Что там – за дымкой горизонта? – Умер ли великий Пан? – Так говорили Пифагор и Зороастр. – «Песнь козлов» и «шествие бражников». – Две «Антигоны». – «Философ на сцене». – Шарлатанство как явление сознания. – Аристофан против Сократа. – Казнь за инакомыслие. – Раба звали Платоном. – Ученик Платона и учитель Александра Македонского. – А судьи кто?
    
    
     Что там – за дымкой горизонта? Грек – колонист по натуре. В его беспокойной душе горит огонек непоседливости. Иногда этот огонек вспыхивает, и тогда человек начинает жадно всматриваться в морскую даль: что там – за дымкой горизонта?
     Великая колонизация открыла греческому миру финикийское алфавитное письмо, астрономию и геометрию вавилонян и египтян, денежную чеканку лидийцев. Греческие колонии были центрами общения разных народов. Здесь зародилась философия и наука античности.
     Шумит морская волна, плещет в амфорах терпкое вино и оливковое масло, звенят драхмы и оболы. На пользу торговле идет опыт восточных геометров, ибо деньги любят счет. Шесть тысяч серебряных драхм – это один талант весом немногим более двадцати шести килограмм. Богатому тяжело таскать свои деньги. Пусть за него это делают те, кто их не имеет.
     Грек-ростовщик хочет иметь надежные гарантии для выкачивания звонкой монеты. Он с пеной у рта отстаивает идею долгового рабства. Долговое рабство – вот желанная правовая гарантия его душевного спокойствия, но не гарантия нравственного здоровья полиса. Большой бедой оборачиваются нравственные болезни.
     «Закон – царь», – сказал поэт Пиндар, вслушиваясь в спор сограждан. Чтобы не допустить большой беды, они принимают очередной закон, регулирующий жизнь полиса. Так в свое время был принят специальный закон, запрещающий закабаление свободных граждан.
     Ущемление денежных интересов компенсируется поощрением политики колонизации. Из заморских колоний плывут суда не только с металлом и зерном, но и с рабами-чужеземцами. Рабский труд начинает использоваться в хозяйствах зажиточных крестьян, в ремесленных мастерских, на строительных работах.
     Чужеземные рабы своим трудом создают резерв свободного времени для граждан полиса. Свободное время – это гимнастические занятия, занятия мусическими искусствами, философией, политикой. Все чаще грек проводит свободное время на агоре, месте народных собраний и рыночной площади. В тени портиков он спорит на политические темы, ведет философские беседы. Здесь же спасаются от жарких солнечных лучей мелочные торговцы. По соседству с агорой в дикастерии, здании суда, оживленно обсуждается новый закон. Обычная жизнь полиса.
     Афины – один из старейших и красивейших городов Эллады. Его покровительница – богиня Афина-Паллада. Ей посвящен храм, расположенный в верхнем городе – акрополе. В храме богини хранится государственная казна полиса. В праздничные дни жрецы облачают богиню в лучшие одежды. В этих одеждах, увенчанная золотым венком, Афина-Паллада ожидает торжественную процессию, которая, пройдя через весь город под звуки флейт и в сопровождении вооруженного эскорта, приносит в храм дары и жертвоприношения от граждан полиса.
     Странным было рождение Афины-Паллады, дочери Зевса-Громовержца и богини разума Метис.
     Однажды Зевс узнал от богини судьбы, что сын Метис свергнет его с престола. Напуганный этим известием, Громовержец усыпил и проглотил Метис, даже не поперхнувшись. Вскоре он почувствовал не угрызения совести, а просто страшную головную боль. Судя по всему, бедолага переутомился на божественной работе.
     В те туманные времена боги лечились весьма своеобразно. Своеобразным было и лечение головной боли. Чтобы избавиться от нее, Зевс не нашел ничего лучшего, как обратиться к сыну Гефесту с вежливой просьбой разрубить отцовскую голову и вытряхнуть из нее болезнетворный мусор. Послушный сын с пониманием отнесся к страданиям папаши и мощным ударом топора расколол батянькин череп. Каково же было его изумление, когда вместо мусора пред ним предстала симпатичная особа женского пола. Это была Афина-Паллада.
     На свет богиня появилась, как и подобает будущей непобедимой воительнице, в блестящем боевом шлеме, с копьем и щитом в руках. Буркнув что-то неразборчивое в адрес огорошенных мужчин, она издала воинственный клич, оповещающий о ее прибытии в качестве защитницы городов, богини мудрости и всяческих научных знаний.
     С неприступных скал афинского акрополя взирает Афина-Палада на свой город – город свободных и рабов, политиков и воинов, философов и художников, торговцев и ремесленников.
     Афинянами накоплен большой житейский опыт. Этот опыт – основа мудрости и гражданской доблести. В гражданской доблести сыны Эллады усматривают софийность, то есть мудрость деяний и соразмерность поступков.
     Мерой отмечен лик Истины. Истина прекрасна, но путь к ней тернист. Ищущий Истину должен умереть и возродиться в новом просветленном качестве, подобно Дионису, умирающему и воскрешающемуся богу.
     Кто он, этот жизнеутверждающий бог? Откуда он пришел и куда идет?
     Давно это было. Жил когда-то на острове Крит Великий Охотник Загрей. Ходили слухи, что Загрей был незаконным сыном Зевса. Титаны завидовали царскому сыну и хотели его погубить. Как-то раз завлекли они Великого Охотника в ловушку, убили и сожрали растерзанное тело. Сохранилось лишь сердце юноши, которое опечаленный Зевс зашил в собственное бедро.
     Так ли это было или иначе, но будущего бога Диониса отчасти выносил сам Зевс, а в груди Диониса билось смелое сердце Загрея, Великого Охотника.
     Появлению Диониса на свет предшествовали события, связанные с жизнью богини Деметры.
     Деметра – богиня плодородия и земледелия. Благодаря ей каждый год возрождается природа, одаривая человека теплом летних дней и силой свежеиспеченного хлеба.
     И надо же случиться скандалу в благородном семействе олимпийских богов. А дело было вот как.
     Своевольный Зевс без согласия с Деметрой отдал ее дочь в жены мрачному Аиду, властителю царства теней умерших. Глубоко опечаленная Деметра покинула богов, рассерженная на Зевса. Блуждая между смертными, она проливала горькие слезы. Природа ей сочувствовала: вяли листья на деревьях, засыхали цветы, блекла трава. Жизнь на земле угасала. Голод и гибель грозили людям.
     Погруженная в печальные думы, брела Деметра, пока не пришла к городу Элевсину. Устало села она на камень в тени оливы. Там и увидели ее дочери царя Элевсины. Не ведая, с кем имеют дело, они ввели в дом своего отца богиню. И стала Деметра простой служанкой, воспитательницей царского сына.
     Мальчишка пришелся богине по нраву, и решила она сделать его бессмертным. Но этому намерению невольно помешала мать мальчика, испуганная поведением служанки, которая возжелала бросить ребенка в пламя печи.
     Разгневанная материнскими криками, Деметра открылась, кто она есть на самом деле. После этого повелела богиня выстроить храм в Элевсине, где и стала жить, учредив храмовые праздники, получившие название элевсинских мистерий.
     И все же печаль по любимой дочери не отпускала Деметру, а вместе с ней печалилась и природа, голодали и умирали люди. Дрогнуло сердце Громовержца. Вынужден был Зевс воззвать к Аиду, и тот отпустил Персефону к матери.
     Возрадовалась Деметра, заключая дочь в свои объятия. Возрадовалась и ожила земля, заколосились хлебородные нивы, потекли живительные соки по виноградной лозе.
     Видя такое, Зевс почесал затылок, пораскинул мозгами и принял божественно важное решение: отныне дочь Деметры должна жить две трети года с матерью, а одну треть – с мужем. С тех пор регулярно покидает Персефона землю и спускается в темноту царства Аида. После ухода дочери горюет Деметра, а вместе с ней горюет и природа, плача осенней листвой и зимними снегопадами. Длится это до тех пор, пока вновь не возвратится к матери Персефона. И только тогда великая богиня благословляет земледельца на труд, приветствуя его яркими красками и веселыми звуками весны.
     Элевсинские мистерии – это праздник возрождения, праздник жизни. Они послужили основой для развития античного искусства.
     Традиции культа Деметры продолжил культ бога Диониса, сына Зевса и прекрасной Семелы, дочери фиванского царя Кадма.
     Дионис – могучий бог, дающий людям силы, радость, а женщинам и земле – плодородие. С жизнерадостной толпой друзей ходит Дионис по свету. Вокруг него пляшут и поют молодые менады, скачут козлоногие сатиры. За этим шествием везут изрядно охмелевшего старика Силена, мудрого учителя Диониса.
     Умер ли Великий Пан? Среди свиты Диониса находится бог Пан с козлиными ногами, рогатый и длиннобородый. Если не гневить его, а в гневе он ужасен, то милостив и добродушен этот бог, покровитель природы.
     Не верьте словам древнегреческого историка Плутарха о смерти Пана. Писатель был введен в заблуждение, доверившись рассказу о том, как в царствование римского императора Тиберия нашлись свидетели этого события, которыми были пассажиры судна, направлявшегося из Пелопоннеса в Италию. Когда они проплывали мимо острова Паксоса, оттуда раздался голос, призывавший кормчего по имени Фамуз. Кормчий откликнулся, и тогда голос сказал ему, чтобы он, поравнявшись с Пелодосом, возвестил там, что умер великий Пан. Повеление было выполнено. Ответом послужили скорбные возгласы удивления и жалобные стенания. Император Тиберий, прослышав о случившемся, собрал совет ученых мужей, которые разъяснили ему, что Пан, сын Гермеса и Пенелопы, рожденный от смертной женщины, не обладает бессмертием богов.
     Раннехристианские писатели считали, что смерть Пана ознаменовала конец язычества. Эти писатели явно поспешили с выводами. Дело в том, что Фамуз – сирийское наименование бога Адониса, а Панмегас – его эпитет, означающий – величайший. Возглас, услышанный на корабле: «Фамуз хо панмегас тефнеке!», то есть «Фамуз всевеликий умер!», был понят как обращение к кормчему по имени Фамуз: «Фамуз! Пан Великий умер!». Таким образом случайное совпадение имени кормчего с именем бога и недоразумение, вызванное расчленением слова «панмегас» на два, породило миф о смерти великого Пана. Стенания же, услышанные пассажирами корабля, были не чем иным, как ритуальным плачем при погребении Адониса-Фамуза, входившим в культ этого бога.
     Если кто-то усомнится в сказанном, то не поленюсь сослаться на свидетельства весьма уважаемого мною французского поэта и прозаика из Прованса Жозефа д’Арбо (1874–1950), приведенные им в повести «Чудовище из Ваккареса».
     Значит, так. Дело было это, если мне не изменяет память, во Франции, в те давние-предавние времена, когда пошаливали, то есть пошабашивали, ведьмы, а чертями и отшельниками можно было пруд прудить, да не один. Сейчас уже точно не припомню, но кажется, в этой истории был замешан дальний родственник Тартарена из Тараскона, командовавший тогда отрядом наемников. Некоторое время квартировали они в Арле, главном городе Прованса. Однажды зимним вечером, когда, вернувшись с охоты, тартареновский родственник сидел перед пылающими в камине ветками тамариска, отхлебывая полегоньку можжевеловку в ожидании супца из угрей, который вкусно булькал в котелке над огнем, его оруженосец из бывших пастухов, пасущих в Провансе манады, то есть бычьи стада, рассказал прелюбопытную и весьма правдоподобную историю.
     Все началось в понедельник, а может быть, и во вторник, но – вот вам крест! – точно не в среду и не в четверг. Пастух, страстный поклонник провансальской поэзии, пас манады быков в глухих местах Прованса, где-то между озером Ваккарес и морским побережьем.
     Местность эта болотистая, покрытая кустами лентиска, оливастры и деревцами можжевела. Леса здесь кишат зайцами и лисами, нередки бывают дикие кошки, рыси и волки. Много имеется и водоплавающей птицы. Зима сгоняет сюда несметное количество гусей, уток, нырков и прочей вкусной и питательной птицы.
     В тот зимний вечер Пастух возвращался на своей смирной лошадке с охоты на уток. Было не больше шести часов вечера, но стояли самые короткие дни декабря перед новолунием, и наступившая ночь была черна, как рожа дьявола.
     Вдруг лошадь отскочила в сторону, резко подкинув всадника. Пастух успел заметить скрывшееся в кустах существо.
     «Может, это был браконьер?» – подумал с сомнением он, хорошо зная, что кое-кто из них иногда охотится в здешних болотах. Но Пастух почти со всеми этими прохвостами был знаком, и встреча с ним не должна была их так напугать. Тогда он решил, что скорее всего спугнул какого-нибудь бродягу или заключенного, бежавшего с каторги из Арля или из Тарасконской тюрьмы. Короче, тогда он не придал особого значения этому происшествию, хотя его лошадь чуть ли не на каждом шагу становилась на дыбы от возмущения и всё фыркала до самого порога хижины, тем самым намекая на то, что здесь дело нечисто.
     Через несколько дней на одном из островков в северной части болота Пастух заметил странные следы, изучение которых повергло его в недоумение. Вполне вероятно, что неопытный глаз мог спутать их со следами быков, но для Пастуха подобная ошибка полностью исключалась. Раздвоенный след не был оставлен копытом быка, в чем нельзя было усомниться. Отпечаток выглядел длиннее и уже бычьего, к тому же он был меньше вдавлен в землю.
     Любопытство заставило Пастуха проехать по этим следам еще несколько лье к востоку, но, переправляясь через озеро, он потерял их и уже не нашел на сухом берегу.
     На другой день наш Пастух обнаружил такие же следы на берегу одного из дальних озерц. Они тянулись по болоту, неровные, но очень отчетливые. Пастух предположил, что это был один из тех вепрей, кои водятся на западе Франции, но редко встречаются в здешних низинах, поскольку не любят открытых пространств. Судя по длине его шагов, вепрь был чудовищно большим.
     Прошло еще несколько дней. Пастуха начал охватывать азарт охотника.
