи ей об отцовском завещании и ты сразу определишь, насколько велика ее любовь».
     «Он рассказал ей об этом?», спросил Волберт сразу по существу.
     Этого я не знала. Но она, вероятно, узнала об этом, когда подписывала брачный контракт. Это было за неделю до свадьбы. А на следующий день Роберт заключил страховку в ее пользу. Я знала об этом, потому, что в случае развода или смерти Изабель, страховка бы перешла в мою пользу. И это была капля в море, в сравнении с тем, что я выигрывала после смерти Роберта.
     Но я же ничего не выиграла! Я потеряла больше, чем могла бы когда-нибудь и кому-нибудь это объяснить. Разве интересовали меня деньги? Деньги здесь всегда были и намного больше, чем я могла потратить. То что теперь они принадлежали мне одной, было для меня только обременительным. Теперь это я должна была заботиться об увеличении состояния и о том, чтобы когда-нибудь появился кто-то, кто смог бы им распоряжаться. Я могла бы живо представить себе реакцию Сержа, если б я потребовала: «Сделай мне ребенка, иначе после меня никого не останется».
     Все, что я выиграла со смертью Роберта, была свобода выгнать вон Изабель с Йонасом. Я хотела сказать, как только мы доедем до дома: «Пакуйте свои вещи и убирайтесь. Через час я не хочу вас здесь больше видеть. Только пять минут дольше, и я лично сброшу твоего брата вниз по лестнице».
     Она была снова бедна, как церковная мышь. Этот договор был нерушим. Роберт был для нее гарантией роскоши и беззаботной жизни. Он был ее обеспечением.
     Волберт смотрел на это так же. «Значит, для Вашей невестки финансовый мотив можно исключить», констатировал он.
     «Есть же и другие мотивы», сказала я. «Например, сексуальная зависимость».
     И тогда я рассказала ему все, что знала и предполагала о Хорсте Фехнере. В принципе, это было просто. Фехнер скрылся, а Изабель не могла без него. Роберт должен был умереть, чтобы Фехнер смог вернуться.
     Волберт слушал меня внимательно. Когда я закончила, он считал: «Интересно. У Вас еще остались отчеты детектива?»
     «Конечно», сказала я. «Правда, только отчеты по первому заказу. Во второй раз меня информировали по телефону. Тогда ничего и не произошло. Фехнера уже не было».
     «А нет ли у Вас его фотографии?», осведомился он.
     «К сожалению, нет», сказала я. «Но я могу описать Вам обоих мужчин, которые привезли Йонаса Торховена из Франкфурта. Фехнер должен был быть одним из них».
     Волберт кивнул, будто был убежден в этом так же, как и я. Когда мы подъехали к дому, он попросил, чтобы я открыла свой гараж. «Если Вы не имеете ничего против, фрау Бонгартц, нам бы хотелось осмотреть Вашу машину».
     Я не должна была близко подходить к машине. Волберт придержал меня за руку и при этом снова улыбался, как добродушный дедуля.
     Молочный плут неожиданно превратился в маленького Геркулеса. Он натянул пластиковые перчатки, отодвинул меня в сторону, требовательно протянув, при этом, руку. «Ключ от машины, пожалуйста». Его голос все еще был хриплым, но, между тем, также очень твердым и самоуверенным.
     Ключ был все еще вставлен в замок зажигания. Тогда в мастерских, где мой автомобиль был подготовлен под мои потребности, с замком зажигания они действительно напортачили. Он был справа в рулевой колонке и у меня не было желания постоянно выворачивать левое плечо, чтобы вытащить ключ. Гаражи были надежными, этого было вполне достаточно.
     Волберт наблюдал с ничего не выражающей миной, как его молодой коллега открыл дверь со стороны водителя и запрыгнул на сиденье. Полным значения взглядом, он указал Волберту на то, что не может задвинуть под рулевое колесо свои длинные ноги. Но сиденье назад он не отодвинул. Он только изучал расположение элементов на панели управления. Затем он повернул ключ зажигания. Мотор сразу же заработал.
     «Все в порядке», сказал маленький геркулес и повернул ключ назад. Потом он вышел из машины и прошел к правому переднему колесу. Там он встал на колени и ощупал дно и пол под машиной. Когда он снова выпрямился, перчатки были выпачканы в масле.
     Он протер руки и сказал Волберту: «Похоже, течь в масляном фильтре. Выглядит скверно. Там образовалась большая лужа. Проконтролировать уровень масла?»
     Волберт молча кивнул. И малыш снова пошел к двери, чтобы освободить блокировку. Затем он поднял крышку капота, чтобы коротко констатировать. «Пусто».
     В то время, пока он снова опускал капот, Волберт смотрел на меня. Его лицо все еще ничего не выражало. «Со вторника Вы не ездили на этой машине?».
     «Нет».
     «Кто, кроме Вас может на ней ездить?»
     «Наверное, каждый», сказала я. «Это дело навыка. Мой брат очень хорошо с этим управлялся».
     В ответ на это, Волберт попросил меня сесть в машину, но ничего не трогать. Я должна была только сесть, так, как будто я собираюсь отъезжать. Отрок захлопнул снаружи дверь и потребовал, чтобы я бросила взгляд в зеркало заднего вида и не забыла, также, о наружном. Только лишь он это проговорил, а я уже знала, к чему он клонит.
     «Левое наружное зеркало переставлено», сказала я. «Очень немного, но это уже не так, как я привыкла».
     Потом я снова вышла. Волберт спросил, не имею ли я ничего против, если они обследуют машину. Многого он не ожидал, но не хотел, однако, ничего упустить.
     Я не имела ничего против, действительно нет. Только они бы должны ее основательно осмотреть. Я не была на автостоянке; я – нет! Я же должна была бы помнить об этом. Но если не я, то кто?
     В большие совпадения я верила так же мало, как и Волберт. В этом пункте я должна была с ним согласиться. Моя машина стояла там, рядом с машиной Роберта. Вопрос был только в том, кто ее туда пригнал? Изабель?
     Она не была особенно ловким водителем. С ее «рено» она была маневренной и хорошо прорывалась даже через плотное движение на дороге. Но уже с машиной Роберта у нее были проблемы. Она не справлялась с автоматической коробкой передач, постоянно нажимала левой ногой на тормоз, растерянно искала ручной и никогда не знала, как настроить наружное зеркало или кондиционер, несмотря на то, что Роберт сто раз ей это объяснял.
     Но в стрессовой ситуации не заботишься о технике. И Изабель была примерно моего роста. Она не должна была бы переставлять зеркала. И они не были переставлены. Возможно, утверждать это было ошибкой. Волберт, возможно, также как и я, думал о ней.
     И могла быть только одна причина, почему она мучилась с моим автомобилем, несмотря на то, что у нее в распоряжении был собственный, который не оставил бы никаких следов на общественной автостоянке. Только одна единственная причина, чтобы принять на себя риск с определенно неисправной машиной, которой она не могла управлять! Это должно было выглядеть так, будто Роберта убила я.
     Только все это казалось мне бессмысленным. При всем желании я не могла себе представить, что Изабель, внезапно, была готова отказаться от наших денег. Даже притом, что она сходила с ума по Фехнеру, она же не просто так затратила столько сил за эти месяцы. В то, что Роберт скрыл от нее отцовское завещание, я тоже не верила. Это было не в его стиле, играть со скрытыми картами и вводить человека в заблуждение. А с моими предупреждениями, у него были все причины к откровенности, хотя бы затем, чтобы самому себе доказать, что он любим не ради денег.
     Только крошечная страховка, ни одного пфеннинга из большого богатства. Этого не могло быть. Я должна была что-то недосмотреть. Только в тот момент я не могла об этом думать. В моей голове был вакуум и только одно единственное утешительное осознание внезапно закружилось в пустоте. Это был вовсе не Роберт - тот, кто заходил ко мне в предрассветных сумерках и так странно себя вел. Это же был действительно только сон, возможно реакция на воззрения Пиля и на то, что Серж и Олаф думали обо мне.
     Потом мы пошли еще к гаражу Роберта. Он был достаточно большим для двух автомобилей. Там стоял «рено» Изабель. Слева на стене находились несколько полок. Но там не стояло ничего, похожего на емкость с моторным маслом. Волберт, с невыразительной миной, положил в карман ключ. «Мы пошлем пару коллег, которые заберут Вашу машину», сказал он. «А до того, сделайте сами себе одолжение, фрау Бонгартц, оставьте ее стоять так, как она сейчас стоит. Ничего не трогайте, ничего не меняйте. И заприте Ваш гараж, чтобы никто другой тоже ничего не смог изменить».
     Это было хорошее чувство. То, как он это сказал, делало нас почти союзниками. Он знал также хорошо, как и я, что только у одного человека Роберт мог быть на совести. Он только не мог этого доказать.
     Как только Волберт и его помощник уехали, я увидела Изабель стоящую у одного из окон наверху. При виде ее, меня просто потянуло на кухню. Взять один из больших мясных ножей, пойти наверх, располосовать ее безукоризненное личико, и последний разрез провести через шею.
     Я не знаю, как я пришла обратно в свое Ателье. И я не знаю, как долго я била резцом по каменной колоде в углу. Пока моя рука не обессилела и не онемела от напряжения. У меня все еще была потребность пойти наверх. Не обязательно с ножом. Резец тоже годился на то, чтобы бить по ней так долго, пока я не выбью из нее, почему Роберт должен был умереть.
     Какой трюк она выдумала, чтобы обойти условия отцовского завещания? Рассчитывала ли она на то, что там не было никакого предписания на случай, если Роберт и я остаемся бездетными? Эту возможность отец не принял в расчет. Когда-то Олаф рассказывал, что отец смеялся по этому поводу.
     «Прежде, чем допустить, чтобы все досталось государству, Миа гарантированно вспомнит, что она женщина, даже, если она должна будет сделать, для этого, искусственное оплодотворение», должен был он сказать. Но если и я теперь умру, получается, что отец абсолютно напрасно ломал себе голову. Тогда, возможно, вступал в силу законный порядок наследования, прежде, чем государство смогло бы нажиться. Хороший адвокат, определенно, мог здесь что-нибудь сделать. Возможно, достаточно было запереть меня в психиатрическую клинику и назначить опеку.
     Мне было дурно. Лучше всего я бы спустилась вниз, к гаражу, пока еще было время. Я могла бы сесть в свою машину и куда-нибудь уехать. Запасной ключ Волберт у меня не забрал. В какой-нибудь кабак, где я могла привести свои мысли в порядок и прийти к какому-то выводу. Бутылка водки, чтобы разогнать тошноту и заполнить пустоту внутри.
     А Серж сказал в моей голове: «Ты допьешься до чертиков, Миа. Продолжай так дальше. Когда-нибудь и у Роберта кончится терпение. Я, на его месте, давно бы уже запер тебя в психушку».
    