     И вот наступил тот долгожданный туманный день, когда Пастух, принюхавшись и присмотревшись ко всему подозрительному, обнаружил по-настоящему свежую цепочку загадочных следов, которые тянулись в сторону озерца Редон. С легким радостным сердцебиением он пришпорил свою клячу и начал преследование по всем правилам охотничьего искусства.
     К ночи посвежело и стало быстро подмерзать.
     Вдруг кляча захрапела и застыла как вкопанная. В ту же минуту сквозь камыши Пастух заметил что-то плохо различимое и темное. Он попытался принудить свое транспортное средство к движению, но оное не пожелало двигаться, испуганно фыркая и дергая крупом. Тогда рассвирепевший всадник вонзил шпоры в бока строптивой коняки с такой провансальской яростью, что лошадь рванулась вперед, едва не сбросив седока в бездонную лужу. С большим трудом Пастух заставил себя и лошадку двигаться вперед по направлению к темному силуэту странного существа, прятавшегося в самой гуще зарослей.
     Крепко сжимая древко трезубца, которым провансальские пастухи погоняют быков, Пастух позволил дрожащей от ужаса кляче остановиться и принялся всматриваться в камыши, деликатно покашливая. Ему удалось разглядеть задние ноги, покрытые серовато-рыжей шерстью, и пару раздвоенных копыт. Но вот что поразило охотника: он заметил нечто вроде плаща из грубой ткани, наброшенного на хребет загадочного существа. Присев на корточки, это существо прятало под плащом передние ноги и голову.
     Охотник набрал побольше воздуха в легкие и испустил тот гортанный крик, которым пользуются пастухи, управляя стадом.
     Но едва он крикнул второй раз, как почувствовал, что его волосы под шапкой и даже под мышками встали дыбом, а по спине заструился холодный пот. Пастух вынужден был схватиться за гриву лошади, чтобы не упасть: у повернувшегося к нему субъекта была вполне человеческая рожа!
     Несмотря на нервное потрясение всех основ своего естества, а также менталитета, Пастух отлично разглядел это диковинную и смелую харю. Хотя невзгоды и старость избороздили ее паутиной морщин, но большие глаза горели таким скорбным пламенем, что хотелось выть, плакать и жаловаться начальству на произвол феодальных баронов. Но мало того, Пастух, трепеща всеми фибрами своей души, узрел растущие по обеим сторонам широкого лба… рога.
     Да! Два рога!
     Один жалкий, сломанный посредине, а второй наполовину закрученный в завиток, и оба испачканные в болотной тине. Такие, без сомнения, бывают у чертовых козлов, в честь которых совершаются нечестивые мессы во время шабаша.
     Ошалев, Пастух поспешил выпалить набор всяких словесных рецептов от дьявольщины. В ответ на это Чудище с трудом поднялось на свои усталые ноги, и на его роже охотник увидел кроткую улыбку.
     – Человек, не тревожься, – прошамкало Чудище. – Я не демон...
     Чудище говорило!
     Да, оно говорило и говорило по-французски, да еще к тому же на провансальском диалекте!
     Его надтреснутый голос звучал спокойно и неторопливо.
     Изумленный Пастух слушал эту речь, раскрыв рот и мало-помалу успокаиваясь.
     – Я действительно не демон, – говорило Чудище. – Почему ты преследуешь меня, если я ничего плохого тебе не сделал? Этот край – последнее место, где я хоть отчасти обрел мир и покой. Когда-то я был счастлив, царствуя в природе, а теперь сломлен, разбит, побежден... Видя мою старость духа и ничтожество плоти, ты даже не представляешь, какой может быть молодость полубога... Мы, полубоги, слишком долго наслаждались жизнью, властвуя над природой, хмельные от плоти. О, если б ты видел меня в молодые годы! В ту замечательную пору я был могуч и весел, я резво прыгал на лесных полянках, пугая зверей и птиц. А в сладостные ночные часы подстерегал наших полубогинь и просто женщин, обольстительно божественных, чтобы ненасытно любить их. Теперь я стар, хотя и пережил свой мир, своих друзей полубогов. Прошло уже много времени с тех пор, как я путешествую по необъятной земле. Ныне я уже не встречаю себе подобных. Быть может, они, как и я, прячутся, напуганные варварством и хитростью людей. Вот и ты преследуешь меня. Неужели мой покой и мое грустное счастье одинокого старика кончается? Отвечай же! Чего ты от меня хочешь?
     Пастух озадаченно молчал. Неожиданно его взгляд остановился на небольшой ямке, вырытой в земле, по краям которой он заметил несколько свежевыдернутых кореньев.
     – Да, полубоги не только рождаются и живут, но, дабы не умереть, они должны, как и все живые существа, питаться, – уныло произнесло Чудище, заметив взгляд пастуха. – На этой пустынной земле, где царство болот и комаров, я, по мере сил, поддерживаю кое-как свое дряхлое тело. Сегодня ты застал меня, когда я выкапывал корешки, показавшиеся мне съедобными, а то ведь здесь уже просто нечего положить на зуб. Правда, скоро поднимутся молодые побеги спаржи, а потом можно будет есть яйца красных куропаток и водяных птиц. Конечно, слишком не разжиреешь. Но что поделаешь?
     Наш охотник посмотрел на осунувшееся лицо Чудища, голодного, питающегося какими-то корешками, одинокого, мечтающего о чем-то уже несбыточном в холодном лесу, и непомерная жалость охватила его. Он сунул руку в карман куртки, достал кусок хлеба, орехи и сушеные финики, которыми предусмотрительно запасся с утра.
     Тусклые зрачки полубога оживились, когда он увидел эти скромные дары.
     – Возьми! – сказал Пастух, протягивая руку.
     Чудище нерешительно шагнуло вперед и раскрыло ладони.
     Когда Пастух покидал место встречи с полубогом, он успел заметить, что из-под часто моргавших век полубога вдруг выкатилось на седую бороду две крупные слезы.
     А вы говорите или думаете, что Пан умер.
     Нет, Пан не умер, жив и Дионис.
     Правда, бывают и у них полосы невезения, периоды жизненной осени. Однако у кого, спрошу я вас, они не бывают? Таков уж вечный круговорот жизни: весну сменяет лето, а лето – осень... Но зато весной и летом Дионис и Пан весело шлепают по земле босыми ногами, если не считать копыта Пана обувью. Дионис учит людей разводить виноград и делать из напоенных солнцем гроздей вино. Но родился Дионис, между прочим, отнюдь не при веселых обстоятельствах.
     Полюбив прекрасную Семелу, пообещал Зевс исполнить любую ее просьбу. Об этом узнала богиня Гера, ненавидевшая Семелу и заодно ненавидевшая Загрея, чье сердце, хранившееся в теле Зевса, не давало ей покоя. Ловко скрывая свою ненависть, посоветовала она Семеле попросить Зевса явиться к ней во всем величии бога-громовержца.
     Ничего не подозревающая Семела обратилась с этой просьбой к Зевсу. И Громовержец, не рассчитав свои силы, явился к ней во всем величии царя богов и людей. Засверкали в его руках молнии, раздались удары грома. Все вокруг зашаталось и началось рушиться. Огонь охватил дворец Кадма. Объятая пламенем, упала Семела. Умирая, она произвела на свет сына Диониса, которого Зевс прикрыл от огня густой зеленью плюща. Затем взял Громовержец спасенного сына и, так как тот был еще мал и слаб, зашил его себе в бедро, где находилось сердце Загрея. В теле отца своего Дионис окреп и родился второй раз уже из бедра Зевса с сердцем Великого Охотника.
     Весенним ветром пронесся по Греции культ возрождающегося бога Диониса. Впадая в экстаз и экзальтацию, в иллюзию внутреннего единения с божеством, участники дионисийских мистерий стремились уничтожить преграды между богами и людьми и тем самым утвердить равенство всех свободных граждан.
     Поклонники Диониса совершали коллективные ночные радения. При свете факелов, под звуки флейт и тимпанов, одетые в звериные шкуры, они доводили себя до исступления возбужденными плясками, пением и криками. В таком состоянии ими разрывалось животное, воплощавшее бога, и пожиралось его сырое мясо. Растерзав своего бога, они затем как бы возрождались сами и возрождали бога, символически пестуя лежащего в колыбели ребенка.
     Посвящаемый в мистерию – это жертвующий собой. С посвящаемыми можно обращаться как с козлами отпущения, с изгоями. Их можно зарывать в землю, мучить, воплощая тем самым зримый акт смерти, переход в иную, темную и печальную жизнь. Возродиться – значит восстать к свету, к жизни, перейти из состояния воздержания к бурному разговению.
     То же самое позднее будет иметь место у христиан, мусульман, буддистов.
     «Мы, – говорил апостол Павел, – погребаем себя через крещение вместе с Богом в смерть».
     Пострижение в монахи – одна из форм такого погребения (посвящения), ибо христианское пострижение в монастырь считается смертью, что знаменует и черный цвет монашеской одежды. Монахи – это «непогребенные мертвецы».
     Со временем первобытные формы фракийского культа были значительно смягчены. На первый план выдвинулось нравственное осмысление дионисийских «страстей», в результате чего празднества в честь Диониса (у римлян Вакха) послужили началом развития античной драмы в трех ее ответвлениях – трагедия, комедия и драма сатиров (лесных демонов, спутников Диониса).
     Культ Диониса принесен был в Грецию из Фракии. Из Фракии же принесен был и миф об Орфее. Эти два имени впоследствии тесно связали греческие религиозные философы.
     Орфей был великим певцом и музыкантом. Он горячо любил свою жену – прекрасную Эвридику. Но недолго длилось их счастье. Однажды Эвридику укусила змея. Укус оказался смертельным.
     Горько оплакивал Орфей смерть жены. И вот в момент высшего страдания решился он спуститься в царство теней и упросить Аида и Персефону вернуть ему Эвридику.
     Через мрачную пещеру спустился певец к священной реке Стикс, где на берегу толпились умершие. Вскоре к берегу причалила ладья Харона, перевозчика умерших. Как ни молил его Орфей перевезти на другой берег, суровый Харон был неприступен. И только услышав чудные звуки золотой кифары, смягчился лодочник.
     Перебирая струны кифары, вошел Орфей в ладью, которая медленно заскользила по тихим водам Стикса.
     Играя на кифаре, приблизился Орфей к трону Аида и склонился пред ним. Очаровала его музыка жестокосердного бога. Отпустил он Эвридику на землю, но предупредил:
     – Орфей, я возвращаю тебе прекрасную Эвридику. Однако ты должен исполнить одно условие: на обратном пути не оглядывайся. Помни! Оглянешься, и тотчас покинет тебя Эвридика. Тогда уже навсегда она вернется в мое царство.
     – Клянусь! Я выполню все так, как ты повелеваешь, грозный Аид, – ответил Орфей.
     В сопровождении Гермеса, посланника богов и проводника душ умерших, отправились Орфей и Эвридика в обратный путь.
     Вот и крутая тропинка, ведущая на поверхность земли. Где-то очень высоко слабо брезжит свет.
     Чем ближе к выходу из пещеры, тем сильнее волнение Орфея, тем сильнее мучают его вопросы: «А идет ли следом Эвридика? Не отстала ли она?»
     Орфей замедляет шаг и прислушивается, но ничего не слышит. В волнении забыл он, что Эвридика бесплотна. Тревога сжимает его сердце. Все чаще он останавливается. Наконец, не выдержав и забыв о клятве, он оглядывается. Почти рядом с собой видит Орфей тень Эвридики. Протягивает к ней руку, шепча что-то трясущимися губами, но тень любимой уже удаляется, растворяясь во мраке подземелья.
     Долго стоял Орфей, словно окаменев. Ему пришлось вторично пережить расставание с Эвридикой. На этот раз виновником был он сам.
     Придя в себя, побрел певец вновь к берегам Стикса. Он решил вернуться к трону Аида и молить его вернуть Эвридику. Однако глух был к его призывам лодочник Харон. Не помогла и сладкоголосая кифара. Орфей вынужден был покинуть берега Стикса и вернуться во Фракию.
     Четыре года прошло со смерти Эвридики, а Орфей все никак не мог забыть своей любимой, не мог и не хотел смотреть на других женщин.
     Как-то весенним днем сидел он на невысоком холме и пел грустную песню. Вдруг вдали раздались громкие возгласы, смех и звон тимпанов. Это женщины справляли праздник Диониса-Вакха.
     Когда вакханки приблизились и увидели Орфея, одна из них гневно воскликнула:
     – Вот он, ненавистник женщин! Он не желает глядеть на нас!
     Градом полетели в певца камни.
     Обагренный кровью, упал Орфей на землю.
     Набросились на бездыханное тело вакханки и разорвали его на части.
     Душа Орфея сошла в мир теней. И здесь влюбленные встретились вновь.
     С тех пор блуждают тени Орфея и Эвридики по сумрачным полям подземного царства Аида.
     Это прекрасное мифопоэтическое сказание продолжает жить и поныне, вдохновляя поэтов, тревожа сердца влюбленных. Высоко оценивают его содержание и философы, которые в образе Орфея усматривают невысказанные тайны человеческого бытия, любящего и страдающего.
     Повествования о Деметре, Дионисе и Орфее послужили толчком для развития новых форм античных религиозно-философских исканий. Этим исканиям предшествовало образование мощного пласта идеологии мистериальных религий.
     В древнегреческих мистериальных религиях есть сходство с древневосточными религиями, но в то же время в греческих мистериях много самобытного. Самобытность проявилась в уменьшении дистанции между богами и людьми. Олимпийские боги не могли распоряжаться человеком как им заблагорассудится, тогда как ближневосточные боги распоряжались человеком как своей собственностью.
     Типично греческими являются и орфические гимны о природе человека. В них говорится о том, что титаны разорвали на части и сожрали Дионисия-Загрея. За это они были испепелены молниями Зевса, создавшего человека из их праха. Человек, поскольку он состоит из титанического вещества, зол и недолговечен, но так как титаны вкусили плоть бога, то человек одновременно содержит в себе божественное и бессмертное начало.
     Связь Орфея с Дионисом была установлена с целью взять под контроль дионисийские оргии и превратить дионисизм в благопристойное религиозно-философское учение. Орфики проповедовали, что бренное тело – темница для божественной души, получившей телесную оболочку в результате грехопадения. В связи с этим ими развивалось сложное религиозно-этическое учение об освобождении дионисического (божественного) начала из-под власти титанического (небожественного), а также пропагандировалась идея о загробном возмездии за дела земные, о переселении душ и грядущем царстве правды.
     Так говорили Пифагор и Зороастр. Большой вклад в развитие орфического учения внес древнегреческий мудрец Пифагор (VI век – начало V века до н. э.), выходец из греческого Востока. В Южной Италии им была основана религиозная община. Союз пифагорейцев объединил орфические секты в тайный религиозно-политический орден. Впоследствии члены этого союза подвергались жестоким преследованиям.
     Основным стержнем религиозной философии Пифагора было учение о переселении души человека после смерти в тела других существ. Он развивал идею о трех образах жизни, наивысшим из которых признавалась жизнь созерцательная.
     Из трактата Диогена Лаэрция (III век н. э.), посвященного жизнеописанию античных мудрецов, мы узнаем, что Пифагор был первым, кто назвал свои рассуждения о смысле жизни философией (любомудрием). Объяснялось это название тем, что подлинным мудрецом является только Бог. Человек же может быть лишь любомудром (философом).
     По словам неоплатоника Порфирия (III век н. э.), Пифагор был сыном Мнесарха. Однажды Мнесарх приплыл в неурожайный год на остров Самос по своим торговым делам. Там на острове и родился его сын Пифагор, которого отец часто брал с собой в деловые поездки. Благодаря этим поездкам у мальчика развилась любознательность и желание познавать новое.
     Как-то раз услышал Пифагор о мудрости египетских жрецов и решил отправиться в Египет. Он упросил тирана Поликлета написать египетскому царю, чтобы тот допустил его, Пифагора, к жреческому обучению. Письмо сыграло свою роль.
     Древний Египет, да, впрочем, и нынешний, – это резкий контраст между пустыней и плодородной землей, полосой перерезающей безжизненные желто-коричневые пески. Дожди здесь в редкость, и только живительные воды Нила делают возможной жизнь там, где иначе простирались бы бесконечные пространства раскаленного песка и скал.
     Орошаемые земли могут дать два урожая в год. Только работай, не ленись. И египтяне с муравьиным усердием трудились, выращивая рис, хлопок, пшеницу, сахарный тростник. В результате Египет с древнейшей поры имел достаточный излишек сельскохозяйственной продукции для экспорта. Но все крестьянское трудолюбие ограничивалось зеленой Нильской долиной. Поэтому плотность населения на обрабатываемой земле была близка к предельной, что не могло не способствовать образованию поселений городского типа.
     Египтологи считают, что две главные черты составляли в прошлом отличие Египта от соседних государств. Это – изолированность и полугородское население. Последнее стимулировало рост знания и появление мудрецов в роли его носителей.
     Мудрость египтян была весьма либеральна. Они терпимо и с известным пониманием относились к чужим идеям и представлениям, чего нельзя было сказать об их соседях семитах, не порывавших связей с безжалостной к слабым пустыней, соответственно чему упорно придерживавшихся традиций и противившихся любым новшествам, угрожавшим нарушить их строгий образ жизни, единственно возможный для жителей пустынь.
     Однако если древний египтянин терпимо относился к различным идеям, из этого не следует, что он терпимо относился к другим народам. Он, полугорожанин, умудренный опытом собственной жизни, не считал чужестранцев за людей. Это объясняется не только гордым египетским изоляционизмом, обусловленным тем, что страна была отрезана от соседей морем и пустыней. Таковы были общие правила жизни той далекой и во многом еще загадочной поры. Аналогичным образом вели себя и греки, хотя изоляционистами их назвать никак нельзя.
     Не следует преувеличивать и секретность жреческих знаний. Жрецы, как и простые египтяне, довольно свободно относились к своим богам и профессиональным обязанностям, допуская, что ничто человеческое им, то есть богам, не чуждо, а следовательно, и жреческие обязанности – не догма, а руководство к действию. Хорошо известен рассказ о том, как бог-творец Ра раскаялся в своем творении – в человеке, замыслившем против него зло. Не долго думая, он послал богиню Сехмет, чтобы покарать злонамеренных людишек. Эта богиня настолько увлеклась своей кровожадной миссией, что вскоре стала бродить в море человеческой крови. Однако сердобольный Ра, увидев горы трупов и водопады крови, соизволил смягчиться. Но вместо приказа прекратить резню, им же санкционированную, он поступил так, как и сегодня поступают многие политики, то есть прибегнул к хитрости, чтобы не бросить тень на своей священный авторитет. На пути Сехмет было вылито семь тысяч кувшинов красного пива, которое она должна была принять за кровь. Глупая богиня клюнула на эту удочку: она с вожделением окунулась в пивную лужу, опьянела и прекратила кровавую бойню, а Ра оказался как бы и не причем и к тому же сохранил лицо и позу.
     Если хитрят боги, хитрят и жрецы, и те, кто стоят над ними. Поэтому Пифагор имел вполне реальный шанс осуществить задуманное.
     Греческий неофит с таким рвением исполнял самые трудные жреческие указания, что его допустили к жертвоприношениям и к богослужению. Это было почти невероятно, ибо никто из посторонних, тем более чужеземцев, не допускался к таинствам жреческих обрядов.
     Усвоив от египтян, вавилонян и финикийцев математические науки, а от восточных магов – знание самой древней религии мира, каковой был зороастризм, Пифагор вернулся в родные края и стал учителем любомудрия.
     Образ его повседневной жизни был прост. Просыпался он рано утром и, успокоив душу игрой на лире, переходил к занятиям философией. Эти занятия велись обычно во время прогулок.
     Главным смыслом его жизни было стремление к истине, ибо только ее постижение приближает людей к Богу, под которым он понимал то, что ему втолковали зороастрийские маги, а именно: своим телом Бог подобен свету, а душой – истине.
     Религия загадочного пророка Зороастры оказала на Пифагора неизгладимое впечатление.
     Что мы знаем о Зороастре и его вероучении?
     Зороастризм возник около 3500 лет тому назад и со временем стал государственной религией трех могущественных иранских империй, а также оказал сильное воздействие на идеологию буддизма, иудаизма, христианства и ислама.
     Пророк Зороастр провел многие годы в скитаниях, стремясь познать истину. Истина ему открылась в виде представления о единственном Боге, о существующем вечно Творце всего благого. Акт творения сопровождается рождением двух первичных сущностей – добра и зла, которые являют собой основные противоположности бытия.
     Согласно пророку, смерть вынуждает души людей покидать материальный мир и возвращаться на некоторое время в несовершенное нематериальное состояние, поскольку каждая душа судима за то, что совершила в течение жизни. В результате суда одни души отправляются в рай, а другие – в ад. По истечении некоторого времени глобальная катастрофа захватывает весь нематериальный мир. Из огня этой катастрофы живыми и невредимыми выйдут только праведники. Лишь после этого люди, точнее, люди-праведники станут едиными в мыслях, словах и делах, то есть станут такими же, как и Бессмертные Святые.
     Зороастр по праву может считаться первым, кто сказал о божественном суде над каждым человеком, о рае и аде, о грядущем воскресении тел, о всеобщем Последнем Суде и о вечной жизни воссоединившихся душ и тел.
     Новое учение раздражало и тревожило многих. И как не тревожиться, если пророк порывал со старой аристократической и жреческой традицией, отводившей всем незнатным людям подземное царство после смерти. Его же идеи распространяли надежду на спасение для бедняков и веру в кару неправедных властителей. За эти идеи Зороастр жестоко поплатился, погибнув от кинжала жреца старой религии. Но это уже не могло остановить шествие нового вероучения. Одним из толкователей зороастризма стал Пифагор, утверждавший, что душа бессмертна и что, приняв очищение, можно вспомнить свою прошлую жизнь в другом теле. Поэтому философия, которую он исповедовал как особую религиозную мудрость, ставит целью вызволить врожденный человеку разум от различных оков и цепей. Для этого имеются полезные приемы, которые позднее получат название медитативной практики, то есть практики умосозерцания.
     Данный тип медитации предполагает медленное и постепенное созерцание различных предметов, начинающееся с чувственных вещей и переходящее к сверхчувственным, бестелесным. В этом процессе промежуточное положение занимают математические предметы, лежащие на границе телесного и бестелесного. Чтобы созерцать истинно сущее, необходимы математические упражнения.
     Надо заметить, что в Древней Греции созерцание сопутствовало мышлению и даже предшествовало ему. Познать значило просто увидеть. «Я знаю» передавалось словами «я увидел». «Идея» означала увиденное. Теория понималась буквально как лицезрение. «Теоретическим» называлось и театральное зрелище. При своей склонности к пластике и чувственному мировосприятию древние греки видели воистину удивительные вещи. Они, например, видели время и притом в образе седого, бородатого Хроноса или же в виде чего-то другого, но обязательно телесного.
     Интересно и древнегреческое понимание причины. Причина понималась греками в смысле виновности. И сообразно с этим найти причину известного события или происшествия значило найти соответствующего виновника, то есть причину толковали антропоморфно. Скажем, найти причину мира значило найти творца мира, перволицо или первовещь.
     Таким образом, греческие философы мыслили свои предметы не как бы воочию, а действительно воочию.
     Пифагоровская мистика чисел стимулировала у его учеников и последователей интерес к математике, что благотворно сказалось на всем последующем развитии древнегреческой математической науки.
     Пропаганда новых религиозно-философских воззрений, уравнивающих все свободных граждан по меркам высших духовных ценностей, беспокоила власть имущих и толкала их на противодействие пифагорейцам.
     Заговор против Пифагора и его школы возглавил богатый и знатный житель Кротона Килон, властолюбивый и тяжелого нрава субъект. В свое время он был оскорблен Пифагором, который не захотел поделиться с ним своими знаниями и даже осмелился прогнать столь знатного господина.
     И вот однажды, когда Пифагор уехал на Делос навестить своего заболевшего учителя, дом, в котором собрались его ученики, был подожжен со всех сторон Килоном и другими заговорщиками. Только двое пифагорейцев спаслись из горящего дома и от рук убийц.
     Пифагор тоже был вынужден спасаться от ожесточенных преследований. В конце концов он поселился в Метапонте. Говорили, что здесь он погиб, спрятавшись от убийц в святилище Муз, где пробыл без пищи около сорока дней.
     Об удивительном и загадочном греческом философе можно сказать словами поэта:
    
     Так много ласточек летало
     Почти с тех пор, как мир стоит,
     Но их не помнят, их не стало,
     А эта ласточка летит.
    
     «Песнь козлов» и «шествие бражников». Умер учитель, но не его идеи, своеобразно отразившие в себе культ возрождающегося бога Диониса. Культ этого бога оказал благотворное влияние на развитие древнегреческой культуры. Неунывающий Дионис протянул руку философам и помог им сделать первые шаги в трудном понимании смысла бытия.
     Дионису возносят хвалу и драматурги, ибо с его культом связано развитие древнегреческой драмы. Первым образцом культовой драмы была священная игра во время мистерий, справлявшихся в Элевсине. В игре изображалось блуждание Деметры в поисках дочери.
     Распространение культа Диониса в Аттике относится ко времени правления в Афинах тирана Писистрата (560–527 гг. до н. э.), который вел борьбу против могущества больших аристократических родов, опираясь на поддержку демоса. В целях проводимой им политики и были учреждены праздники Великих Дионисий. Именно при Писистрате была поставлена в Афинах первая трагедия.
     На празднике Великих Дионсий, в марте – апреле, когда природа пробуждается от зимней спячки, в торжественной процессии представлялось возвращение Диониса из восточной страны, куда он был отослан на воспитание. Его изображал жрец, увитый плющом и с чашей вина в руке. Жрец восседал на ладье, поставленной на колеса. Отсюда тянется ниточка к западноевропейскому «карнавалу», образованному от латинского слова, означающего «корабельная телега».
     Обычно Великие Дионисии продолжались шесть дней. В первый день статуя Диониса переносилась из одного храма в другой. Тогда же проводились поэтические состязания. Второй и третий день посвящались дифирамбам лирических хоров, последние три дня – драматическим играм.
     Участники драматических игр выступали в масках. Это было данью обрядовой драме, хотя магического значения оно уже больше не имело.
     Поскольку в представлении греков мифические герои превышали ростом обыкновенных смертных, постольку трагические актеры носили котурны, то есть обувь с высокими ходулеобразными подошвами, и высокий головной убор.
     Дионис-Вакх – бог творческих сил природы. Его животными воплощениями считались бык, конь или козел. Поэтому спутников Диониса-Вакха – обычно ими были силены и сатиры – древние живописцы изображали в козлиных шкурах, с рогами, копытами и конским хвостом. Часто и сам бог изображался в виде козла. Само слово «трагедия» в переводе с греческого означало «песнь козлов» (трагос – козел, оде – песнь).
     Под трагедией первоначально понимались обрядовые песни в честь Диониса, которые сопровождались переодеванием участников мистерий в козлиные шкуры.
     На ранних этапах развития трагедия представляла собой смесь возвышенного и низменного, серьезного и шуточного. Позднее серьезная трагедия отделилась от веселой сатировской драмы. Последняя не играла самостоятельной роли.
     Комедия получила свое официальное признание значительно позже, чем трагедия. Слово «комедия» значит «песнь комоса» (шествие бражников, ватага гуляк). Комедианты – это шумная и веселая толпа подвыпивших гуляк, совершающих после пирушки шествие с песнопениями, шутками и беззлобными перебранками.
     Эсхил был первым великим греческим трагиком. Жизнь его совпала с периодом становления Афинского государства и греко-персидских войн. Родился поэт в Элевсине близ Афин в начале VI веке до н. э. Семья Эсхила принимала активное участие в войне с персами. Сам поэт сражался при Марафоне, при Саламине и при Платеях.
     Драматические произведения Эсхил начал писать рано. Тринадцать раз он выходил победителем на драматических состязаниях.
     Под конец жизни поэт переселился на остров Сицилию, где умер в городе Геле. Там он и погребен.