    
    
    
    
     В четверть четвертого забрали мою машину. Я спустилась вниз и смотрела, как ее грузили на буксировочный автомобиль. Потом я снова сидела в своем Ателье, с бутылкой водки из кладовой. Она была не достаточно холодной, а на вкус – как застоявшаяся вода. Я ждала, чтобы моя голова наполнилась туманом, но не чувствовала абсолютно ничего, только сидела и пила один стакан за другим и рассматривала следы резца на сером камне. В бесформенной колоде было что-то такое безысходное, что я с трудом могла это выносить.
     В конце концов, я больше не могла выдержать и позвонила Олафу. Я должна была услышать знакомый голос. Дома я его не застала. Я попробовала позвонить в контору и мне повезло. Это должно было быть около пяти и Олаф был не один. У него была полиция. Может быть, только поэтому он был таким отстраненным. Он сказал, лишь, как он сожалеет о том, что случилось с Робертом и пообещал зайти, если он сможет это устроить. Твердым обещанием это не прозвучало.
     Все эти годы мы действительно хорошо понимали друг друга. Олаф, как и я, остался один. У него были, конечно, то и дело, любовные похождения, но ничего серьезного. Он больше не хотел вступать в постоянные отношения, как он часто говорил. Иногда поступал очередной намек на мои шрамы и пластическую хирургию. Иногда приходило приглашение на ужин. И иногда Роберт шутил об этом. «Я думаю, он все еще ждет тебя, Миа. Не хочешь еще разок об этом подумать?».
     Внезапно я поняла, что у Олафа тоже был мотив, решительно лучший, чем у Изабель. Теперь его соперник не стоял у него на дороге. Теперь я была одна и возможно готова, отмерить три важных шага: сначала брачное заведение, потом его постель, а спустя девять месяцев – родильное отделение. Слишком старой для того, чтобы родить ребенка, вероятно, я еще не была. С этим справлялись, уже, и более старшие. А общий ребенок, открыл бы для Олафа прямой доступ к состоянию, величину которого, он мог сейчас только регулярно контролировать.
     Но он не был тем, кто идет по трупам, для достижения цели. Он был и не особенно жаден к деньгам, ему было достаточно собственных доходов. И ему не хватало чего-то трудно уловимого, что составляет натуру игрока. А это нечто неуловимое являлось всенепременным условием. У Олафа не было никакого интереса вырабатывать – как он выражался – сейсмологический нюх на мельчайшие экономические сотрясения. И, кроме того, они с Робертом очень хорошо понимали друг друга, он был для моего брата другом, проявлявшим отеческую заботу. Именно так можно было это охарактеризовать.
     В семь часов я пошла в зал. Я больше не рассчитывала, что придет Олаф. Было тихо, абсолютно тихо. Фрау Шюр ушла сразу после полудня. По субботам она обычно уходила в это время. Я спрашивала себя, было ли Изабель сейчас страшно. Одна, с беспомощно прикованным к инвалидной коляске, мужчиной.
     Непредсказуемая - так она часто описывала меня в последние недели. Она использовала этот оборот только для того, чтобы настраивать Роберта против меня. Но теперь я была именно в том настроении, чтобы предоставить доказательство ее утверждению. Вероятно, она знала это. Когда я, после полудня, видела ее в окне, она производила очень неуверенное и боязливое впечатление.
     Фрау Шюр оставила в холодильнике обычное блюдо с холодной закуской и салат. Я не была голодна и не была больше уставшей или пьяной. В моей голове гудело уже не от водки: это был голос Роберта, заставлявший вибрировать каждый нерв.
     «Сейчас, соберись, наконец, Миа. Прекрати этот театр. Послушай меня». Я его тогда не послушала, зато Серж. С такой бедой, замечание Волберта полностью выпало у меня из памяти. Я заказала такси и попросила отвезти меня в «Сезанн».
     Было около восьми. Бар еще не был открыт. Я вызвонила Сержа из его квартиры. Он удивился при виде меня и, очевидно, не собирался пригласить меня внутрь. Мне пришлось буквально оттолкнуть его от двери.
     Когда я хотела пройти мимо него к лестнице, он удержал меня за руку. «Миа, сейчас не получится. У меня гости и я не в том настроении».
     Идиот! Может, он подумал, что я в настроении?
     У него была девушка. Я ее не знала и не обращала на нее внимания. Мне ее присутствие ничуть не мешало. Пока я усаживалась в кресле, она была занята чем-то в кухонной нише.
     «О чем с тобой разговаривал Роберт?», спросила я. Серж удивленно поднял брови и пояснил: «Ты же была при этом».
     Его поведение злило меня. Он должен был заметить, что я тогда уже ничего не воспринимала. Но я не хотела его раздражать вопросом о том, что за чертовщину он намешал мне в последнюю выпивку. «И ты полетишь, Миа». И я полетела прямиком в черную дыру.
     Я рассказала ему об этом одиозном Биллере, о предположениях Волберта и о масляном пятне. Серж тоже сел, он выглядел нервным и каким-то рассеянным. Уже то, как он зажег себе сигарету и рассматривал меня сквозь дым, было странным, оценивающим и неуверенным, будто внезапно он ощутил передо мной страх.
     Девушка принесла посуду и свежий кофе, села к нему на подлокотник кресла и демонстрировала этим, свою, к нему, принадлежность. Я чуть не рассмеялась. Но откуда ей было знать, что мне стоило только помахать чеком, или ключами от машины, или «роллексом», чтобы побудить Сержа немедленно отправить ее на все четыре стороны. Сейчас я даже могла купить вторую половину бара. Тогда бы он был полностью у меня в руках. Одно неподходящее замечание и я могла выставить его на улицу.
     Когда я закончила свое сообщение, какое-то время царило молчание. Серж рассматривал свои ногти, как будто видел их впервые, прежде, чем объяснить: «Миа, я не могу судить о том, что ты помнишь. И я не хочу с этим делом иметь ничего общего. Надеюсь, мы понимаем друг друга. Роберт тебя забрал и упомянул, что ему еще нужно встретиться с мужчиной по имени Биллер. Это я и полиции сказал, и больше я ничего не знаю».
     «И кто, к черту, этот Биллер? В среду Роберт уже встречался, раз, с этим парнем. Я его спрашивала, что он делал во Франкфурте. Только он не хотел мне об этом сказать. Если б это было что-то деловое, ему не нужно было бы делать из этого тайну».
     «Тогда, значит, это было что-то личное», сказал Серж и коротко рассмеялся. Он страшно нервничал, зажег себе еще одну сигарету, несмотря на то, что первая еще лежала, дымясь, в пепельнице. Потом он посмотрел на девушку и указал, движением головы, на дверь спальни. Девушка сразу же исчезла. Не успела еще она дверь за собой закрыть, как Серж подался вперед и сделался настойчивым.
     «Миа, меня не касается то, что произошло между тобой и Робертом. Я не хочу ни во что быть втянутым. Ты это понимаешь? Я держал рот на замке и дальше буду так делать». Он снова затушил сигарету и тыкал, при этом, так долго ею в пепельнице, пока полностью не искрошил.
     «Роберт был изрядно вымотан той ночью», сказал он глухо, «и в спешке. Мы не особенно грандиозно поболтали. Я извинился, что вызвонил его из постели. А он поблагодарил меня за это, так как иначе, он бы пропустил звонок Биллера. И это было все. Потом он говорил о тебе. Что ты губишь себя пьянством, что дома царит скверная атмосфера. Он не мог открыто говорить, ты же была рядом. Но я думаю, что понял его правильно».
     Неожиданно он безрадостно заухмылялся и стал спокойнее и даже взгляд, с которым он за мной наблюдал, уже не был таким напряженным. «Он хотел прояснить обстановку. Именно так он и выразился, Миа. И если я его правильно понял, он поручил Биллеру, позаботиться о необходимых, для этого, средствах.
     «Что за средства?», спросила я.
     Серж пожал плечами и одновременно, развел руками. «Понятия не имею, Миа, действительно нет. Но я говорил тебе не один раз, что бы я на месте Роберта сделал. И тебе это лучше знать, что у вас в последнее время творилось».
     Мне ли это было не знать! Я знала это лучше, чем кто-либо другой. Канализационная крыса призвала себе подкрепление, вдвоем легче было впиваться зубами. Вдвоем можно было со смаком глодать мои нервы, пока они не были полностью обнажены.
     И никогда бы я не смогла доказать, что они загоняли меня в угол, что они систематически доводили меня, что они сводили меня с ума. Если бы, по крайней мере, хоть Пиль раз сказал: «Я же Вас предупреждал, Миа. Как Вы могли довериться словам детектива, если это были даже не его собственные впечатления? То, что он Вам передал, было только мнением бывших соседей». Ни слова в этом направлении.
     Вместо этого спрашивал Пиль: «Что Вас так очаровало в Йонасе Торховене? Его беспомощность? Или же это было возмездием, Миа? Изабель забрала у Вас брата и Вы хотели, ответным ходом, забрать брата у Изабель. Ведь Йонас Торховен появился в доме исключительно по Вашему настоянию. Мужчина, который не может сбежать. Но Ваш расчет не оправдался. Теперь Вы содержите его, как заключенного и удивляетесь, что он бунтует против Вас. Заключенные часто бунтуют против своих тюремщиков, Миа».
     Все чушь. Это было совсем по-другому. Я испытывала большое облегчение, когда шесть недель назад, Изабель отправилась за ним.
     Очень рано утром она уехала во Франкфурт. Она поехала одна. Прибытие блудного брата попадало именно на тот день, когда у Роберта была встреча, которую невозможно было перенести. Вряд ли бы она смогла, в сопровождении Роберта, встретиться с Хорстом Фехнером. А она это сделала, я уверена в этом. Многое еще предстояло обсудить, прежде, чем они смогли бы звоном колоколов оповестить о финале.
     У меня тоже была встреча. Перед полуднем должен был прийти мой парикмахер. Я не хотела выглядеть пугалом, когда буду приветствовать Йонаса Торховена.
     А потом мы ждали. Роберт вернулся в начале пятого и уже начинал беспокоиться, что их не было так долго. Было уже больше шести, когда, наконец, подъехали оба автомобиля: «рено» Изабель и за ним – четырехдверный «мерседес». Одна, из тяжелых машин, взятая, предположительно, в аренду и демонстрирующая солидное благосостояние. Двое мужчин на переднем сидении, один – сзади. Первым вышел водитель. Роберт пошел наружу, чтобы встретить маленькую группу.
     Когда я только представляю, что он, возможно, пожимал руку Хорсту Фехнеру, что он этому подлецу дружелюбно и доверчиво шагнул навстречу, что он ему улыбался, тогда во мне все ключом кипит.
     Весь мир может считать меня сумасшедшей, бедной дурочкой, которая погрязла в своих бредовых идеях и охотилась за химерами или, как выражался Пиль, искала другого мужчину для выхода той неукротимой ненависти, которая никогда не смогла бы выплеснуться на Роберта. Но с фантомом Фехнера я достигла ту же цель и превратила жизнь Роберта в ад.
     Фехнер не был фантомом! Эта свинья могла, неузнанной, танцевать у нас перед носом. Роберт, ведь, тоже видел только фотографии, на которых мог хоть трансильванский принц быть запечатлен, и не заметить этого.
     У них было с собой складное инвалидное кресло. Водитель достал его из багажника. Вместе с другим мужчиной они занесли Йонаса Торховена в дом, в то время, как Роберт принес кресло и разобрал его.
     После того, как они усадили Йонаса, мужчины занесли его багаж. Много там не было. Йонас, тем временем, пожимал мне руку. Он произвел на меня очень хорошее впечатление – спокойный и невзыскательный. Он поблагодарил нас, не произнеся при этом ни одного лишнего слова. Именно потому это прозвучало так подлинно и идущим от сердца.