     Материалом для творчества Эсхила служили греческие сказания. Свои трагедии он называл «крохами от великих пирогов Гомера».
     Вторым великим трагическим поэтом Греции был Софокл. Поэт «века Перикла» родился в предместье Афин в конце V веке до н. э. Получил хорошее образование. Был другом Перикла, занимал высокие государственные должности.
     Первую победу в драматических состязаниях он одержал над самим Эсхилом. В дальнейших состязаниях Софокл был двадцать раз победителем.
     Эпоха Перикла – время расцвета и одновременно разложения Афинского государства, время длительных и кровавых битв с персами.
     В годы испытаний, когда родине угрожает жестокий и беспощадный враг, высшей гражданской доблестью считается защита отечества. В эту тяжелую для всех годину испытаний в человеке может проснуться и самое великое, героическое, и самое низкое, гнусное. И то и другое есть ответ на страх. В одном случае смело глядят страху в глаза. В другом – трусливо отводят взгляд. Это остро осознавал Софокл, участник не вымышленных, а реальных драматических событий, требовавших от него умения владеть мечом и правдивым словом. Поэтому он заслуженно пользовался общей любовью своих сограждан.
     В своих трагедиях Софокл ставит вечные проблемы – свобода воли, выбор между писаными и неписаными законами, интересы личности и государства.
     Две «Антигоны». Характерным образцом драматургии Софокла служит его трагедия «Антигона». В этой трагедии главной фигурой является Антигона, дочь царя Эдипа и сестра Этеокла и Полиника. В борьбе за царский трон гибнут оба брата. Но если гибель одного, Этеокла, связана с защитой Фив от врага, то гибель Полиника – это гибель человека, который привел под стены родного города вражеские войска. Новый правитель Фив Креонт хоронит Этеокла с надлежащими почестями, а тело Полиника запрещает предавать земле, угрожая ослушникам смертью. Антигона нарушает запрет и совершает обряд погребения. На допросе она заявляет, что совершила это во имя высшего, неписаного закона. Антигона поступила по закону совести вопреки букве закона. За это Креонт повелевает замуровать ее в пещере. Тщетно сын Креонта Гемон, жених Антигоны, доказывает отцу, что моральное сочувствие фиванцев на стороне Антигоны. Царь неумолим. Слепой прорицатель сообщает Креонту, что боги разгневаны его поведением, и предсказывает ему ужасные бедствия. Сопротивление Креонта в конце концов сломлено, но уже поздно, ибо Антигона повесилась в склепе, а сын на глазах отца пронзает себя мечом. Узнав об этом, жена Креонта лишает себя жизни. Креонт клянет свое неразумие и безрадостную старость.
     В этой трагедии Софокл вскрывает конфликт между неписаными родовыми законами (правом по обычаю) и писаными законоположениями государства. Ненавидя тиранов, он отдает свои симпатии Антигоне, а Креонта изображает деспотом, маскирующим свою жестокость и властолюбие словами о благе государства.
     В истории нередко отождествлялось общество и государство, порой с целью скрыть правду: государство есть посредник между обществом и личностью. Если государство эту роль не выполняет, а претендует на большее, человек становится «винтиком», общество же превращается в бездушную «машину», находящуюся в государственной собственности, точнее, во власти тиранов, деспотов, диктаторов. Современный смысл этой трагической для людей мистификации блестяще раскрыт в пьесе «Антигона» известного французского драматурга Жана Ануя, представитель французских «новых правых». Что касается французских «новых правых», то они сформировались в 70-е годы. Их организационной формой стала «Группа исследования и изучения европейской цивилизации» (GRECE). Группа издает на французском и итальянском языках журнал «Элеман» («Элементы европейской цивилизации»). Среди основателей Группы числятся такие известные французские писатели, помимо Ануя, как Ж. Жано и М. Жуано, а также ученые-естествоиспытатели и политики (например: голлистский министр М. Понятовский, сын Жискара д’Эстена и др.). Кроме журнала «Элеман». Группа распространяет свои взгляды посредством журнала «Фигаро-магазин», возглавляемый «новыми правыми». Сюда еще следует присовокупить журнал «Эколь нувель», издаваемый А. де Бенуа и патронируемый международной редакцией, членами которой являются: немецкий археолог Ф. Альтхейм, историк религии М. Элиаде, английский писатель А. Кёстлер, австрийский этолог К. Лоренц (в 30-е гг. симпатизировал нацизму) и др.
     Крупнейший современный драматург роился в 1910 году в Бордо, в небогатой семье. Отец писателя был портным, мать – скрипачкой в женском оркестре. Ануй учился в Париже на юридическом факультете университета, одновременно работая в рекламном агентстве, а затем секретарем известного актера и режиссера Луи Жуве. В 1932 году он написал свою первую пьесу «Горностай». Сегодня пьесы Ануя идут во Франции почти каждый театральный сезон.
     Талантливый французский драматург ушел из жизни в 1987 году.
     В его пьесе «Антигона» мы встречаем те же действующие лица, но живущие в атмосфере ХХ века. Как в этом веке выглядит Антигона и ее поступки?
     От лица персонажа по имени Пролог мы узнаем, что Антигона – хрупкая девушка, быть может, излишне серьезная, но этому никто не придает значения. Креонт – пожилой, утомленный мужчина, на долю которого выпала нелегкая работа управлять людьми. Его жена – добрая мать и любящая жена, вся погруженная в домашние заботы.
     Когда Пролог уходит со сцены, там остается Антигона и ее ворчливая кормилица, выговаривающая девушке за слишком раннюю утреннюю прогулку. Вскоре появляется сестра Антигоны Исмена, которая говорит:
     – Знаешь, Антигона, я все обдумала и решила, что ты сошла с ума. Мы не можем этого сделать. Креонт велит нас казнить.
     – Конечно, Креонт так и поступит, – в ответ кивает головой Антигона. – Он должен осудить нас на смерть, а мы – похоронить брата. Что же можно поделать?
     – Но я не хочу умирать! – вскрикивает Исмена.
     – И я тоже не хотела бы умирать, – говорит грустно Антигона.
     Исмена уходит. На сцене появляется Гемон, жених Антигоны. Между ними завязывается разговор двух влюбленных. Заканчивая этот разговор, Антигона произносит:
     – А теперь я хочу сказать тебе еще кое-что. И когда я все скажу, ты немедленно уйдешь, ни о чем не расспрашивая. Поклянись мне!
     – Клянусь! – отвечает удивленный и встревоженный Гемон.
     – Спасибо! Я хотела стать твоей женой, потому что очень люблю тебя. Но... я никогда, никогда не смогу быть твоей женой. Теперь уйди! Ты поклялся!
     Расстроенный Гемон уходит. Появляется Исмена, которая продолжает переубеждать сестру, но Антигона, странно улыбаясь, сообщает ей, что она уже посетила тело брата.
     Сказав это, Антигона уходит. Исмена с криком бежит за ней.
     На сцене появляется Креонт, которому юный прислужник говорит, что его хочет видеть стражник, охраняющий от нежелательных визитеров труп Полиника.
     Стражник приглашается.
     Вытянувшись и отдав честь, он докладывает, что кто-то пытался засыпать труп.
     Креонт не хочет огласки этого происшествия. Он удаляет стражника, приказав ему держать язык за зубами, и уходит сам.
     Сцена предоставляется в распоряжение Хора, который говорит:
     – Трагедия – дело чистое, верное, она успокаивает... В драме умирать ужасно, смерть похожа на несчастный случай. В драме борются, потому что есть надежда выпутаться из беды. Это неблагородно и чересчур утилитарно. В трагедии чувствуешь себя спокойно. Трагедия успокаивает прежде всего потому, что знаешь, нет никакой надежды, даже самой паршивенькой; ты пойман, как крыса в ловушку, и остается только вопить во всю глотку.
     Хор уходит, и входит Антигона, грубо подталкиваемая стражником, который рычит:
     – Нечего нам тут сказки рассказывать! Будешь объяснять все начальнику. И это средь бела дня! Ей-богу, она сумасшедшая!
     Входит Креонт с прислужником. Разобравшись в ситуации, он стремится погасить скандал и начинает уговаривать Антигону отказаться от ее бредовой затеи. Та непреклонна. Тогда Креонт рассказывает ей всю правду о братьях.
     – Ты думаешь, – раздраженно говорит Креонт, – что знаешь историю своих братьев, но на самом деле ты ничего не знаешь, никто в Фивах, кроме меня, не знает. Твой Полиник – это никчемный гуляка, бездумный хищник. Однажды ваш отец отказался оплатить за него крупный проигрыш. И эта скотина, грубо выругавшись, со всего размаху ударила отца прямо в лицо. Эдип не захотел, чтобы сына судили. Он помог завербоваться Полинику в действующую армию. Но как только это животное очутилось в Аргосе, началась охота на твоего отца. Покушения следовали одно за другим, и убийцы, которых мы ловили, в конце концов всегда признавались, что получали деньги от Полиника. Впрочем, не от него одного. Вчера я велел устроить пышные похороны Этеоклу. Теперь Этеокл – герой Фив, он – святой. И все же Этеокл, этот столп добродетели, был нисколько не лучше Полиника. Образцовый сыночек тоже пытался умертвить отца. На сей счет у меня есть неоспоримые факты. Лишь случайно Полиник опередил братца. Но обстоятельства заставили меня провозгласить одного из этих негодяев героем. Я велел отыскать их трупы в грудах убитых. Найденные тела представляли собой сплошное кровавое мессиво. Тогда я приказал поднять одно тело, меньше обезображенное, с тем чтобы ускорить торжественные похороны, а другое приказал оставить там, где оно валялось. Даже не знаю, кого из них мы похоронили. И, клянусь, мне это совершенно безразлично.
     Монолог Креонта возымел определенный эффект. Антигона поняла, что Полиник не стоит ее любви и усилий по захоронению. Но это не поколебало ее в стремлении идти вопреки «высшим государственным интересам», вопреки юридическому формализму. Она начала бой, и теперь уже не важно, кем был ее брат. Антигона борется не за брата, но за братство – за братство по духу, а не по крови. Это – борьба за ненаписанные еще законы, за идеалы.
     В последнюю минуту на сторону Антигоны становится Исмена. И Креонт понимает, что цепную реакцию уже не остановить: он должен будет казнить девчонку, ибо его государству и административным заботам человеческие идеалы противопоказаны, а они, эти Антигоны, Исмены и им подобные, будут постоянно провоцировать такие казни.
     – Стража! – металлом звучит голос Креонта. – Уведите ее!
     Стражники хватают Антигону и уводят. Исмена бежит вслед за ними.
     Креонт остается один.
     Появляется Хор и говорит:
     – Ты безумен, Креонт! Что ты наделал!
     – Ей суждено было умереть, – хрипло роняет Креонт. – Антигона создана, чтобы умереть. Быть может, она сама не сознавала этого, но Полиник был для нее только предлогом. Когда ей пришлось отказаться от этого предлога, она тотчас же ухватилась за другой – за меня, за мою государственную формалистику, черствость обывателя, наделенного административными правами. Я не в силах приговорить ее к жизни.
     Вбегает Гемон с криком:
     – Отец! Ты обезумел, отец!
     С перекосившимся от муки лицом Креонт оборачивается к сыну и с отчаянием в голосе произносит:
     – Мальчик, я испробовал все, чтобы спасти ее. Она не любит ни тебя, ни себя. Да, она могла бы жить. Но она выбрала безумие и смерть. Тебе нужно примириться с этим. Не осуждай меня, мой мальчик. Я властелин, пока не издал закон. А потом – нет.
     Дальше события разворачиваются в уже известном нам порядке – череда самоубийств: Антигона, Гемон, жена Креонта.
     На сцене остаются Креонт, юный прислужник и Хор.
     – Ну что же. Тяжелый выдался день, – глухо говорит Креонт. – И теперь я совсем один. Эй, слуга!
     – Что, господин?
     – Вот что я тебе скажу. Они этого не понимают. Когда перед тобой работа, нельзя сидеть сложа руки. Они говорят, что это грязная работа, но если мы не сделаем ее, кто же ее сделает?
     Вдали бьют часы, и прислужник напоминает Креонту, что пора идти на совещание.
     – Да, да, конечно, – бормочет Креонт. – Раз назначено, пойдем на совещание.
     Креонт, тяжело опираясь на плечо прислужника, покидает сцену.
     Заключительное слово произносит Хор:
     – Вот и все. Те, кто должны были умереть, умерли. И те, кто верили во что-то, и те, кто верили совсем в другое, и даже те, кто ни во что не верили и попали в эту историю, ничего в ней не понимая. А те, кто остались в живых, понемногу начнут забывать их и путать их имена.
     Входят стражники. Они садятся на скамью, ставят рядом флягу с вином, сдвигают каски на затылок и начинают играть в карты. Им все случившееся глубоко безразлично.
     Итак, две Антигоны, между которыми многовековая дистанция. Антигона Софокла жертвует жизнью за неписаные, но издревле существующие законы. Антигона Ануя жертвует жизнью за еще ненаписанные законы, за идеалы.
     Неписаные законы хранятся в памяти. Ненаписанные законы витают в воображении.
     Антигона у Софокла более человечная и более земная, ибо не желает расставаться со своей памятью, с памятью о нравственных наставлениях предков. Антигона у Ануя в известном смысле безжалостна и фанатична, ибо ее женская память взывает к любви, а воображение толкает к одиночеству, к уходу от серой повседневности будней, от мещанского существования таких же, как и она, одиноких, но одиноких своим равнодушием к живой, теплой человечности.
     Античная Антигона трагична в своем выборе. Антигона ХХ века обречена на трагичность. Трагедия без выбора – это кошмар абсурдного существования. Поэтому абсурдна и гибель Антигоны ХХ века. Эта гибель ничего позитивного не утверждает, а лишь разрушает и без того разрушающийся мир.
     Сколько раз в ХХ веке повторялись подобные абсурды!
     Этот век изобиловал людьми, шедшими куда-то «во имя» и «во благо» и гибнувшими вопреки всякой логике, гибнувшими под ударами персонифицированных идеалов в обличье человекоподобных монстров. Вместе с ними гибли, ничего не понимая, их родственники, друзья и просто случайные люди. А где-то рядом после утомительной и грязной работы резались в карты их стражники и палачи.