     Его предполагаемые друзья остались еще на ужин. Разговаривали не много. Для этого Изабель знала слишком хорошо, что в моем присутствии нужно быть осторожным, что я быстро, по манере человека, делаю заключения о его характере. Тут не было обронено ни одного лишнего слова.
     И это был единственный раз, когда Йонас сидел вместе с нами в столовой. Под конец оба мужчины отнесли его, вместе с его креслом наверх, на второй этаж. Они доставили Йонаса, вместе с его чемоданом в комнату, в конце галереи, которую мы для него приготовили.
     Это определенно не было лучшим решением, поместить парализованного мужчину во втором этаже. Мы с Робертом вполне отдавали себе в этом отчет. И у нас точно не было намерения содержать его, как заключенного. Просто было слишком мало времени, чтобы смонтировать лифт.
     Роберт, правда, уже приобрел проспекты. Откуда следовало, что установка не потребует чрезмерных расходов и не займет слишком много места. Заказ на эту установку, мы еще не сделали только по одной причине. Изабель была против. Она, а не я.
     «Давайте, сначала, подождем», сказала она. «Я думаю, что Йонас просто рад, что у него там, наверху, есть своя комната, где он может быть один».
     Будто бы, он признался ей в этом, пока еще лежал в клинике. Она много раз звонила в Тунис, и ей показалось, при этом, что он сильно изменился. Он, как она считала, полностью ушел в себя. Чрезмерно общительным он никогда не был, ему всегда было немного трудно сходиться с другими людьми. А мы - Роберт и я - являемся для него совершенно чужими. Лифт бы его практически вынудил к тому, чтобы принимать участие в нашей жизни, хотя бы уже только из вежливости. И вынуждать его не стоило, ему нужно было дать время, чтобы привыкнуть. Если он когда-нибудь лучше с самим собой примирится, и у него не будет чувства, что он является для нас обузой, тогда он должен сам решить, хочет ли он иметь лифт.
     Роберт, естественно, пошел навстречу ее желаниям и нашел ее утверждения еще и разумными. И вот, сидел, поначалу, Йонас на верхнем этаже и не имел никакой возможности добраться вниз.
     После того, как оба мужчины распрощались, Изабель попросила нас о понимании, что ей хочется составить компанию своему брату. Она была возбужденной и беспокойной. «Мы же друг друга целую вечность не видели».
     Да, там было много чего обсудить. Отцовское завещание, все эти клаузулы, которые препятствовали тому, чтобы она смогла воспользоваться своими красными коготками. Возможно, что он не был сходу согласен заниматься с ней и Фехнером совместными делами. Об этом я судить не могу и не хочу. Но и долго ей не потребовалось, чтобы убедить его в преимуществах и научить, как лучше всего можно вывести меня из равновесия.
     Это была бы просто находка для Пиля. Изучение характера простого человека, который был неожиданно вырван из привычного окружения и ослеплен богатством других. Быстрое превращение Йонаса Торховена.
     Изабель действовала очень тонко, чтобы соблазнить на это своего брата. Из его комнаты доносились всегда только безобидные непринужденные разговоры. Главное оговаривалось в другом месте и с соответствующим звуковым оформлением, которое делало невозможным что-либо понять.
     Так было уже в первый вечер. Когда, около одиннадцати, я собиралась идти спать, в комнате в конце галереи было тихо. А из прилегающей ванной, доносилось громкое плескание. Это звучало, как будто кто-то неистовствует в полной ванне.
     Ах ты, Боже мой, думала я, теперь эта дурочка втащила его в ванну, а вытащить одна не может. Роберт приобрел специальный подъемник, которым было несложно пользоваться. Изабель с этим не справлялась. В некотором отношении она была чересчур глупа.
     Я позвала Роберта, чтобы он мог ей помочь. Он сразу же пришел, но дверь комнаты была заперта, а ванная не имела выхода на галерею. Роберт несколько раз постучал и спросил, все ли в порядке.
     Все было в порядке. Во всяком случае, в помощи Изабель не нуждалась. Ее голос звучал немного запыхавшимся, но был совершенно радостным, когда она крикнула нам, что сама со всем справится. Роберт этим удовлетворился, пожелал мне спокойной ночи и пошел в свою комнату.
     Изабель оставалась еще немножко со своим братом. Только после трех я услышала, по соседству, ее перешептывание с Робертом. Она сожалела, что разбудила его.
     Приезд Йонаса Торховена изменил многое, только для Роберта все осталось по-прежнему. Не было никакой разницы, была ли Изабель в разъездах, или ухаживала за своим братом. Для Роберта она оставалась практически невидимой.
     С утра до вечера она бегала вокруг Йонаса. Она покидала дом, еще только лишь для того, чтобы приобрести что-нибудь для него. Ему нужен был собственный телевизор, видеомагнитофон, различные фильмы для развлечения и пара приспособлений для укрепления тела – гантели, эспандер, чтобы он, по крайней мере, в верхней части не оброс мхом.
     И всякий раз, за прошедшие недели, когда наверху закрывалась за ней дверь, я знала, что они склоняют друг к другу головы и шикарно развлекаются ее грязной игрой.
     Но вначале, конечно, это выглядело по-другому. Когда, на утро после его приезда, Изабель понесла наверх завтрак, я пошла за ней. Я думала, может я должна показать ей еще раз, как пользоваться этим подъемником. Но поднимать, при его помощи, как я предполагала, Йонаса из постели, ей было не нужно.
     Когда я вошла, он уже сидел на краю кровати. И в первый момент, я могла только неподвижно смотреть на него. На нем были только крошечные трусики и больше ничего. Тело, как обещание - сильно загоревшее и хорошо сложенное. Мне было очень нелегко представить, что нижняя часть была практически мертвой. Он сидел там, будто только что из отпуска на побережье, а не из клиники.
     На его груди, руках и ногах я не обнаружила никаких шрамов. Он сидел лицом к двери, и только на его лбу и на носу можно было заметить остатки следов несчастного случая. Но это были только легкие черточки, никакого сравнения с моими шрамами. Как обстояло дело у него со спиной, я не могла судить, ее я и позже никогда не видела обнаженной.
     Изабель пододвинула к кровати маленький столик, на который поставила поднос. Завтрак на двоих. Я, как обычно, уже позавтракала с Робертом. Однако когда она спросила, принести ли еще один прибор для меня, я согласилась.
     Я пила кофе и беседовала с Йонасом. Изабель сидела рядом, как пугливая серна. Мне не хотелось прямо спрашивать его об аварии. Мы говорили только в общем, о погоде, о солнце в Тунисе и о дожде здесь. Он был очень неразговорчивым. Не успела я допить свою чашку, как Изабель объяснила, что я должна извинить, но Йонасу сейчас нужно в ванную.
     «Если я чем-нибудь могу помочь...», предложила я.
     «Большое спасибо», сказала она быстро. «Это очень мило, с твоей стороны, Миа. Но с твоей рукой, помощь от тебя, вероятно, была бы небольшая».
     Она подкатила кресло к кровати. Йонас оперся обеими руками о подлокотники и перемахнул в него. Это произошло так стремительно, что я могла только восхищенно покачать головой. «Вы действительно очень хорошо справляетесь», констатировала я.
     Он пожал плечами. «Ты», сказал он, «если уж мы живем под одной крышей, то не должны быть так формальны. А что до этого...» Он легко похлопал по подлокотнику. «Что мне еще оставалось, как только не приучиться к этой штуке настолько быстро, насколько возможно. Это было первое, чему я научился – переходить из постели в инвалидное кресло. Хочется ведь быть настолько независимым, насколько это возможно, чтобы не доставлять другим лишние хлопоты. Назад это функционирует еще не очень хорошо, но я этому учусь».
     В то время, пока говорил, он взялся под коленками, поднял свои ноги и поставил их на предназначенные для этого, опоры. Потом он улыбнулся Изабель. «Сейчас, я думаю, самое время».
     Она укатила его в ванную и закрыла дверь. Я снова спустилась вниз и обсудила с фрау Шюр меню на следующие дни. Затем я пошла в Ателье и растратила время на раздумья об этом замечании Изабель о моей руке. Она действительно не пропускала ни одной возможности для едкого намека.
     Потом, в какой-то момент до полудня, она появилась в Ателье с вопросом, идущим от сердца. По всей видимости, ей не хотелось его задавать. Но у нее было задание.
     «Йонас просил узнать, не хочешь ли ты составить ему, немного, компанию, чтобы лучше познакомиться. Естественно, если у тебя нет более важных дел».
     У меня не было вообще никаких дел, и я часто составляла ему компанию также и в последующие дни. Йонас совершенно очевидно предпочитал проводить время со мной, а не со своей сестрой. Роберт был очень счастлив от этого. Он немного ожил, а мы с Йонасом, действительно отлично понимали друг друга.
     Слишком хорошо. К сожалению, я не сразу это заметила. Это был только мерзкий трюк, чтобы устроить мне подвох, но сначала нужно было меня умаслить. Под девизом: я только наполовину человек, ты только наполовину человек, так почему бы нам не сойтись? И я попалась на это. Как глупая зверушка, попалась в западню.
     Я признаю, он мне нравился. А его скрытые намеки подавали мне надежду. Сначала мы разговаривали об Изабель и Роберте, о ее стараниях и ее усердии, которые она показала, ухаживая за ним. Йонас был этим очень удивлен и высказал то, о чем я думала.
     «Это не похоже на ту Изу, которую я знал. Ей повезло, что она встретила такого человека, как Роберт. Иначе бы она просто пропала».
     Говорил он также, и о Хорсте Фехнере, совершенно в моем смысле, будто он мог читать мои мысли. «Много я об этом не знаю», сказал он. «Она написала мне тогда, когда с ним познакомилась. Она тогда только начала свое обучение в банке. Фехнер быстро убедил ее поискать другие возможности зарабатывать деньги. Я совершенно ничего не мог сделать. Она была совершеннолетней, и меня не было рядом. Иначе бы я показал этому парню, что я о нем думаю».
     И он ухмыльнулся мне, этот двуличный пес. Он скрутил кулак и согнул руку так, что явственно выступил бицепс. «Ему повезло, что он не попался мне на дороге».
     Потом он говорил о великодушии Роберта, о благодарности и о различии между жизнью в семье и в инвалидном доме. При удобном случае, намекнул он, также, на свою автокатастрофу.
     Лобовое столкновение с другим легковым автомобилем. Он ехал в джипе и при ударе, был выброшен наружу. Водителю другой машины не так повезло. Он сгорел в своем автомобиле прежде, чем подоспела помощь. В пустыне, ведь, спасатели поспевали не так скоро, как здесь.
     «Но бывают моменты», сказал Йонас и этим тоже высказал мою сокровенную мысль, «когда я завидую этому человеку».
     И тогда говорил он об одиночестве и как это было ему тяжело, отказаться от определенных вещей, что он так и не смог с этим примириться – быть только до половины мужчиной. Он был весьма откровенен. Речь не шла об его удовлетворении, которое происходило теперь только, лишь, в голове. То, чего ему не хватает - это чувство, что он может сделать женщину счастливой. Он спросил, могу ли я себе это представить. И мне казалось, я понимала, что он хотел сказать.
     Только много позже я задумалась над тем, что я услышала от него в первые дни, особенно о счастье Фехнера. Тогда мне, наконец, бросилось в глаза противоречие. «Меня не было рядом».
     А как же это было, когда он приехал в отпуск? Он знал Фехнера, я могла бы поклясться. Роберт не хотел мне верить, не понимал, почему Йонас неожиданно превратился в бревно в моем глазу. А я не могла ему этого объяснить - он сделал бы, только, неправильные выводы.
    
    
    
     Шестая глава
    
    
     Я велела Сержу заказать мне такси, хотя он и предложил отвезти меня домой. О своей знакомой в ванной он, по-видимому, забыл. Я отказалась от его сопровождения, хотела побыть одна, я должна была спокойно подумать.
     Позаботиться о средствах! Кто такой Биллер и какие средства он мог предоставить? Доказательства против Изабель и Йонаса, другой возможности тут не было; раскрыть их уловки и совместную работу с Хорстом Фехнером.
     Значит, Роберт под конец мне все-таки поверил. Он должен был мне поверить, иначе он не поручил бы человеку собирать для него доказательства. Но почему он не поговорил об этом со мной? Он же знал, как это было для меня важно, чтобы он раскусил эту бабу.
     Возможно, Олаф знал что-то. Но Олаф не пришел. Это было дурным знаком. Мне было нехорошо, правда. Я чувствовала себя, как зверь в клетке, могла только медленно пробираться вдоль решетки, в то время, как свора сходилась перед ней, чтобы окончательно вывести меня из игры.
     Убить они меня не могли, тогда бы насторожился даже самый тупой полицейский. Психушка или тюрьма, это была их цель. Они провели действительно хорошую подготовительную работу. А я им еще и подыгрывала наруку. В последние недели я вела себя не всегда так, как это ожидается от приспособленного члена общества.
     Это меня совершенно сбивало с толку – думать обо всех этих больших и маленьких инцидентах, отделять факты от недоразумений. Серж должен был что-то неправильно понять, когда он разговаривал с Робертом. Ничего не происходило, во всяком случае, между мной и Робертом. Только между Изабель и Йонасом, между Изабель и Робертом, между Робертом и Йонасом.
     От меня не ускользнуло, сколько времени за последние две недели, Роберт посвятил Йонасу, несмотря на то, что он очень часто был в деловых поездках. Когда он мог выкроить часок, то проводил его не со мной, как это всегда раньше бывало. Вместо этого он шел наверх и стучался, как гость в собственном доме.
     Это меня уже немного беспокоило. Я его уже раз или два спросила, что это он все время с Йонасом обсуждает. Ответа я не получила, только одну из этих его удрученных улыбок.
     Но сейчас можно было объяснить его действия. Роберт только пытался безобидным способом проследить за обоими. Под предлогом желания находиться рядом с Изабель, он старался у них что-нибудь выведать.
     Это был, естественно, не лучший метод контроля, что еще раз показывало, насколько беспомощно противостоял Роберт этому комплоту. В его присутствии они вряд ли могли строить планы. Хотя, возможно, Роберт все равно что-то разузнал. Он должен был только так себя вести, будто он совершенно на их стороне. А в последние две недели он именно так и делал. Со своим поведением он даже меня убедил и доводил, временами, до паники.
     Однажды вечером, я случайно услышала, как они разговаривали об одном интересном случае. Предположительно речь шла о бывшей соседке ее родителей. Йонас добросовестно старался получить от Изабель подтверждение о том, что случилось с бедной фрау такой-то. Бедняжка неожиданно стала страдать манией, что ее муж хочет от нее избавиться. По всей квартире она находила подтверждения его намерению. Когда муж один раз заботливо наполнил для нее ванну, потому, что она себя очень запустила, она бежала через весь дом, крича, что теперь он хочет ее утопить. Тогда пришлось, скрепя сердце, положить ее в клинику. Ее лечение взял на себя один очень талантливый психиатр и, само собой разумеется, что этот корифей поставил бедную фрау такую-то на ноги.
     Я естественно знала, что речь шла, в конце концов, обо мне. Совершенно точно я знала, что они хотели Роберту внушить.
     Я бы с удовольствием поговорила обо всем с Пилем. Мне хотелось только раз, только один единственный раз услышать от него, что все эти месяцы я была права. Но во время нашего последнего разговора, Пиль спросил меня только лишь о том, как я нынче классифицирую свои чувства к Роберту.
     «Он человек, который разрушил вашу жизнь, Миа. Он забрал у вас все – здоровье, мужчину, которого вы любили, вашу профессию и шанс получить признание в искусстве. Годами вы это не признавали, потому, что он был рядом. Он трогательно заботился о вас, и был почти исключительно в вашем распоряжении. А потом появилась эта молодая женщина. И теперь дополнительно, еще и его шурин в доме, и Роберт полностью упускает из виду ваши потребности. Он исключает вас, Миа. Он занимается совместными делами с вашими врагами. Так вы это чувствуете, не правда ли? Вы ощущаете, что он вытесняет вас из своей жизни. Что вы чувствуете, когда он вечер за вечером проводит с женой и шурином, а вы сидите одна в своем Ателье?».
     Пиль мог подождать. То, что я с ним должна была быть особенно осторожной, не подлежало сомнению. Мой терапевт был в одной упряжке с этой бандой! Это было невероятно, но многое объясняло и, прежде всего, его бесконечные нравоучения. Только вряд ли бы я могла себе позволить открыто его обвинить. Пациентка против врача – тут бы создалось правильное впечатление. Я не могла себе даже позволить отменить следующую встречу. Но если он действительно вызовет меня к себе в понедельник, то до того времени, я была бы вероятно в лучшем состоянии и могла логичнее аргументировать.
    