     «Философ на сцене». Последним в ряду великих трагических поэтов Древней Греции стоит Эврипид (Еврипид), младший современник Эсхила и Софокла. Биографические данные о нем скудны и противоречивы. Известно, что он был другом философа Анаксагора, дружил с софистами Протагором и Продиком.
     Обычно его изображают замкнутым человеком тяжелого характера. Но тем не менее этот нелюдим живо откликался на острые вопросы современности. За свои критические суждения в адрес консерваторов, сторонников традиционного образа жизни, он довольно часто подвергался нападкам. Особенно прославился такими нападками комедиограф Аристофан, который пародировал и высмеивал его трагедии. Может быть, по этой причине, находясь уже в преклонном возрасте, Эврипид покинул Афины и переселился в Македонию, где умер в начале V века до н. э.
     Античные авторы называли Эврипида «философом на сцене». Действительно, он был не только замечательным поэтом, но и глубоким мыслителем. Известно его критическое отношение к мифологии как основе народной религии. Тесня традиционных олимпийских богов, он отстаивал идею некой божественной сущности, управляющей миром. По этому поводу Аристотель говорил, что у Эврипида боги «своей особой чеканки».
     Вероятно, этой «чеканке» Эврипид обязан великому Анаксагору, выдающемуся греческому философу V века до н. э., тридцать лет прожившему в Афинах и явившемуся фактическим основоположником афинской философской школы. Характерно, что Анаксагор принадлежал к числу тех философов-«физиков», на которых больше всего ссылался Аристотель, часто одобряя его взгляды, но еще чаще подвергая их критике. В Новое время такой яркий представитель классической немецкой философии, как Гегель, объявил Анаксагора первым провозвестником идеи «абсолютного духа». А Гёте вывел Анаксагора во второй части своего «Фауста».
     Чем же так примечателен Анаксагор как философ?
     Прежде всего своей космогонической гипотезой, согласно которой начальное состояние мира представляло собой неподвижную бесформенную смесь мельчайших, чувственно невоспринимаемых «семян» всевозможных веществ. Эта смесь приобретает движение благодаря тому, что условно можно назвать русским словом «ум» (греческое нус). Образовавшийся таким образом космический вихрь постепенно замедляется и приобретает вид круговращения небесного свода.
     Анаксагор был первым ученым, давшим правильное объяснение солнечных и лунных затмений.
     Но Эврипида как философски мыслящего трагического поэта должна бала заинтересовать не столько «физика» Анаксагора, сколько его во многом загадочное философское учение о нусе, который отличен от души, поскольку властвует над всеми живыми (одушевленными) существами и неживыми вещами, очень смахивая на некое единое «божественное» начало во Вселенной.
     Очевидно, Эврипид не мог пройти и мимо психологического учения Анаксагора, в котором развивалась идея столкновения противоположных начал в человеческом организме, вызывающих различной степени страдания, главный источник наших знаний о мире и о самих себе.
     Среди произведений Эврипида особенно выделяются трагедии с ярко выраженной психологической направленностью. Это обусловлено его повышенным интересом к личности человека с ее противоречиями и страстями. Он любил изображать людей больших чувств, резких изломов души. Аристотель характеризовал его как «самого трагичного из поэтов».
     Эврипид не был понят в полной мере своими современниками. Только после смерти его произведения стали пользоваться большим успехом. Новая вспышка интереса к эврипидовским трагедиям относится к эпохе Возрождения. С того времени этот интерес имеет постоянный характер. У Эврипида учился Гёте, Шиллер, Байрон.
     Шарлатанство как явление сознания. Творчество Эврипида приходится на время греческого Просвещения, неразрывно связанного с деятельностью софистов. Софистами назывались профессиональные учителя, обучавшие различным знаниям. Появление их на исторической сцене Греции было во многом вызвано сменой политической власти.
     Старинную аристократию и тиранию вытеснила демократия. Развитие новых выборных учреждений – народного собрания и суда – породило потребность в подготовке людей, владеющих искусством политического и судебного красноречия. Новые учителя получили наименование «софистов» (мудрецов).
     Впоследствии греческие консерваторы и оппозиционеры демократии распространили свое нетерпимое отношение к новшествам на учителей мудрости, придав слову «софист» негативный смысл.
     Впрочем, нет дыма без огня. Действительно, некоторые софисты доводили до крайности свою «игру» словами. Со временем, теряя изначальный демократизм, они начали безудержно охотиться за драхмами и оболами.
     Политические изменения в древнегреческом обществе усилили роль профессиональных учителей в жизни городов-государств, но именно усилили, а не привели к их появлению. К тому времени традиция учительствования прочно вошла в греческий быт, а сами учителя приобрели достаточно высокий социальный статус. И как его не приобрести, если государственные мужи древней Эллады поставили в качестве одной из важных задачу обучения детей всех свободных граждан. Греческие законодатели активно занимались улучшением школьного дела, устанавливая правила распорядка в начальных училищах. Не оставались в стороне и рядовые граждане, предлагавшие свои проекты системы образования. Таким образом, на примере Аттики хорошо видно, сколь серьезно подходили политики и жители полисов к проблеме воспитания и образования.
     Тяга к образованию широких кругов свободных граждан Древней Греции вполне отвечала возрастающей потребности полисов в квалифицированных специалистах из числа врачей, архитекторов, учителей различного профиля и т. д.
     Довольно рано в Элладе сложилось две системы образования – государственная и частная. На нужды государственных училищ (гимнасий) полисы регулярно отпускали из казны требуемые деньги.
     В Афинах, где издавна начальная школа была частным делом, принимались серьезные меры по упорядочению образования. Об этом, в частности, свидетельствует декрет Архина, относящийся к V веку до н. э. В соответствии с этим декретом в школьное обучение вводился в обязательном порядке ионийский алфавит.
     Обучение детей начиналось с семи лет в низших школах, именуемых дидаскалейонами. Здесь обучали элементарной грамоте, литературе, музыке, арифметике, рисованию.
     Более широкое и углубленное изучение предметов велось в начальных училищах второй ступени. Эти училища назывались грамматическими школами.
     Грамматическую школу учащиеся посещали около трех лет, углубленно изучая уже известные предметы, а также начатки астрономии и философии. В курс обучения грамматических школ включалась и физическая подготовка, необходимая для будущего гражданина-воина, а не просто здорового человека. Таким образом, вторая ступень школы делилась на две части – на мусическую, где изучались науки и искусства, которым у греков покровительствовали богини Музы, и гимнастическую.
     Последней, третьей ступенью общеобразовательного обучения были гимнасии, в которых молодежь 16–18 лет совершенствовалась в науках, искусствах и гимнастике. Здесь юноши изучали риторику, философию, математику, астрономию, географию, получали начатки медицинских знаний.
     Любопытно, что гимнасии были не только местом обучения юношества, но служили также центрами интеллектуальной жизни полиса. В гимнасиях проходили серьезные философские беседы между зрелыми мужами, читались лекции не только для юношества, устраивались выступления хоров.
     Гимнасиями обычно управляли специальные должностные лица – гимнасиархи, которыми являлись богатые люди, так как это управление требовало больших затрат из собственных средств.
     Окончив обучение в общеобразовательной школе, желающие могли вступить в число эфебов, учащихся высших учебных заведений. Следует заметить, что первоначально эфебия являла собой систему двухгодичной военной подготовки, но уже в конце IV века до н. э. она стала одногодичным гражданским высшим учебным заведением.
     Система образования в древнегреческом обществе строилась таким образом, что частная преподавательская деятельность допускалась только на первых двух ступенях школьного обучения, тогда как в гимнасиях преподавать должны были только государственные служащие.
     Частные начальные школы, существовавшие повсюду, включая села, не являлись доходными заведениями. Труд учителя в этих школах был тяжел и малооплачиваем. Например, в селах плата часто осуществлялась натурой – зерном, сыром, вином, шерстью и т. п. В больших городах дело обстояло несколько лучше, но не на много. Все зависело от авторитета учителя и его предприимчивости. Поэтому можно понять софистов как частных учителей, которым приходилось изрядно трудиться на ниве просвещения, чтобы прокормить себя и семью в условиях довольно острой конкурентной борьбы.
     Было время, когда софисты со своим идейным вождем Протагором заявляли, что человек – мера всех вещей. Позднее это «мерило» стало оправданием вседозволенности и волюнтаризма. Но это были уже перехлесты.
     Все это пришлось не по душе старомодным философам, защитникам традиционности. Они все громче и все раздраженнее брюзжали по поводу софистов. Оценивая эти настроения в среде образованной греческой публики, известный русский философ Алексей Федорович Лосев (1893–1988) писал, что самодовольный, но устаревший быт всегда таков: если он не в состоянии обосновать свою истину, а кто-то начинает критически анализировать ее, поднимается невообразимый крик, и озлобленная слепота готова наброситься на любого критика, готова даже задушить его. Однако история безжалостна: когда истина держится отсутствием ее критики, а мораль и быт – только привычкой, то наступает конец и этой истине, и этому быту. Тут всегда ищите софистов, которые, разрушая старое, создают или пытаются создать нечто новое. Их анархизм и нигилизм являются в определенном смысле положительной силой, потому что это – первая ступень самосознания.
     «Не будем прельщаться дурачеством и шарлатанством. Но шарлатанство есть явление сознания, – заключает Лосев, – а софистика – очень умное и утонченное шарлатанство. Тут впервые греческий дух натолкнулся на самого себя, обратив взор на свою глубину, и впервые что-то ощутил в себе самом».
     Софисты – люди энциклопедической культуры. Они и философы, и ораторы, и драматурги, и дипломаты, и воспитатели молодежи, и веселые анархисты, эпатирующие архисерьезных моралистов.
     Софисты не уходят от жизни в пассивное созерцание «высоких материй», а лезут в самую ее гущу.
     И вдруг их жизнерадостное мироощущение испытывает болезненный укол!
     И от кого?
     От гуляки и балагура Сократа.
     А ведь такой злой комедиограф, как Аристофан, ставит их на одну доску и оплевывает с одинаковым удовольствием.
     Пропасть между софистами и Сократом неумолимо увеличивалась. Спор ради спора не устраивал Сократа. Он был диалектиком, мастером диалога, раскрывающего суть предмета обсуждения посредством вопросов и ответов. К Сократу шли те, кто стремился докопаться до истины, тогда как к софистам шли не столько ради познания истины, сколько ради приобретения навыков словесной борьбы и утилитарно полезных знаний. Поэтому слава Сократа неуклонно затмевала популярность софистов. Этого и много другого не захотел увидеть острый ум Аристофана.
     Аристофан против Сократа. Ох, не прост этот Аристофан! Умудрился же вписать свое имя крупными буквами в великую Книгу Истории. Дело дошло до того, что в середине ХХ века Всемирный Совет Мира под председательством Фредерика Жолио-Кюри постановил отметить 2400 лет со времени рождения греческого комедиографа Аристофана. А? Есть над чем задуматься.
     Так кто же он – Аристофан?
     Учебники, написанные весьма авторитетными авторами, гласят: Аристофан, живший в V веке до н. э., является главным и наиболее типичным представителем древней аттической комедии.
     Первую свою комедию «Пирующие» Аристофан поставил в 427 году, разумеется, до нашей с вами эры. Поставил он ее от имени «учителя хора», некоего Каллистрата, так как сам в силу своей крайней молодости не имел еще права выступать.
     Из скудной биографии Аристофана нам еще известно, что он подвергался преследованиям со стороны демагога, то есть вождя народа, Клеона, который в отместку за нападки на него в комедиях попытался обвинить поэта в незаконном присвоении гражданских прав.
     Знаем мы и то, что Аристофан был современником двух больших войн, длившихся в общей сложности тридцать пять лет. Очевидно, и ему самому, как гражданину, приходилось участвовать в некоторых военных походах и сражениях.
     Война – дело скверное. Спросите, например, какого-нибудь современного ветерана о том, что такое штыковая атака. Насупится ветеран, поморщится, и это понятно, ибо стрельба – стрельбой, а вот рукопашная резня – штука совсем иного рода. Очень она бьет по нервам. Впрочем, античная Греция нарезных винтовок и пулеметов не знала. Стрелы, дротики – ерунда. Чаще всего приходилось полагаться на свою мясницкую сноровку, пуская кровь врагу ударом короткого меча в брюхо или нанизывая его на копье, как мясо на шампур для людоедских шашлыков. Добавьте к этому обычное для всех войн мародерство, насилие над мирными обывателями, всеобщее огрубление и ожесточение нравов, и вы получите весьма дурно пахнущий «винегрет», который далеко не каждый способен «переварить» своим умом и чувствами.
     Если человек – не трус и злится на войну, значит не все человеческое в нем потеряно, вернее, не потеряно самое главное – чувство человечности, чувство сострадания к ближнему, да и к самому себе тоже, скажем, лишившемуся на поле брани руки или ноги, но только не головы и рассудительности.
     Аристофан злился на войну и хотел мира. Этому и посвящены три его комедии: «Ахарняне», «Мир» и «Лисистрата».
     Но то ли война, то ли другие житейские неурядицы сделали Аристофана, так сказать, «довоенным» традиционалистом, который в прошлом видел преимущественно хорошие нравы, а в настоящем – только их упадок. Поэтому, возможно, и порицал всех новаторов, включая софистов и Сократа. Не жаловал он, между прочим, и Эврипида за его натурализм в изображении порочных людей, развратных женщин, калек и людей в лохмотьях, да еще за употребление слишком мудреных выражений. Свой идеал Аристофан видел в Эсхиле, на один уровень с которым ставил Софокла.
     А что же Сократ?
     Получил от Аристофана хорошую взбучку. Хотя этот ироничный говорун и выступал против «ложной мудрости» софистов, но в сущности по своему образованию и диалектическому методу не очень-то отличался от них. Ведь заявлял же, лукаво усмехаясь, что «знает только то, что ничего не знает». Слово – не воробей...
     Правда, Сократ не был падок на деньги. Жил в крайней бедности и отказывался от платы за свои «беседы». Однако являлся противником демократии и ратовал, судя по всему, за аристократическое правление, то есть за правление немногих, но много знающих о своем деле. Не случайно его слушателями была по преимуществу аристократическая молодежь из самых богатых семей.