    
     Было уже больше десяти, когда я, наконец, собралась с силами и подошла к телефону. В конце концов, Лучия тоже должна была узнать о том, что произошло. Она обрадовалась моему звонку. В какой-то момент я боялась, что Изабель меня опередила. Но Лучия ничего не подозревала и не ожидала плохих известий. Я терпеливо выждала, сжав зубы, чтобы это было переносимее, пока не иссякнет первый поток ее слов. И потом уже Лучии пришлось сжимать зубы. Секундами я слышала только ужасный скрежет - возможно, она выронила трубку из рук.
     Потом был ее голос, совсем слабый и тонкий. «Миа, ты еще здесь?».
     «Да»
     «Кто это сделал, Миа?»
     «Я не знаю»
     Она была совершенно вне себя, бормотала некоторое время бессмысленные слова в трубку, потом пообещала позаботиться о билете на самолет и приехать настолько быстро, насколько возможно.
     «Миа, это так ужасно! Это моя вина. Почему меня не было рядом с ним? Я была ему нужна, но не поняла этого. Я хотела вас навестить, когда мой Роберто станет отцом. А теперь он мертв».
     Станет отцом! Это пронзило все мое тело, как удар электричества. Станет отцом! Это было разгадкой. Почему до меня это раньше не дошло? Для ребенка Роберта отцовское завещание было бы, как «по мерке» выкроенным. Со дня своего рождения, это существо владело бы деньгами, а родители замещали его до совершеннолетия.
     Так хотел отец. Откуда ему было знать, что существуют люди типа Изабель, Хорста Фехнера или Йонаса Торховена? Невероятная пропасть, как еще это определить! Заманить мужика в сети, полностью вскружить ему голову, забеременеть от него, только за тем, чтобы можно было его убить.
     Одним махом все объяснилось. Мотив, яснее которого и быть не может. Теперь и высказывание Роберта у Сержа приобретало смысл. Позаботиться о средстве! В течение шести недель Изабель почти не покидала дома, но раньше... День за днем в разъездах, один раз даже целые выходные пропутешествовала!
     Этот ребенок был не от Роберта. Он и не мог быть от него, и Роберт это понял. Он должен был это знать. Он хотел выставить ее за дверь, вместе с ее беспомощным господином Братом.
     «Прекрати этот театр, Миа и послушай меня». И тогда он, наверное, сказал мне: «Это все скоро кончится, через пару дней мы от них избавимся. Все будет снова, как раньше, Миа. Я должен еще раз уехать. Я встречаюсь с одним человеком, который раздобыл доказательства неверности Изы».
     Естественно, я хотела его сопровождать. А он, вероятно, сказал, что мне лучше отдохнуть. Это просто не могло быть по-другому. А эта баба подслушала с галереи. И в то время, когда Роберт помогал мне лечь, пока он еще на минутку, оставался со мной, посмотреть, что я уснула, она воспользовалась представившейся возможностью. Она поехала вперед. На моей машине! Возможно, она надеялась, что найдутся свидетели, которые опишут машину. Возможно, она думала, что потеря масла была бы достаточным доказательством.
     Я почти не могла дышать, когда бежала вверх по лестнице. Изабель была в комнате на конце галереи. Где же еще! Когда я вошла, она стояла у окна и смотрела вниз, на сад. Йонас сидел в инвалидной коляске у стола и с диким взглядом, уставился мне навстречу.
     «Ты не могла постучать?», налетел он на меня.
     «Заткнись», сказала я и повернулась к Изабель. «Я только что слышала от Лучии, что ты беременна? Однако, определенно не в течение только пары недель? Это продолжается, вероятно, маленько, прежде чем со стопроцентной уверенностью можно сказать, что дело сладилось».
     Она медленно повернулась ко мне. Йонас ухмыльнулся, когда она мне ответила:
     «Врач сказал, что это девятая неделя».
     У нее был такой спокойный голос. Мне хотелось схватить ее за шею, но я тоже постаралась сохранить спокойствие. «Вы только посмотрите», сказала я. «Девятая неделя. Значит, этого шалуна тебе сделали во время одного из продолжительных выходных. Это должно подходить, или я сейчас обсчиталась?»
     Она не реагировала и я сказала: «Надеюсь, ты не воображаешь, что имеешь в своем животе гарантию на беззаботную жизнь? Я могу доказать, что этот ребенок не от Роберта. Роберт, кстати, тоже мог это доказать. Он знал, между прочим, что ты ему изменяешь почем зря с Хорстом Фехнером».
     Йонас все еще ухмылялся и, если это вообще возможно, его ухмылка стала даже шире. Изабель оторвалась от окна, подбежала к нему и положила ему на плечо руку. Он взял ее за другую руку и ласково ее похлопывал. Это было трогательное зрелище – Гензель и Гретель трепещут при виде злой ведьмы.
     «Миа, пожалуйста», прошептала она. «Мне ничего не нужно, только немножко покоя. Это все так ужасно». Она начала заикаться, терла глаза тыльной стороной руки. «Я все еще не могу в это поверить. Я и не хочу в это верить. Роберт так сильно радовался ребенку. Он все время говорил о том, что его первая жена непременно хотела ребенка, и как часто он потом сожалел, что не исполнил ей это желание. Он хотел присутствовать при родах, чтобы не пропустить ни минуты, а теперь он...»
     С каждым словом ее голос становился все плаксивее и под конец, совсем сорвался. Она смотрела вниз на этого колосса, будто могла найти слова в его гриве.
     Он пожимал и похлопывал ее руку, кивал ей подбадривающе. Но он не был так хорош, как она, в роли старающегося сохранять спокойствие, родственника покойного – он все еще ухмылялся. Под конец он думал, наверное, что это страдальческая улыбка.
     Изабель продолжала говорить голосом, перевязанным траурным крепом: «Я вчера попросила господина Волберта, показать мне место, где это произошло. Он это сделал. Там было большое масляное пятно, Миа. Господин Волберт сказал, что это ничего не означает. Но они забрали твою машину. Почему, Миа? Почему они твою машину...»
     Ее голос снова эффектно прервался, она должна была бы стоять на сцене. Она пару раз судорожно вдохнула и выдохнула, прежде чем продолжать дальше, на этот раз немного громче.
     «Миа, ты же его любила. Скажи мне, что это ничего не означает. Миа, скажи мне, что ты этого не делала. Ты же не застрелила Роберта, или как?»
     Последняя фраза была снова только шепотом. И неожиданно у нее полилось из глаз. Ее губы дрожали.
     Йонас все еще похлопывал ее руку. «Не волнуйся так», сказал он. «Врач сказал, что ты не должна волноваться».
     Я не могла больше дышать, у меня было чувство, что на моей груди лежал камень, весом в центнер. Эта чудовищность нагнетала мне кровь в голове и в ногах. Я думала, что в любой момент, моя голова может взорваться.
     Это было ошибкой. Я точно знала, что это было ошибкой – начать орать. К ним можно было только со спокойствием подступиться, только с трезвым рассудком. Но я собой просто больше не владела.
     «Ты, подлая грязная баба! Это ты отлично придумала, но с этим ты далеко не уедешь! Я?! Я должна тебе сказать, что я этого не делала?! Ты же должна это лучше меня знать. Это ты моего брата...»
     Я хотела ее ударить, но неожиданно инвалидное кресло было прямо передо мной. Йонас поймал мою руку и крепко перехватил ее у запястья. «Не трогай ее», прошипел он. «Достаточно, понимаешь? Она вообще ничего не сделала. Она была ночью здесь. Я могу это засвидетельствовать. И не только я. А где была ты? В твоей комнате тебя не было. Там я лично посмотрел. Ты поехала за ним».
     Я только тогда заметила, что мотаю головой, когда пряди волос упали мне на глаза. Странным образом это меня успокоило, как будто настойчивым колебанием я смогла сбросить балласт.
     «Я была в своем Ателье. И это вы знаете, наверное, лучше, чем я. Я не была снаружи. Волберт уже установил, что я была не в состоянии вести машину».
     Йонас коротко рассмеялся. Ухмылка исчезла, наконец, с его лица и он старался утопить свой голос в горечи. «Не в состоянии вести машину? Ты? Это только дело привычки. Еще и полиция сюда же. А то я могу им с удовольствием рассказать, как это было три недели назад. Тогда ты тоже была вдрызг пьяна. Роберт хотел копов послать тебе вдогонку, чтобы ты целая вернулась. Иза удержала его от этого, она его просто умоляла. Не делай этого. С ней наверняка ничего не случится, она же часто ездит в таком состоянии. Если ты посадишь ей полицейских на шею, у нас здесь не будет больше ни минуты покоя... Об этом она могла только мечтать. Вероятно, они бы не только права у тебя отобрали, но и конфисковали бы твой драндулет. Тогда бы этого не случилось».
     В первый момент я не знала, о чем он говорит. Он все еще крепко держал меня за запястье и дергал мою руку, как качалку насоса.
     «Отпусти меня», закричала я на него. И так как он не сразу отреагировал, я пнула его. Носком туфли я попала ему вплотную к щиколотке. Он коротко вздрогнул, отпустил мое запястье и презрительно опустил углы рта. «Истеричная корова», пробормотал он.
     Изабель сильно побледнела.
     «Это у вас не пройдет», сказала я. Может быть, я и кричала - это не так важно. «У меня не было никакой причины убивать Роберта».
     Йонас покачал головой, что выглядело почти, как сожаление.
     «Должен ли я освежить твою память? После твоей непродолжительной вылазки три недели назад, Роберт сказал, что он волей-неволей должен связаться с Пилем. Он был сыт по горло, и ты знаешь это так же хорошо как и я. Никакой причины? Если здесь вообще у кого-нибудь была причина, так это у тебя. Жалко только, что ты сможешь вытащить голову из петли. Нужно быть сумасшедшим, тогда можно безнаказанно палить вокруг».
    
    
     Каким-то образом я снова спустилась вниз, лежала на софе и старалась успокоиться. Изабель оставалась всю ночь с Йонасом. Я оставила дверь в зал открытой и до глубокой ночи не слышала ни звука с галереи, ни шага, ни скрипа открываемой или закрываемой двери. Ей было вероятно страшно, после этой сцены, встретиться со мной на лестнице или в зале.
     В начале второго я поднялась наверх. Я заглянула ненадолго в спальню Роберта. Дверь не была заперта. Я зажгла свет – постель была не тронута. Это зрелище парализовало меня на минуту. Сознание, что теперь так будет всегда, давило свинцовой гирей в ногах и снова будило жгучую потребность уничтожить обоих, на месте.
     Но у меня не было ничего при себе, даже чулка, которым я могла бы ее придушить. И их было двое. Этот малый был силен, как медведь, даже если он и шага не мог сделать. Все равно я прошла к двери на конце галереи. За ней было тихо. Действительно ли они спали? Вместе, в одной кровати? И это была одинарная кровать, между прочим.
     Я осторожно нажала на ручку – было заперто. Несмотря на мою предосторожность, легонько щелкнуло. А у Изабель, наверное, был очень легкий сон – нервы, не правда ли? Она была слабым звеном, это стало мне ясно в последующие секунды. В течение еще одного момента все было спокойно, и потом я услышала ее тихий голос: «Что это было?»
     Это звучало уже с налетом истерики. Она не сразу получила ответ, занервничала еще больше и громче сказала: «Проснись. Я думаю, что она у двери».
     Вначале от него послышалось только заспанное бормотание. Изабель зашептала. Во всяком случае, на этот раз она говорила так тихо, что я ничего не могла понять. Йонас отвечал так же тихо. Но ему не удалось ее успокоить. Еще раз я поняла ее отчетливо. «Я этого не выдержу. Я не могу больше. Я хочу отсюда уехать. Она всех нас убьет. Почему ты думаешь...»
     Ее голос внезапно оборвался, как будто он зажал ей рот рукой, чтобы она замолчала. Я подождала еще пару минут, но кроме рассерженного шипения, ничего больше не услышала. А войти к ним я не могла. Так что, я снова спустилась вниз и легла на софу.
     На следующее утро я встретила Изабель в кухне. В моей голове стучало, но это не было одним из тяжелых приступов. Возможно, это было только переутомление, потому что я только под утро заснула и в прошедшие ночи тоже не особенно много спала. Может быть, это был голод – со вторника я ни разу не поела нормально.
     Я была спокойна, абсолютно спокойна. Сейчас, когда я не должна была больше оглядываться на Роберта и его чувства, я была сильнейшая, что отчетливо показала эта ночь. Я могла дать им еще немножко подергаться прежде, чем мы закончим с этим. И я четко решила сделать это. Они должны были почувствовать на собственной шкуре, как это было – жить в страхе, точно знать, что произойдет что-то ужасное, но не знать, как это можно предотвратить.
     Я как раз хотела сварить себе кофе, когда вошла Изабель. Было еще очень рано и она, очевидно, на меня не рассчитывала. Она вздрогнула, когда увидела меня и хотела сразу же повернуть обратно.
     «Заходи же», сказала я. «Я сейчас не вооружена; и только с одной рукой я, пожалуй, не допущу, чтобы дело дошло до драки на кулачках».
     Не отвечая, она обошла меня от шкафа к шкафу, по широкой дуге.
     «Мы сейчас среди нас, девушек», сказала я. «Театр ты можешь перенести на попозже. Лучия, предположительно, приедет еще сегодня, тогда у тебя будет публика».
     Никакой реакции. Она как раз собирала на подносе завтрак для себя и для Йонаса. То и дело она бросала на меня короткие боязливые взгляды.
     Это было не легко, бороться с подступающей яростью. Ее шатание сдавливало тисками мою голову. Передо мной она воистину могла уж не вести себя так, будто я являюсь опасным зверем. Со мною наедине она могла бы смело выплеснуть свой триумф и со смаком выложить на стол полное признание. Мне, конечно, ни один человек бы не поверил, если бы я пошла с этим в полицию. Мне же никто не верил.
     Я не могла больше продохнуть. Она стояла у холодильника и наливала в стакан фруктовый сок.
     Когда она пошла обратно к столу, я спросила: «Маленький кольт ты положила обратно, на его место? Ты же его, надеюсь, не выбросила? Возможно, он мне понадобится в обозримом будущем».
     Она вытаращила глаза. Стакан упал на пол. Брызги фруктового сока еще летели через кухню, а она уже была в зале и неслась, яростно всхлипывая, вверх по лестнице.
     Я взяла кофе с собой в Ателье, проглотила два аспирина и снова легла на софу. Около полудня я услышала, что она пошла вниз, в подвал. Когда через десять минут, она еще не вернулась, я последовала за ней. И уже на лестнице услышала плескание. Скорбящая вдова хотела немного расслабиться, почему бы и нет!
     Она меня не заметила. Это было почти так же, как тем воскресным послеполуднем, в феврале, когда мне пришлось понять, насколько сильно Роберт подпал уже под ее чары. Это воспоминание меня настолько обессилило, что я с трудом снова поднялась по лестнице. Если бы только я могла нормально плавать, я бы ее утопила. Но я вообще ничего не могла, только снова лечь на софу и ломать себе голову, непрерывно ломать себе голову. Тысячу раз я видела себя, идущей с Робертом к заднему выходу в «Сезанне». Тысячу раз я чувствовала его руку на своем плече. Тысячу раз я слышала его голос: «Прекрати этот театр, Миа и послушай меня».
     Он все еще это говорил, когда, после полудня, позвонил Пиль, но он ничего не сказал больше. Пиль предложил мне встретиться в понедельник, в одиннадцать часов. Его голос звучал обеспокоено. «Могу я рассчитывать, что вы придете, Миа?»
     На это он мог не только рассчитывать. Он мог быть в этом совершенно уверен.
     Менее чем через час после этого, объявилась Лучия. Она не хотела лететь регулярным рейсом и зафрахтовала маленький самолет. Теперь она была в аэропорту и просила, чтобы ее забрали. Ее голос звучал приглушенным от слез, таким тоненьким и хрупким. От безысходного горя она то и дело переходила на свой родной язык. Я понимала только половину. «Я не могу в таком состоянии среди людей, Миа. Только не такси. Можешь ты, пожалуйста, приехать?»
     Мне было очень жаль отказать ей в этом. Я объяснила ей, что моя машина в ремонте. Лучия еще раз всхлипнула и спросила: «Не могла бы ты тогда Изу послать, или она больна?»
     «Нет», сказала я. «У нее все отлично. Она может за тобой приехать».
     Мне это не особенно нравилось, что я должна была идти наверх с просьбой. Естественно, Изабель сразу же согласилась забрать свою свекровь. Я могла себе живо представить, как ей хочется использовать эту возможность, чтобы настроить Лучию против меня. Только я не знала, как мне это предотвратить. И я доверяла также тому, что у Лучии есть здравый смысл и знание людей. Когда она будет здесь, то сама должна понять, что происходит.
    