     Да-а, Сократ – личность себе на уме. Стреляный воробей. И это раздражало Аристофана.
     Образ Сократа в аристофановских «Облаках» – нечто в высшей степени карикатурное: Сократ – бесстыдный лжец и низкопробный фантазер.
     Одним из главных действующих лиц «Облаков» является старик Стрепсиад, запутавшийся в долгах по вине своего сына Фидиппида. Решив вправить непутевому сыну мозги, Стрепсиад обращается за помощью к софистам.
     Около софистической «мыслильни» отца и сына встречает неучтивый ученик софистов, который сообщает «страшную тайну» о новой «гипотезе» Сократа.
     – Мудрец Хэрефонт, – произносит с важным видом ученик, – спросил Сократа, что мыслит он о комарином пении. И тот ответил, что причиной комариного писка является узкая утроба, через которую сдавленный воздух стремится к заднему отверстию. Войдя каналом узким в расширение, из комариной задницы он вылетает с присвистом.
     Затем Стрепсиад встречается с Сократом и спрашивает его:
     – Чем ты занимаешься, Сократ?
     – Паря в пространствах, мыслю о судьбе светил, – высокопарно произнес мудрец, раскачиваясь в гамаке.
     Из уст «атеиста» Сократа, отрицающего существование олимпийских богов, Стрепсиад узнает, что философ почитает облака за богов.
     Такие сложные философские премудрости не осилить старик. Все надежды его – на сына. И эти надежды оправдались, но...
     Фидиппид, быстро овладев софистическими уловками, не только спровадил своих заимодавцев, но и доказал родному папаше, что сын вправе бить отца и мать. Взбешенный этим «доказательством», Стрепсиад поджигает «мыслильню» Сократа.
     У современного читателя концовка пьесы оставляет тягостное впечатление. Все-таки, как-никак, Аристофан считался образованным, честным и чуждым суеверий человеком. Но его «поджигательские» призывы имеют зловещий отзвук. Можно извинить грубость сатиры, списав это на эпоху и ее нравы. Но жечь инакомыслящих огнем! От этого увольте.
     Сократ, между нами говоря, был не подарочек. Странный типчик. Язвительный. К нему на язык только попадись.
     А давайте-ка поближе с ним познакомимся.
     Для начала послушаем немецкого писателя Бертольда Брехта, тоже известного острослова.
     Казнь за инакомыслие. Сын повивальной бабки, Сократ, по словам этого самого Брехта, умел исподволь, пересыпая разговор меткими шутками, подводить друзей к рождению вполне законченных мыслей и таким образом помогал им обзаводиться кровным потомством, вместо пасынков, каких навязывают своим ученикам другие учителя.
     Любопытное замечание, не правда ли?
     А как оно все было на самом деле?
     Почему любознательные афиняне, умеющие ценить шутку и смеяться от души, заставили этого жизнерадостного толстяка, к тому же весьма преклонного возраста, выпить яд?
     Что-то слишком много вопросов. Поэтому начну по порядку.
     Знающие люди утверждают, что Сократ родился в Афинах в год архонта Апсефона, на четвертом году 77-й Олимпиады или, говоря проще и понятнее, в 469 году до н. э. Появился он на свет в семье каменотеса Софрониска и повитухи Фенареты.
     Когда Сократу исполнилось двадцать лет, он пошел по стезе отца, занявшись обработкой камня. Поговаривали, что ему принадлежит скульптура из трех Харит, богинь дружбы и юности. Это творение было выставлено у Афинского акрополя.
     Будучи уже пожилым, он женился на довольно сварливой женщине по имени Ксантиппа, которая подарила ему троих детей.
     Что касается молодого Сократа, он был недолго верен отцовской профессии. Увлекшись философией, каменотес и сын каменотеса пошел в каком-то смысле по стопам своей матери-повитухи, став мастером повивального дела в философии и содействуя рождению Истины. Но все это будет потом, а в восемнадцать лет Сократ занимался тем, чем обычно занимались греческие юноши.
     Достигший восемнадцати лет афинянин становится гражданином государства. Два года, вплоть до двадцатилетнего возраста, он числится эфебом. В течение этого срока эфебы занимаются военно-физической подготовкой, охраной границ государства и многими другими важными солдатскими делами. Государство обеспечивает эфебов оружием и одеждой.
     Нелегкий труд каменотеса помог молодому Сократу легче переносить тяготы тех двух лет. Хотя лихого рубаки из него и не вышло, но махать мечом он научился, что потом не раз и с успехом демонстрировал.
     Когда Сократ усердно пыхтел на занятиях по военно-физической подготовке, взошла звезда Перикла, мудрого политического деятеля Афинского государства. К этому времени Афины превратились в экономический и культурный центр Эллады с развитыми демократическими институтами. Все вопросы внутренней и внешней политики решались открыто, гласно в народном собрании. Не менее демократичен был и суд присяжных. Как и в народном собрании, в суде могли участвовать все афинские граждане. Только если в первом случае возрастной ценз был двадцать лет, то во втором случае требовалось достижение тридцати пяти лет.
     Любой афинский гражданин мог публично выступить с нелицеприятной критикой должностных лиц. Афинянина нельзя было подвергнуть тюремному заключению без судебного разбирательства.
     «Наш государственный строй, – говорил Перикл в своей речи в честь афинян, павших в первый год Пелопоннесской войны, – не подражает чужим учреждениям; мы сами скорее служим образцом для некоторых, чем подражаем другим... Мы живем свободной политической жизнью и не страдаем подозрительностью во взаимных отношениях».
     «Эпоха Перикла» длилась пятнадцать лет. Перикл верил в силу человеческого разума, был свободен от предрассудков, его действия отличались взвешенностью и продуманностью. По инициативе этого мудрого и дальновидного политика был заключен мир с персами и «Тридцатилетний мир» со Спартой. Долгое время он ежегодно переизбирался на должность первого стратега и считался бесспорным главой Афинского государства. Но при всем том Перикл никогда не помышлял о диктаторстве. Хотя историк Фукидид и писал о времени Перикла, что «на словах это была демократия, а на деле – правление одного человека», но в его словах содержался некоторый элемент абстрактной демагогии, искажавший истинную правду о реальном состоянии дел в афинской политике. Полная правда заключается в том, что личность Перикла как политического деятеля и государственный строй Афин находились в состоянии разумного по демократическим меркам равновесия. Афинская демократия нашла в лице Перикла идеальную политическую силу, ею взращенную, ей подчиняющуюся и ее направляющую.
     Усилиями Перикла Афины превратились в город исключительно красивой архитектуры. При нем на акрополе вырос знаменитый Парфенон, храм Афины Парфенос. Там же была воздвигнута статуя Афины работы выдающегося скульптора и архитектора Фидия.
     Верным помощником в культурных начинаниях Перикла была его жена Аспазия, принимавшая у себя лучших представителей греческой интеллигенции, среди которых числился и Сократ, тогда еще начинающий философ, увлекающийся искусством красноречия. В поздние годы, вспоминая о своем знакомстве с Аспазией, Сократ рассказывал, что старательно учился у супруги Перикла и даже чуть не получил от нее оплеуху из-за своей забывчивости. Припоминал он и речь, которую сочинила Аспазия для Перикла, произнесенную на погребении погибших воинов-афинян.
     И все же, все же...
     Отнюдь не безоблачной была политическая карьера Перикла.
     О чистом небе над головой политики могут только мечтать. А посему всегда должны помнить о «зонтике», окунаясь в изменчивую и капризную атмосферу социальных страстей и пристрастий.
     Сильное давление на Перикла оказывала олигархическая оппозиция, накалявшая политическую обстановку в Афинах.
     Исподволь роптали и демократы, недовольные не столько политикой Перикла, сколько тем, что политику государства так долго направляет один человек.
     Не решаясь критиковать Перикла по существу, оппозиция кусала близких ему людей, стремясь обходными маневрами подорвать личный авторитет главы Афинского государства.
     Одной из первых подверглась нападкам Аспазия. Ее свободомыслие злило оппозиционеров-консерваторов. Они, не покладая рук, плели сеть интриг вокруг Аспазии. Когда сеть была сплетена, ее обвинили в неблаговидном поведении, и только личное заступничество Перикла спасло Аспазию от сурового приговора афинских судей.
     Следующий жертвой оппозиции стал философ Анаксагор, которому предъявили обвинение в религиозном неверии. Его оштрафовали и с позором изгнали из Афин.
     Затем наступила очередь прославленного на всю Элладу скульптора Фидия. Он был дважды предан суду – один раз по обвинению в присвоении драгоценных материалов, отпущенных на изготовление статуи Афины, а другой раз по обвинению в преступлении против религии. Религиозное преступление заключалось в кощунственном изображении на щите богини себя, Фидия, и Перикла. Обвинение в воровстве не подтвердилось, но за кощунство Фидий бросили в тюрьму, где он и умер.
     Это были первые «репетиции» судов над инакомыслящими и свободомыслящими.
     Сократу хорошо запомнилось судилище над Анаксагором, затеянное ревнителями старины и врагами Перикла. Афины ничего подобного еще не знали. Впервые в истории Афинского государства судьи внесли предложение «считать государственными преступниками тех, кто не почитает богов по установленному обычаю или объясняет научным образом небесные явления».
     Столь оскорбительные нападки выводили Перикла из равновесия. А тут еще тревожил обостряющийся конфликт с Пелопоннесским союзом. Конфликт грозил перерасти в затяжную войну.
     Демократия Афин, рост военно-политического и экономического могущества афинян – все это изрядно раздражало Спарту, и она начала разжигать антиафинские настроения членов Пелопоннесской лиги, ядром которой являлись консервативные общины Южной Греции.
     Соперничество Афин, руководивших Делосским морским союзом, и Спарты, возглавлявшей Пелопоннесский союз, привело в конечном итоге к Пелопоннесской войне.
     Понимая, что войны не избежать, Перикл бросил афинских воинов на штурм твердынь противника.
     Первая, или Малая, Пелопоннесская война (457–446 гг. до н. э.) закончилась договором о «Тридцатилетнем мире». Но не прошло и тринадцати лет, как заблистали молнии нового, более грандиозного и всеохватывающего военного конфликта.
     Война была неминуема и к ней готовились.
     В Афинах по предложению Перикла достраивались Длинные стены, соединявшие город с морским портом Пиреем. Длина стены между Афинами и Пиреем была семь километров, а вся линия укреплений составляла двадцать шесть километров. Взять или прорвать эту линию обороны было почти невозможно, а так как спартанцы вообще не умели вести осадные работы, то афинские укрепления превращались в надежное убежище для всего населения Аттики. Сухопутная блокада не могла устрашить афинян еще и потому, что, обладая сильнейшим боевым флотом, они легко справились бы с подвозом продуктов питания и необходимого сырье для ремесленного производства, включая производство вооружения, а также сохраняли бы контроль над союзниками и наносили по противнику удары с моря.
     Добавьте к этому и то, что вдоль стены, соединявшей Афины с Пиреем, с внутренней стороны была построена вторая стена, благодаря чему дорога, ведущая в порт, оказалась как бы в крепостном коридоре.
     Весьма активно продолжалось строительство военных кораблей. Флот уже насчитывал 300 готовых к плаванию триер, боевых кораблей с тремя рядами весел. Причем к этому флоту в случае необходимости должны были присоединиться большие союзные эскадры.
     Внушительной силой выглядели и сухопутные войска, насчитывавшие 30 тысяч воинов, из них 13 тысяч гоплитов, то есть тяжеловооруженные солдаты пехоты, 1200 всадники полевой армии и 16 тысяч воинов в гарнизонах.
     И деньги! Это главное топливо войны. Афиняне старательно их накапливали, неутомимо пополняя казну.
     В такой тревожной политической обстановке звон денег подобен звону боевого оружия.
     Деньги, оружие... Оружие, деньги...
     И власть! Власть ради денег, и деньги для власти. Когда этим «сиамским близнецам» что-то угрожает, обнажаются мечи.
     Одним из поводов к новому вооруженному конфликту явился спор с Коринфом из-за обладания преимуществом в северо-западных водах Адриатики, на путях к берегам Италии. Самым весомым аргументом в разгоревшемся не на шутку споре явилась мощная афинская эскадра, в результате чего обозначилось вооруженное противостояние Афин и Коринфа.
     Потом возник конфликт из-за Потидеи на полуострове Халхидика. Основанная коринфянами Потидея входила в состав Афинского морского союза, но вследствие повышения афинянами суммы союзной подати и установления более жесткого контроля над городами полуострова правители Потидеи стали искать сближения с Пелопоннесским союзом, враждебным Афинам. И Афины вновь вынуждены были прибегнуть к военной силе.
     Последней каплей, переполнившей чашу терпения спартанцев, фактически только этого и ждавших, было грубое давление афинян на Мегару, примкнувшую к Пелопоннесской лиге, но экономически продолжавшую ориентироваться на Афины, которые предоставляли рынок для сбыта ее сельскохозяйственной продукции и различных изделий ремесленников. Мегарянам запретили въезд и торговлю в гаванях Афин и городах Афинского союза.
     Обращение Потидеи и Мегары за поддержкой в Пелопоннесский союз, а также требование коринфян незамедлительно принять решительные меры против своевольных Афин, побудили Спарту перейти к активной, наступательной политике.
     Осенью 432 года спартанское народное собрание вынесло решение о том, что афиняне виновны в нарушении «Тридцатилетнего мира». Несколько позже в Спарте состоялся съезд пелопоннесских союзников, который постановил объявить войну Афинам.
     Спартанцы начали с ультиматума, предъявив афинянам требование изгнать из Афин виновных в религиозном кощунстве. В качестве виновников были указаны потомки аристократического рода Алкмеонидов. Их обвинили в кровавых столкновениях у жертвенника богини Афины. Поскольку Перикл по матери был тоже Алкмеонидом, ультиматум спартанцев явно метил в него. Этот и другие ультиматумы были отвергнуты.
     К весне 431 года обе враждебные стороны закончили свои приготовления к войне.