    
     Потом мне пришлось наблюдать трогательнейшую сцену прощания между обеспокоенным старшим братом и беззащитной младшей сестрой. Монстр катился рядом с Изабель до конца галереи – еще два сантиметра дальше и он свернул бы себе шею на лестнице. Потом он взял ее руку и поднес к губам.
     «Поезжай и будь осторожна».
     «Ты тоже», прошептала она. Она была страшно бледна, наверное, наложила толстый слой пудры. Ее глаза покраснели – от хлорированной воды, от чего же еще. Она больше часа была в бассейне.
     «Обо мне не беспокойся», сказал Йонас, взглянув на меня – бесстрашный герой войны перед большим сражением.
     «Я о нем позабочусь», крикнула я, когда Изабель, наконец, спустилась по лестнице. «Я могу с ним немного поплавать, чтобы время быстрее прошло. Как-нибудь я уж спущу его вниз, в подвал».
     Она вздрогнула, будто от удара, но даже не обернулась ко мне. Йонас оставался у лестницы, пока за ней не закрылась дверь. А я думала о том, что действительно могла бы его только легонько подтолкнуть.
     После того, как я передала просьбу Лучии, я пошла к двери своей комнаты и теперь все еще там стояла. Йонас пытался развернуть свою коляску. Он маневрировал с усилием туда и сюда, вперед и назад, пока, наконец, не справился с этим. В первые дни он был искуснее. Не удивительно, что малый немного разучился, если он позволял себя даже до двери ванной толкать. Но возможно, что это его просто нервировало, находиться сейчас со мной наедине.
     Не доезжая метров трех до меня, он остановился. «Так», начал он неторопливо, «а сейчас, мы среди нас».
     Очевидно, Изабель сервировала ему, еще тепленьким, мой монолог в кухне. Ударение было сделано однозначно на «мы».
     Он скривил рот, будто хотел усмехнуться. В этом было что-то очень пренебрежительное. «Мне очень жаль Роберта», сказал он, «мне его действительно очень жаль. Притом, что я знал его не долго, но он был отличным парнем. Кому-нибудь другому было бы совершенно начихать, что бы со мной стало. Роберт принял меня ради Изы, я это знаю. То, что я сейчас скажу, я скажу тоже ради Изы. Я видел тебя той ночью. Я видел из окна, как ты вернулась. Это было почти ровно в половине четвертого. И ты вернулась на своей машине, Миа».
     «Видел из окна», повторила я. Я тоже усмехнулась, хотя мне было не до этого. «Что, с недавних пор цыпочки на заднице выросли?»
     Он скривил рот и ответил не сразу. Потом положил обе руки на подлокотники инвалидного кресла, оперся и поднял, таким образом, все тело вверх.
     «Мне не нужны цыпочки на заднице», сказал он, при этом. У него действительно была медвежья сила. Я считала секунды – пять, восемь, двадцать, а он не показывал еще и признака напряжения. Тридцать секунд, пятьдесят – он даже не задышал быстрее.
     И он остался в этой позиции, когда заговорил дальше. «Я проснулся от твоего неистовства и подумал, что лучше не оставаться в постели. Это звучало именно так, как будто ты собиралась прикончить Роберта уже прямо в зале. Но прежде, чем я пересел в кресло, он уже уехал. И от тебя больше ни звука не было слышно. Сейчас ты мне определенно расскажешь, что ты заснула от переутомления. Расскажи это лучше своему душевному сантехнику. Даже, если он и не поверит, все равно должен держать пасть на замке».
     Наконец он снова опустился и посмотрел на меня так, как будто я должна была ему аплодировать за его спортивные достижения.
     «До сих пор я молчал», продолжал он. «Даже Иза не услышала от меня ни звука. Она считает, что Роберт привел тебя в Ателье. То, что ты там не осталась – об этом ей не известно. А если полиция настолько глупа, то не моя обязанность тыкать их носами в некоторые вещи. Что до меня, то все может продолжаться, как и до сих пор при условии, что ты оставишь Изу в покое. С этого момента ты уйдешь с ее дороги. Это понятно? Ты остаешься внизу, а она здесь наверху, со мной. Когда она спускается за едой, то ты делаешься незаметной, и тогда у нас здесь не будет скандалов».
     «Нужно это, как шантаж понимать?», спросила я. «Ты забываешь, где ты находишься». Я была совершенно спокойна в этот момент, меня саму это удивляло. Он бы не молчал, если бы он действительно видел то, в чем хотел меня убедить. Он бы рассказал это Волберту, только не так, как мне сейчас рассказывал. Он бы утверждал в присутствии полиции, что видел, как я выходила из своей машины с револьвером в руке.
     «Это мой дом», сказала я. «Сейчас это единственно мой, собственный дом. И никто не сможет меня принудить такой сброд, как вы, терпеть здесь. Я могла бы уже в пятницу вас выставить на улицу. На то, что вы еще здесь, имеется только одна причина. Подумай об этом, может быть, ты сам сообразишь, какая».
     Он уставился на меня, будто мой ответ лишил его речи. А я развернулась и пошла в свою комнату.
     Я разделась, пошла в ванную и включила воду. Лежание в теплой воде, меня расслабило. Давление в голове немного отпустило. Когда через полчаса, я надела свежее белье, то чувствовала себя снова, как человеческое существо. И я осознала, что мне нужно срочно позаботиться о маленьком кольте.
     Роберт спрятал его в подвале, когда забрал у меня. Рядом с сауной, там было маленькое помещение, которое использовалось, как кладовка для инструментов. Раз в неделю приходил садовник, ухаживал за газоном, деревьями, кустами и живыми изгородями. Его рабочие инструменты хранились в этом помещении.
     Машина для стрижки травы, ножницы для стрижки кустов, лопаты и грабли, стопки брезента, который использовался зимой для защиты кустов от мороза и маленький, запирающийся шкаф, где раньше были сложены средства против сорняка и насекомых.
     Мы уже годами не употребляли таких средств. С тех пор шкаф был пуст. У садовника больше не было надобности его открывать. И там, в последний раз, лежал револьвер.
     Там он все еще и лежал. Или снова! Может быть, Изабель положила его обратно только в полдень, перед тем, как пойти в воду. То, что она делала в первые десять минут, знала только она одна.
     Моей первой реакцией было взять оружие, но потом я опомнилась. На одной полке на стене, лежали рабочие перчатки. Они были мне слишком большими и очень грубыми. У меня уже не было чувствительности в пальцах, но это было лучше, чем ничего. В этой перчатке «кольт» действительно казался игрушечным. Барабан можно было провернуть, все зарядные каморы, кроме одной, были заполнены. Пуля, которой не хватало, находилась в голове Роберта. Нет, сейчас, наверное, уже нет. В институте судебной медицины ее, видимо, уже вытащили.
     Когда я зашла в своих мыслях так далеко, когда я начала представлять, как его голое тело лежало на стальном столе – они же используют стальные столы в патологии, которые легко можно отмыть – тогда развязался, наконец, узел. Я почувствовала только, как что-то очень горячее поднималось в носу и тогда, наконец, пришли слезы.
     Я хотела подняться наверх, я хотела сделать Изабель то, что она мне сделала – пристрелить на месте ее брата. Но я не могла, я просто не могла. Это ведь было бы слишком дешевой расплатой. Я села только, почти не видя, на чехлы для покрытия наших роз. Я действительно хотела их убить – сначала его, потом ее. Но я не знала как, и я не знала буду ли я потом лучше себя чувствовать.
     Как долго я сидела в подвале, я тоже потом не знала. Этому просто не было конца. Я никогда не плакала, даже в детстве. А сейчас это лилось наружу, как будто открыли водопроводный кран.
     В какой-то момент мне показалось, что я слышу шаги на лестнице. Медленные, неуверенно-осторожные, сдержанные шаги. Я не очень хорошо слышала, мой нос распух и вместе с тем, перекрыл уши. Я думала, что это Роберт. Я действительно так думала, хотела уже подпрыгнуть, побежать ему навстречу и кинуться в его объятия. Потом до меня дошло, что он уже никогда не спустится по лестнице, чтобы посмотреть, все ли со мной в порядке. И тогда я не могла больше пошевелиться.
     Я не могла, также, хорошо видеть. Своим платьем я несколько раз протерла насухо глаза, но я не переставала плакать. Как бы я могла, ведь Роберт был мертв. И он умер со всеми теми тревогами, которые я доставляла ему в последние недели. Помощи от меня, ему определенно уже не было. Что мог он думать, когда глядел на меня?
     Все время в последние две недели, этот растерянный взгляд. Это обдумывание в глазах. Все ли еще это моя Миа? Все ли еще, это та женщина, которая научила меня водить машину, которая объясняла мне, сколько нежности и терпения нужно девушке в первый раз. Которой так нравилась Марлиз, и которая была так шокирована от Изы. Что я еще могу от нее потребовать? Сколько еще я могу ей доверить?
     Все время эта нерешительность, бесконечные минуты молчания. Как будто ему было страшно признаться мне: «Ты была права, Миа. Ты с первой минуты была права. Но теперь я сделаю, наконец, выводы. Я расстанусь с Изой, обещаю тебе это. Сейчас мы с тобой должны быть только немного осторожными. Если Иза слишком рано поймет, что я задумал, может произойти, что она меня опередит. Она ведь беременна, и ты знаешь, что это означает. Если она родит ребенка, то моя жизнь не стоит больше ни гроша. Миа, могу я положиться на твое молчание?»
     Естественно, я бы молчала. Да, конечно. Я бы молчала, как могила. Самое большее, я бы поговорила об этом с Пилем. Этого я не хочу исключить. С Пилем у меня всегда была потребность, выставить напоказ его заблуждения.
     И Роберт знал об этом. Он знал также, что Пиль снова объяснит мне обратное и этим только напрасно меня разозлит. Возможно, Роберт знал, также, что Пилю нельзя было больше доверять. Он должен был знать об этом, поэтому он хотел с ним поговорить.
     Наконец, мне удалось спрятать кольт в другом тайнике и снова подняться наверх. Я была уверена, что Изабель уже вернулась вместе с Лучией, что это были ее шаги, которые я слышала на лестнице.
     Я не хотела думать, что мне это только показалось, что кто-то идет ко мне в подвал. Они же всегда мне рассказывали, что я все только воображаю и теряю рассудок. И иногда я сама в это верила.
     В доме было тихо, так ужасно тихо. Здесь никого не было. И бутылка водки была пуста. Я искала в кладовке другую, когда услышала, наконец, подъезжающий «рено». И тогда я подумала, что, наверное, это только кровь пульсировала в моих ушах. Эти непривычные рыдания, я все еще от них вздрагивала.
     Чуть позже я услышала голос Лучии. «Нет, нет, детка, свой чемодан я понесу сама». Бедная Лучия, хорошая Лучия, слепая Лучия. Но, по крайней мере, я больше не была одна.
    
    
    
    
    
     Лучия стояла посреди зала, маленькая и круглая; когда-то черные волосы были пересечены множеством седых прядей, а еще полгода назад, упругая кожа лица – множеством глубоких морщин. Но все равно, ее прибытие производило впечатление. Свой чемодан она поставила рядом, на полу. Она раскрыла мне объятия.
     Как часто она делала это раньше для меня! И у меня никогда не получалось – укрыться в ее объятиях. Сейчас я могла это сделать. От этого было так хорошо, почти, как если бы это Роберт меня держал. Я была намного выше ее, но в тот момент она надо мной возвышалась. Так мы стояли несколько секунд. Лучия гладила меня рукой по спине, пробормотала пару, утешительно звучащих, слов на своем родном языке. Потом она отпустила меня и сказала:
     «Ты запачкала свое платье, Миа».
     «Я знаю», сказала я. «Я быстро переоденусь. Потом мы можем поесть. Ты наверняка голодна».
     Мы поднялись вместе наверх, на второй этаж. Изабель уже ушла вперед, чтобы походя проинформировать Йонаса, что она, во время поездки, великолепно пообщалась со своей свекровью. Я прошла в свою комнату, а Лучия – в бывшую, с незапамятных времен неиспользуемую, родительскую спальню.
     Переодевшись, я пошла к ней. Она широко раскрыла окна и сейчас занималась тем, что застилала чистым бельем одну из кроватей. Мне хотелось перед ней извиниться за то, что я не приготовила комнату и за то, что я не присмотрела за Робертом.
     Я ведь ей тогда пообещала беречь его, как зеницу ока. А после того, как я потеряла правый глаз, левый стал мне вдвойне дорог. Тогда только я поняла, что это означает, беречь человека, как зеницу ока. Но со своими объяснениями я не зашла дальше комнаты.
     Лучия отмахнулась. «Это не важно, Миа. Расскажи мне лучше, что здесь произошло. Роберто позвонил мне, сегодня ровно неделю назад. Он попросил меня вас навестить. Он сказал, мама, что-то происходит в доме, я уже не знаю, что мне и думать. Мне нужен здесь человек, который способен трезво мыслить. А я сказала ему, что не могу это устроить. Что его бабушка больна, знаешь, и что это идет с ней к концу. Я не хотела ее одну оставлять. Он это понял. Я сказала, у тебя же есть Миа рядом с тобой. Тогда он засмеялся. Он только засмеялся. Что же здесь произошло?»
     Я не могла ей на это ответить. Человека, который способен трезво мыслить. Я на это была неспособна. Я свою способность трезво мыслить утопила в водке и «специальных» напитках. Но это Роберт от своей матери скрыл. А от меня он скрыл, что просил ее приехать. Неделю назад! Что же было такое, неделю назад?
     Воскресенье, большего я не вспомнила. Чего-то особенного не происходило. Я все выходные просидела дома и ждала, час за часом ждала, что Роберт найдет пару минут времени и пару ласковых слов для меня.
     За всю субботу я видела его только дважды. Завтракал он не со мной. Я думаю, он вообще не завтракал. В полдень он был у Йонаса. Они ели втроем в его комнате. После полудня пришел Олаф. Он поприветствовал меня только мимолетно и тоже сразу поднялся наверх. Долго еще заполночь сидели они вчетвером здесь, наверху - беседовали за бутылкой вина. Час за часом я слышала их смех.
     Я тоже не завтракала. Я не хотела сидеть одна за столом. Выпила я до полудня немногим больше одного или двух стаканов. В крайнем случае, три. После полудня – немного больше. А вечером, когда они развлекались в комнате Йонаса, я сидела в зимнем саду, рассматривала растения и вспоминала Марлиз. И блаженно-спокойную жизнь с ней. Часто она была даже радостной.
     Мы много смеялись вместе, особенно в последнюю ночь. Почему я не дала ей сесть на запасное сиденье? Дети Роберта могли бы уже ходить в школу. И каждое воскресенье Роберт приходил бы с ними на кладбище, он клал бы цветы на мою могилу и рассказывал им, что я бы стала очень знаменитой со своей последней работой, со своей лучшей, которая, к сожалению, не была закончена. Но каменная колода могла бы стать моим надгробием.
     Между двумя и тремя ночи, Роберт составил мне, тогда, компанию. Он проснулся, потому что ему показалось, что я снова беспокойно блуждаю по дому. У него была совесть нечиста, потому что он относился ко мне недостаточно внимательно. Он вздохнул с облегчением, найдя меня в зимнем саду и без водки. «Можем ли мы поговорить?», спросил он.
     Но я не знала, о чем еще мы можем говорить. Об Олафе который исчез сразу после полуночи, не попрощавшись со мной, не стоило и слова проронить. О Йонасе я не хотела высказывать свое мнение, его героические поступки в пустыне интересовали меня не больше грязи. А Изабель... тут уж с моей стороны все было давно сказано.
     «Я уже думал, что снова выгнал тебя из твоей постели», сказал Роберт.
     «Ты еще никогда этого не делал», ответила я.
     Он улыбнулся этой своей измученной улыбкой, от которой у меня болел каждый нерв. «Тут у меня другое впечатление. Думаешь, я никогда не замечал, что ты регулярно ночуешь в Ателье, когда я с Изой еще беседую?»
     «Ты же не беседуешь с ней», сказала я. «Ты ее умоляешь, а этого я не хочу слышать».
     На это он кивнул и констатировал: «Значит так, все же»,
     После того, как я его заверила, что весь вечер не была ни в своей комнате, ни в Ателье или на галерее, он снова ушел наверх. Это было что-то особенное тогда, последний мирный момент с ним, последние пол часа, когда он дал мне почувствовать, что я ему еще не стала совсем безразлична. Но об этом он своей матери ничего не рассказывал.
    
    
    
    
    
     После того, как она приготовила постель и привела себя в порядок, Лучия настояла на том, чтобы поприветствовать Йонаса. Так как на свадьбу своей сестры он не приехал, она видела его в первый раз.
     Она была дружелюбна, очень дружелюбна. А он представился простодушным, устроил отвратительное кривляние на тему, как много хорошего Роберт ему о ней рассказывал. Как он сожалеет о том, что познакомился с ней при таких печальных обстоятельствах. Изабель при этом дважды всхлипнула.
     «Бедное дитя», сказала Лучия и заключила ее в объятия.
     Я не могла этого дольше выдерживать и спустилась на кухню, собрала ужин для себя и Лучии и отнесла все это в столовую. Когда немного позже Лучия спустилась вниз, она была возмущена. «Возьми еще два прибора из шкафа и отнеси все наверх, Миа. Мы все будем есть в моей комнате».
     Я бы сделала ей любое одолжение, только не это. Когда я покачала головой, она смотрела на меня, в течение двух минут, молча и потом спросила: «Было это то, что Роберт имел в виду? Ты ведешь себя невозможно, Миа. Что тебе сделал брат Изы?»
     И снова я не могла ей ответить. Она бы этого не поняла. Она была не тем человеком, которому можно было это объяснить.
     Йонас был еще меньше недели в нашем доме, когда я не могла ночью уснуть. По соседству клянчил Роберт и получил только наглый ответ: «Ты что, не можешь со мной немножко посчитаться? Меня целый день тошнило. Я устала и у меня болит спина. Я не знаю, что со мной случилось».
     «Мы должны все-таки нанять санитара», сказал Роберт. «Я сразу подумал, что это будет для тебя слишком много».
     «Нет, работы не так уж много», сказала она. «Это и не тяжело. Меня только мучает тошнота. Наверное, я просто испортила желудок».
     Я хотела пойти вниз, за бутылкой водки. На галерее я заметила свет, идущий из комнаты Йонаса, только одну маленькую полоску. Дверь была не совсем закрыта. И я отчетливо слышала стоны, это звучало почти как рыдание.
     Мне было его так жалко в этот момент. Я слишком хорошо знала, как себя чувствуешь, когда ночью понимание вырастает в целую гору, которую нельзя преодолеть. Ночи были непереносимыми тогда, в первые недели.
     В течение дня распорядок в клинике немного отвлекал. Но ночью я была одна со всем тем, что было безвозвратно потеряно. Моя рука, мой глаз, мое лицо, Олаф, Марлиз и неотягощенная любовь к Роберту. Только я никогда не могла об этом плакать. Я именно не могла. Я никогда этого не могла и почти завидовала Йонасу, что у него была такая способность.
     Конечно, это было ошибкой, не постучать. Но я еще очень хорошо помнила ночи, когда я снова вернулась из клиники домой и лежала в своей комнате, с этой пустотой внутри, которую ничем нельзя было больше заполнить.
     Отчаяние, это жадное, прожорливое дикое животное, которому я не могла позволить наброситься на себя саму или, тем более, на Роберта, потому что оно бы проглотило нас обоих. Иногда мне так хотелось поговорить. А никого не было рядом. Снова к Пилю я еще не ходила - это пришло только позже. Роберт и без того страдал от чувства вины, и я не хотела добавочно обременять его со своей пустотой. С этой бессмысленностью, спрашивавшей по сто раз на дню, почему я выжила. Не дающей покоя по ночам. И я не могла оставить открытой свою дверь. Наоборот, я вынуждена была ее запирать, чтобы Роберт не столкнулся, внезапно, с этим зверем.
     Я знала только немногое о несчастном случае Йонаса, но я думала, что я точно представляю, что он чувствовал и чего ему не хватало. И я думала, что это было бы для него хорошо, если он сможет об этом поговорить. Я думала также, что я подходила для этого лучше, чем Изабель или еще кто-нибудь. Трагическое заблуждение по всей линии.
     Йонас лежал на кровати с телом, ничем не прикрытым, кроме уймы курчавых волосков. В одной руке он держал пульт дистанционного управления. Когда я вошла, экран мгновенно погас. Действительно быстрая реакция. Вторая рука среагировала не так проворно. Йонас все равно оставил ее там, где она была, и усмехнулся мне. «Ты не могла постучать?»
     Это была для меня странная ситуация, смесь сочувствия и возбуждения. В одном телефонном разговоре, я услышала от Лучии, что нечувствительность в нижней части тела не обязательно исключает любую реакцию. И то, что Йонас держал сейчас в руке, было очень интенсивной реакцией.
     «Тебе помочь?», спросила я и почти не узнала собственный голос. Он звучал совсем глухо.
     Он все еще усмехался. «Думаешь, ты можешь мне помочь? Как же это ты себе представляла? Твой брат и моя сестра, и мы двое – два инвалида, и все живем счастливые и довольные под одной крышей? Благодарю тебя, Миа, если это когда-нибудь будет так необходимо, я тебе сообщу. В данный момент это не особенно актуально. Я только отдаюсь воспоминаниям. Будь любезна и закрой за собой дверь с той стороны».
     Я буквально скатилась вниз по лестнице, взяла водку из холодильника и укрылась в своем Ателье.
     На следующее утро ко мне пришла Изабель. Была она рассерженной или смущенной, сразу нельзя было определить.
     «Йонас послал меня», начала она.
     Йонас, между тем, пришел к выводу, что он неправильно держал себя ночью. Он непременно хотел извиниться передо мной. Изабель объяснила это многословно и прежде, чем продолжать, невинно распахнула глаза.
     «Ты была сегодня ночью в его комнате, Миа? Что же ты от него хотела? Почему он должен перед тобой извиняться?»
     И поскольку я не отвечала, она топнула ногой. «Скажи же что-нибудь, Миа! Что еще здесь произошло? Вы же до сих пор так хорошо понимали друг друга. Йонас сидит там наверху и упрекает себя. Он считает, что обидел тебя. Я должна тебе передать, что если ты снова вынуждена будешь бороться с такой проблемой, то он был бы готов, с удовольствием, тебе помочь. Он не хочет еще раз забыть о том, чем он вам обязан».
     Как она стояла там у двери – олицетворенная невинность, и неведение, как вопросительный знак через все лицо – так мне хотелось ее просто придушить. Она знала совершенно точно, о чем шла речь.
     «Йонас не должен передо мной извиняться», сказала я, наконец. «Ты можешь передать ему от меня, что у меня нет проблем, с которыми я должна бороться. У меня есть возможности удовлетворять свои потребности. И я не должна при этом, довольствоваться только наполовину-мужчиной».
     Она судорожно сглотнула. «Миа, ради Бога. Я ведь не знаю, что между вами произошло. Но Йонас определенно не то имел ввиду. Он же только...»
     Она начала лепетать и была действительно хороша в своей роли. «Он не очень хорошо себя чувствует. Не то, чтобы у него были боли, я не это имею в виду, но душевно, понимаешь? Это очень тяжело для него. А ты, я думаю, ты ведь настолько старше его и ты же тоже не совсем в порядке. Ты ему очень нравишься. Но иногда ты слишком отчетливо напоминаешь ему о его собственном положении. Ты не хочешь пойти наверх и сама с ним поговорить?»
     «Нет», сказала я, «не хочу. А теперь убирайся. Ты наверняка должна его еще помыть».
     Она не двинулась от двери, уставилась на меня с чем-то, вроде нерешительности во взгляде. «Ты не хочешь сказать мне, что он тебе сделал?»
     «Он ничего мне не сделал», сказала я. «А теперь, вон отсюда».
     Это было так унизительно понимать, что он проделал со мной в первые дни. Раздразнил меня, как собаку, которой ничего не было нужно, только спокойно продолжать лежать у камина.
     Но я не была зависима от этого калеки, который должен был сначала привести себя в нужное состояние, при помощи порнофильмов. У меня был Серж. Я могла его иметь, когда только мне было нужно. В случае нужды я могла также вернуться к Олафу, в этом я была уверена. Я могла бы заказать себе домой полдюжины мальчиков по-вызову, за один раз. Если бы у меня было настроение на полдюжины мальчиков по-вызову. Я всегда получала мужчин, которых хотела. Мне никогда не нужно было клянчить. А эта обезьяна наверху - я же не хотела его, действительно, нет. Это было только сочувствие.
     Но как бы я все это объяснила Лучии? Когда я не ответила на ее вопрос, она достала недостающие приборы из шкафа и отнесла все на подносе наверх. И я осталась одна...
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 5      Средняя оценка: 10