     Военные действия открылись внезапным нападением фиванцев на союзный с Афинами беотийский город Платеи. Фиванский отряд был разгромлен, а взятые в плен воины беспощадно казнены. Однако уже в начале лета 431 года войска Пелопоннесской лиги под предводительством спартанского царя Архидама вторглись на территорию Аттики.
     Тяжела поступь войны, но легко входит железо в человеческую плоть.
     Враг осадил Афины.
     Город был переполнен беженцами, селившимися у родственников, друзей, искавшими пристанище в общественных зданиях, храмах, в наскоро сколоченных бараках.
     В гавани Пирее, а затем и в городе начала свирепствовать холера. В результате погибло около четверти боеспособного состава афинской армии.
     Эти и другие неудачи привели к политическому падению Перикла. Оппозиция немедленно начала против него судебный процесс, обвинив в растрате общественных денег. Вскоре, однако, это обвинение было снято, и Перикла вновь избрали стратегом. Но судьба не оказалась милостивой к вождю афинян. Осенью 429 года Перикл умер, настигнутый холерой. Закатилась его звезда, а вместе с ней начала гаснуть и счастливая звезда Афин.
     Весной 421 года между Афинами и Спартой установилось непрочное перемирие. В Афинах мир был встречен с радостью. Немного упреждая завершение переговоров, Аристофан поставил свою комедия «Мир».
     Мир! Веселиться бы, но... в больших политических играх не все так просто.
     На улицах смех, счастливые лица, а кто-то недоволен, кто-то хмурится и зло шипит.
     Там, где есть свет, есть и тени.
     Нашлись-таки противники мирного соглашения. К их числу принадлежал Алкивиад, племянник Перикла и ученик Сократа. Честолюбивый, энергичный, не обделенный изворотливым умом этот аристократ жаждал войны во имя славы и власти.
     В 420 году Алкивиад был избран в стратеги и с той поры непрерывно, разными изощренными способами пытался манипулировать политикой своего государства, толкая афинян в кровавую военную трясину. И вот наконец грянул его час: под руководством трех стратегов, включая Алкивиада, к берегам Сицилии готова отправиться мощная военная экспедиция – армада кораблей с 6000 воинов.
     Однако накануне отплытия случилось происшествие, ставшее причиной краха политической карьеры воинственного честолюбца.
     Под покровом ночи какие-то злоумышленники изуродовали в Афинах каменные столбы с изображением бога Гермеса, покровителя торговли и путешествий. Немедленно началось следствие, в ходе которого случилось невероятное: Алкивиада обвинили в злонамеренном пародировании Элевсинских мистерий.
     Разъяренный стратег, усмотревший во всем этом грязную политическую интригу, принялся настаивать на немедленном судебном разбирательстве, но дело отложили, и ему пришлось отправиться в поход, оставаясь подозреваемым.
     Не успела эскадра растаять в туманной дымке моря, как недоброжелатели, воспользовавшись отсутствием стратега, решили свалить слишком зарвавшегося властолюбца и возбудили против него судебное дело. В Сицилию послали корабль, чтобы доставить Алкивиада на суд.
     Алкивиад не стал противиться, хотя на носу была трудная схватка с опытным и сильным противником, оплотом которому служили Сиракузы. Проклиная все на свете, он сел на корабль...
     Плещет зеленоватая волна за бортом. Шлепают по воде весла. А в голову стратега лезут тяжелые, тревожные мысли: правильно ли он сделал, решив явиться на суд, затеянный его завистниками? Не лучше ли сойти на берег и скрыться, переждать?
     Так или иначе рассуждал Алкивиад, но факт остается фактом: он велел пристать к берегу и... Только его и видели!
     Исчез!
     Улетучился храбрый воин!
     – Ах, так! – воскликнули политические интриганы, радостно потирая руки. – Ну мы ему покажем!
     М-да, бегство стратега лило воду на их мельницу, ибо косвенно, но вполне определенно подтверждало весомость обвинений.
     В Афинах беглеца заочно осудили на смертную казнь, его имя предали проклятию, а имущество конфисковали.
     Но где же все-таки прячется этот проклятый смертник? Где?
     Бывший стратег, который мог бы сокрушить Сиракузы, оказавшиеся не по зубам его соратникам, перебрался не куда-нибудь, а в Спарту, в самое логово врагов афинян. Более того, он стал военным советником спартанцев в их войне против Афин.
     Сюрприз!
     Нет, не сюрприз, а просто политика. Правила игры те же самые, что и в последующие века, вплоть до ХХI столетия. Был кондовым тоталитаристом, стал ура-демократом. Сочувствовал демократам, а записался в консерваторы крайне правого толка. Обычные метаморфозы.
     Тем временем в Афинах один политический кризис следовал за другим, государственная жизнь становилась хаотичной и непредсказуемой.
     Когда политической свистопляской заправляет нагло ухмыляющийся Случай, ожидай любого и даже самого невероятного.
     Кто мог бы вообразить, что осужденный на смерть гнусный предатель Алкивиад будет амнистирован и внесет существенный вклад в разгром пелопоннесского флота?
     Но это случилось. Вот вам и превратности Судьбы, этой старой и прожженной плутовки. Да, впрочем, что я говорю. Оглянись, читатель, вокруг, и ты увидишь почти то же самое. С точки зрения Вечности все повторяется, все крутится и все возвращается на круги своя, меняется только антураж.
     Добропорядочные афинские обыватели, когда им припекло, закрыли свои глазенки на прогрешения Алкивиада и сделали все возможное, чтобы популярность полководца выросла до огромных размеров.
     Мне иногда кажется, что людская память помещается в брюхе. Если это брюхо хорошенько нафаршировать чем-нибудь съедобненьким, то всегда потом тянет на боковую, чтобы придавить ухо, а заодно и «дурные» мыслишки. Только проснулся, только брюхо недовольно заурчало, о чем-то напоминая, снова фаршируй его. Прозевал, пожадничал, получай неприятности на свою голову. Тут тебе такое припомнят, что всякий аппетит к политическим явствам исчезнет.
     Стоило только шаловливой Судьбе в очередной раз на миг отвернуться от удачливого полководца, прозевавшего момент Истины, как ту же его не переизбрали стратегом. И вновь обиженный Алкивиад, надувшись и насупившись, покидает расчудесный город Афины. И вновь враг осаждает этот город.
     Что делать?
     Как тут быть?
     Когда положение осажденных стало совсем невыносимым, был заключен позорный для афинян мир.
     В 404 году закончилась Пелопонесская война, принесшая тяжелое, унизительное поражение гордым Афинам в их долгой, изнурительной борьбе со Спартой за гегемонию в Греции.
     Эх, война, что ты сделала с афинянами?! Во что ты их превратила?
     Вся традиционная мораль полетела, так сказать, в Аид, в царство призраков, в мир безвозвратных теней прошлого. Остался лишь зыбкий песок надежд и затаенная злоба ко всем, кто решается вещи называть своими именами, кто откровенно говорит, что глупость – это глупость, а воинствующая глупость – неизлечимая болезнь. Не поэтому ли так взъелись афиняне на Сократа за его диалектическое философствование, за его поиски не традиционной, а истинной добродетели?
     Однако вернемся на несколько лет назад.
     Пока греки били горшки и безуспешно склеивали их, гоплит Сократ, не мудрствуя лукаво, маршировал в солдатских рядах туда, где сыны Эллады силой оружия выясняли спорные вопросы. Философ оказался превосходным солдатом. Товарищи по оружию даже завидовали этому неунывающему чревоугоднику и балагуру, бодро шлепавшему босиком по холодным камням и замерзшим лужам.
     В бою под Потидеей Сократ проявил героический поступок, вынеся с поля боя раненого Алкивиада и его оружие. Не менее отважно вел себя наш гоплит и в сражении при Делии.
     Одним из последних сражений, участником которого был Сократ, явилась жесточайшая битва под Амфиполем. Здесь афинское войско неожиданно атаковал и разбил храбрый отряд спартанских добровольцев. Этой битвой завершился первый период Пелопоннесской войны.
     Философский склад ума не служил Сократу помехой в ратных делах, да и в житейских тоже.
     Кстати, насчет философского склада ума. Среди некоторой и не совсем просвещенной части человечества бытует совершенно ошибочное мнение, будто этот самый склад, очень затоваренный думами о всеобщем благе и правильном мироустройстве, обязательно предполагает туберкулезно-интеллигентский вид, затуманенный взор и блуждающий взгляд, а также полное отсутствие здорового чувства юмора в условиях стагнации духа, вызванной, например, многомесячной невыплатой зарплаты. Заявляю со всей ответственностью, что это абсолютно не соответствует исторической правде. Философский склад ума – это прежде всего именно склад в том посконном и глубоко подпочвенном смысле русского слова, на который указывал датчанин по родительской линии и протестант по вероисповеданию Владимир Иванович Даль (1801–1872), известный российский этнограф и автор «Толковый словаря живого великорусского языка». По его авторитетному мнению, которое мною не оспаривается, склад – это то место, где что-либо складывается (например: вещи, товары и, добавлю, ходовые идеи, имеющие товарный вид, как, скажем, «национальные идеи», идеи «самостийности», «соборности» и прочие привлекательные идеи). Склад на то и склад, чтобы разные прохожие в качестве проходимцев, то есть проходящих мимо склада, не могли чего-нибудь, извиняюсь, слямзить. Следовательно, склад должен быть добротен, крепок, вместителен, как хорошее чрево, не страдающее по нужде и без нужды тоже. Из этого, в свою очередь диалектически вытекает, что у кого хорошее чрево, у того и хороший склад ума. Как говорил гоголевский Пузатый Пацюк, уминая галушки в сметане, в здоровом теле всегда имеется про запас здоровый философский дух. Толстяк Сократ – тому яркий пример.
     Теперь самое время поговорить о политике в бытовом, индивидуальном смысле.
     Был ли Сократ политиком?
     Положа руку на сердце, честно и прямо скажу: да, был.
     Какой афинянин не политик!
     Путь Сократа в политике – это очень скользкий путь воспитателя политиков и, что самое ужасно неблагодарное, путь их нравственного совершенствования. На таких путях-дорожках можно легко свернуть себе шею. И вновь Сократ – тому яркий пример.
     Однажды он был избран членом афинского Совета. И случилось так, что ему пришлось участвовать в разборе нашумевшего дела афинских стратегов, а дело это состояло вот в чем.
     Весной 406 года спартанцам удалось нанести афинскому флоту частичное поражение и блокировать его в одной из гаваней острова Лесбос. Напуганные афиняне обратили в деньги все драгоценности, находившиеся в храмах на акрополе. На эти деньги был построен и оснащен новый флот, которому сопутствовала удача: в проливе между Лесбосом и материком после ожесточенного сражения афиняне разбили пелопоннессцев. Однако из-за внезапно поднявшейся бури победители не смогли спасти тонущих соратников и подобрать трупы.
     Когда вместе с радостной вестью дошла до Афин весть печальная, оправившиеся от испуга политиканы-демагоги начали хорохориться и смело вопить о трусости воинов, которые, бяки-буки этакие, не выполнили святого долга, пусть даже ценой собственной жизни. И неблагодарный афинский обыватель возжаждал зрелища униженных страгегов, тем самым как бы избавляясь от своей собственной трусливой униженности.
     Всех десятерых стратегов за нарушение религиозно-нравственной традиции приговорили к смертной казни. При этом было грубо нарушено соответствующее постановление народного собрания, гласившее, что дело каждого обвиняемого должно разбираться отдельно. Главный же обвинитель, бесцеремонно игнорируя данное постановление, настаивал на том, чтобы одним общим голосованием на народном собрании решить вопрос о вине всех стратегов скопом.
     Сократ оказался единственным членом Совета, воспротивившимся столь «демократичному» осуждению стратегов. Это было, по его мнению, совершенно неразумно и даже в известном смысле рискованно, ибо не контролирующая собственные поступки толпа могла быстро изменить свое мнение и расправиться с кем угодно, включая безрассудных судей.
     В день, когда Сократ выполнял обязанности дежурного главы Совета, нарушение законности было пресечено. Но этот мужественный поступок ничего не изменил, так как на следующий день, при другом главе Совета, всех стратегов приговорили к казни.
     Увы, но это неизбежные гримасы демократии, понятное дело, рабовладельческой. М-да... Вообще-то говоря, демократия, особенно, конечно, рабовладельческая, – дорогое удовольствие. Не каждому эксплуататорскому обществе по карману. Иногда за ее процветание взымают плату кровью невинных. Вот, к примеру, взять хотя бы... Ну, словом, вы сами знаете, что можно брать, а чего в данный текущий момент брать не следует, даже к примеру. Еще не так поймут, обидятся и сделают из вас примерного козла отпущения. Поэтому спешу вернуться к нашим баранам.
     Спустя некоторое время афиняне раскаялись в содеянном, но мертвых раскаянием не воскресить. Тогда демос направил свой гнев на обвинителей, которым удалось благополучно смыться из города. Тут главное, чтобы деньги всегда были под рукой. В противном случае вашу шкуру могут так выдубить, что ни один скорняк ее в починку не возьмет.
     Разложение демократии, равно и как ее слишком бурное становление, обычно сопровождается демагогическими воплями и торжеством «закона толпы». Об этом, полагаю, мой читатель знает по собственному опыту.
     Сократ жил в смутное для демократии время. Его старость совпала с трагическими судорогами демократической власти в Афинах.
     Ощущая этот кризис и не будучи в состоянии точно сформулировать диагноз болезни, Аристофан выступил первым публичным обвинителем персонифицированной причины заболевания афинского общества. Не долго думая, он ткнул в Сократа. Затем последовали гнусные обвинения со стороны безвестного поэта Мелета, оратора Ликона и богача-кожевника Анита.
     Донос Мелета, этого ничтожного прислужника торгаша Анита, – свидетельство заговора узколобых, но все продумавших до мелочей радетелей принципа «не высовываться». Если же ты «высунулся», да еще своим собственным, а не чужим голосом, начинаешь «учить жить», то получи по носу.
     Враги философа были готовы указать не только на развращение молодежи этим приземистым старикашкой с отвислым животом и бычьими глазами, но и на тот факт, что Сократ когда-то водил дружбу с изменником Алкивиадом.
     Сократ, судя по всему, понимал свою обреченность и готовился к худшему. Он был не из робкого десятка, но и храбростью не бравировал, когда смерть заглядывала ему в лицо.
     Остерегаться смерти – не значит ставить ее, костлявую, выше справедливости. Кто занял место в строю перед битвой, там должен и оставаться. Смалодушничаешь, трусливо нарушишь строй – позором покроешь себя навсегда. Это в лучшем случае, а в худшем с позором прокатишься по мрачным водам Стикса на лодке Харона, но только в одну сторону; обратного пути не будет.
     Сократ не побежал с поля битвы ни под Потидеей, ни под Амфиполем, ни под Делием, хотя ему было страшно и очень хотелось жить.
     Так почему же он должен бежать сегодня от суда, оставив строй своих мыслей, предав свои идеи и учеников?
     Не бывать этому!
     – Я утверждаю, что не от денег рождается добродетель, а от добродетели бывают у людей честно заработанные деньги и все прочие блага, – грустно говорил своим ученикам Сократ, пытаясь ободряюще улыбаться. – Если подобными речами я порчу юношей, то что же такое добродетельное воспитание?
     Бедно одетый, босой, с задиристо вздернутым носом, в чем-то даже комичный, он без устали бродил по Афинам, высмеивая страсть к наживе, к власти ради власти, иронизируя над суеверными страхами, но никогда не оскорбляя своим словом и поведением религиозных чувств афинян. И теперь ему в награду это нелепое судилище!
     Пора идти.
     Пора!
     Сократ поднимается и медленно направляется туда, где уже шумит толпа афинян.
     – Не шумите, афиняне! – спокойно и внятно произносит философ. – Я намерен сказать вам сейчас то, от чего вы, пожалуй, подымите крик. И все же не делайте этого. Выслушайте меня.
     Шум стихает. Все с любопытством взирают на этого погрустневшего старика, сохраняющего твердость духа и голоса.
     – То, что я вам расскажу, тяжело и скучно слушать, но это истинная правда, – начал свою речь Сократ. – Никогда, афиняне, не занимал я в городе никакой другой должности, кроме как в Совете. Когда это было, судили сразу десятерых известных вам стратегов, судили незаконно, как вы все это признали впоследствии. Тогда я, единственный из пританов, не желал допустить нарушения закона и голосовал против. Когда ораторы были готовы обвинить меня и отдать под стражу, да и вы сами этого требовали, я думал о том, что мне, несмотря на опасность, следует стоять на стороне закона и справедливости, чем из страха перед тюрьмой или смертью быть заодно с вами. Зная о существовании такой справедливости, я никому не навязывал своего учения и никого никогда не обещал учить.
     Сократ на мгновение замолчал. И вдруг глаза его ожили. В них мелькнула какая-то озорная искорка.
     Он улыбнулся!
     Да, да, он улыбнулся!
     Толпа изумленно вытаращилась на этого загадочного и необъяснимого сатира, только не козлоногого, но явно из дружков Диониса.
     А в толпу уже летят насмешливые слова:
     – Этот человек Мелет, обвиняющий меня в нечестии, в развращении молодежи и непризнании богов, требует для меня смерти. Пусть так. А что, афиняне, назначил бы я сам себе?
     «Что?» – молчаливо напрягся афинский обыватель, властный вершить суд, но не судилище, до которого он так падок в минуты безумия.
     Сократ обводит толпу своими добрыми бычьими глазами и роняет:
     – Я заслуживаю чего-нибудь хорошего. Для такого бедняка, как я, нет ничего более подходящего, чем обед в Пританее. Пусть это вас не смущает. Просто я не считаю себя виноватым перед вами.
     Афинский обыватель оказался глух к юмору Сократа.
     Суд вынес смертный приговор.
     Двери тюрьмы захлопнулись за осужденным.
     Приговор долго не приводили в исполнение, поскольку корабль, посланный с ежегодным священным посольством на остров Делос, родину бога Аполлона, еще не вернулся. Казнить же во время пребывания посольства на Делосе запрещалось. Так и жил Сократ в тюрьме целый месяц.
     Друзья предприняли попытку осуществить побег философа из тюрьмы. Более того, даже власти, смущенные постановлением суда, готовы были закрыть глаза на бегство осужденного. К тому же кое-кто из власть имущих побаивался, что казнь послужит поводом для кровавого возмездия. И не напрасно боялись. Эти опасения подтвердились: все обвинители философа получили по заслугам. Одни из них были изгнаны, других убили, третьи покончили с собой, не вынеся презрения афинян.
     После возвращения посольства в Афины наступило время исполнения приговора.
     По приказу архонтов с Сократа сняли оковы. В соседней комнате он совершил омовение, простился с детьми и родственниками.
     Солнце близилось к закату.
     Появился прислужник архонтов. Затем пришел раб с человеком, державшим в руках чашу со смертельным ядом цикуты.
     Сократ взял в руки чашу, глубоко вздохнул и спокойно выпил ее до дна. Немного походив, он лег и уже не чувствовал, как его холодеющее тело ощупывал служитель.
     В 399 году до н. э. в афинской городской тюрьме перестало биться сердце философа Сократа.
     Философ выпил до дна всю горечь философских исканий Истины. Но отравила его не Истина, а люди, отвернувшиеся от нее. Самый страшный яд – это сознание собственного ничтожества, перерастающее в злобную зависть и ненависть к тем, кто идет своей дорогой, идет не в ногу со всеми, равнодушно проходя мимо купающихся в золоте, копошащихся в паутине власти, пресмыкающихся перед сильными мира сего.
     Любое общество начинает гнить заживо, когда Истина, Красота и Добро осуждаются за их недосягаемость для воинствующей Тупости и визгливой Глупости, стремящихся вывернуть день сегодняшний наизнанку, именуемую «Золотым веком» прошлого, пытающихся всех стричь под одну гребенку своих представлений о «правильном» образе жизни.
     Заживо гнили и демократические Афины. В государстве уже не было прежней солидарности. Демократы стремительно вырождались в пустопорожних демагогов. Беспрерывные войны, жестокая и беспринципная борьба за власть порождали только шкурный страх, недоверие и враждебность. В политической жизни афинского общества зловещую роль начинали играть наемные войска.
     Наемники – это разорившийся люд, политическое отребье, искатели легкой наживы. Наемник – враг мира, ибо живет войной. Политика, которая делается руками наемников, всегда агрессивна и злокозненна.
     В это смутное и невеселое для Греции время появилась плеяда философов, навсегда прославивших познавательный гений своего народа. Одним из них был великий Платон.
     Раба звали Платоном. Платон родился в 88-ю Олимпиаду, то есть примерно в 428 году до н. э. В честь деда мальчика назвали Аристоклом. О его отце мы ничего не знаем, кроме имени – Аристон. После смерти мужа мать вышла вторично замуж за своего дядю, известного политика.
     Мальчик рос и мужал в семье с давними и прочными аристократическими традициями. У него были хорошие учителя. Гимнастике обучал борец из Аргоса, прозвавший своего ученика Платоном (Широким) за его крепкое телосложение.
     Платон рано овладел искусством сочинять трагедии, писать изящные эпиграммы, возвышенные дифирамбы.
     Занятия поэзией, живописью, музыкой не мешали юноше демонстрировать свои отменные борцовские качества, участвуя в общегреческих спортивных играх.
     В возрасте двадцати лет произошла встреча Платона с Сократом. Это знакомство настолько потрясло Платона, что он, забросив прежние свои увлечения, всецело отдался усвоению философской диалектики Сократа. И вдруг этот донос и чудовищный приговор.
     Тяжело перенеся смерть учителя, начинающий философ поспешил покинуть Афины, где все ему напоминало о Сократе.
     Десять лет Платона обдували ветра далеких стран, десять лет он с любопытством всматривался в чужие лица, внимал незнакомым речам, привыкал к обычаям других народов. Он видел жрецов Египта, изучал астрономию в Вавилоне, знакомился с мудростью зороастрийских магов в Ассирии. Рассказывали, что побывал он в землях Финикии и Иудеи.
     Из дальних странствий была привезена легенда об острове, лежавшем некогда в Атлантическом океане за Геркулесовыми столпами. На этом острове, именовавшемся Атлантидой, существовал великий союз царей, чья власть простиралась на другие острова и на часть материка. Но однажды во время невиданного по силе землетрясения твердь разверзлась, и Атлантида исчезла, погрузившись в морскую пучину.
     Годы странствий принесли Платону дружбу с пифагорейцами, а вместе с ней – знания астрономии, музыкальной гармонии и математики.
     Это длительное путешествие закончилось поездкой в Сицилию. Здесь философа подстерегал жестокий удар судьбы.
     Благодатен край Сицилии. Издавна славится остров своим плодородием и ровным климатом. Манит он греков и финикийцев.
     Финикийцы привыкли господствовать над главными торговыми путями. Дух купечества – черта их характера. Карфаген жаждет подчинить себе греческие города Сицилии, воспользовавшись их внутренними распрями.
     Выход из драматической ситуации предлагают сицилийским грекам тираны, пытающиеся объединить под своей единоличной властью всю Сицилию.
     Один из таких радетелей всеобщего благоденствия, захватив в Сиракузах власть, громогласно заявил, что он и только он в состоянии сплотить враждующие партии и группировки.
     Сказано – сделано: заманчивыми посулами, а еще больше угрозами и террором наемников новоиспеченный тиран добился обещанного. Воспользовавшись очередным политическим кризисом и спекулируя на патриотических настроениях граждан Сиракуз, обеспокоенных угрозой карфагенского нашествия и возможным олигархическим переворотом, молодой командир наемников сумел привлечь на свою сторону большинство простого люда. Ряд провокаций с кровопусканием завершили его восхождение на вершину власти. Так в Сиракузах утвердился тиран Дионисий Старший.
     Тиран оказался незаурядным полководцем. В войне с Карфагеном ему удалось распространить влияние Сиракуз далеко на запад острова, а также подчинить себе южноиталийские земли. В результате в Средиземноморье сложилась мощная держава, раскинувшаяся по обе стороны Мессинского пролива.
     На дочери этого «философически настроенного» солдафона с повадками демагога и хваткой мясника был женат аристократ Дион, личность незаурядная во многих отношениях – он и политик, и философ, и просто порядочный человек, вынужденный молча терпеть капризы тирана. Зная много хорошего о Платоне, ученике Сократа и оригинальном мыслителе, Дион вознамерился обуздать тиранию силой философского слова. По его приглашению Платон прибывает в Сиракузы.
     С молодости мечтавший быть полезным обществу, Платон решает испытать себя, облагородив тирана. Разочарованный в демократии, погубившей Сократа, он возлагает большие надежды на просвещенного царя.
     Тиран встретил гостя с любопытством и милостиво дал согласие на философские беседы.
     С энтузиазмом истинного просветителя взялся Платон за перевоспитание Дионисия Старшего. Но, как и следовало ожидать, тщетны были все усилия образумить этого матерого хищника.
     Как-то раз, прогуливаясь с Дионисием около дворца, Платон услышал вопрос:
     – Кто, по-твоему, счастлив среди людей? – зевая, спросил тиран.
     – Сократ.
     – Кто, кто?
     – Мудрый афинский философ.
     – Это уж не тот ли, которого демос спровадил в Аид?
     – Да, тот самый, – вздохнул Платон. – Но, несмотря ни на что, он был счастлив, ибо познал истинный смысл жизни и смерть встретил достойно.
     – Смерть есть смерть, – глубокомысленно изрек Дионисий. – А достоинство – это чепуха. Хотел бы я посмотреть на его достоинство под пытками.
     – Мудрый и благородный человек не убоится физических мук, если такова цена жертвы на алтарь Истины, – нахмурился Платон. – Сократ был храбрым воином и смелым философом. Пытками его было не сломить.
     – Это ты так думаешь, а я думаю иначе, – отрубил Дионисий.
     – Смерть Сократа – не предмет для спора, – с печалью в голосе сказал Платон. – Давай изменим тему нашей беседы.
     – Не возражаю. В чем, по-твоему, состоит задача правителя?
     – В том, чтобы делать из подданных хороших людей.
     – Это общеизвестно. Но что есть хорошее? Кто рассудит?
     – Ответ на это дает правильная философия, – задумчиво произнес Платон.
     – Не смеши меня, философ! Если я прикажу, то все мои придворные мудрецы хором осудят тебя как извратителя истины, а меня провозгласят самым правильным философом.
     – Да, но это будет не философией, а низкой и боязливой лестью.
     – Пусть даже так, но где есть сила, там есть и право, и правильность. Бессильная мысль трепещет перед правом сильного.
     – Трепещет не мысль, а тот, кто обманывает себя и думает, что мыслит правильно, хотя на самом деле...
     Платон замялся.
     – Является дураком, ты хочешь сказать? – закончил вопросом недосказанное собеседником Дионисий.
     – Нет, это было бы слишком просто. Мир не делится только на дураков и умных. Они лишь капли в море человеческого душевного разнообразия.
     – Ладно, оставим дураков в покое. Скажи-ка мне лучше, что такое справедливый суд?
     – Справедливые судьи подобно портным. При плохом правлении их дело зашивать молча прорехи.
     Намек был достаточно прозрачен. Дионисий понял, что философ осуждает его методы правления.
     – Значит, я рву, а кто-то латает. Ты это хочешь сказать? – повысил голос тиран. Его хорошее настроение мгновенно улетучилось.
     – Не горячись, – спокойно ответил Платон, прямо глядя в белые от злости глаза Дионисия. – Я не хочу никому льстить. И тебе льстить не намерен.
     – Ишь, какой выискался храбрец! – буркнул Дионисий, пытаясь взять себя в руки. – Храбрость – это не для философов, а для воинов.
     – Ты говоришь о храбрости. Я полагаю, храбрость зависит от трудности дел, которые человек хочет свершить, тогда как трусость во многом определяется средствами, выбираемыми для осуществления намеченных целей. Неразборчивый в средствах в конце концов начинает переносить эту неразборчивость и на других людей, подозревая их в коварстве и злых умыслах. Тиран – яркий пример тому. Незаметно для себя он с каждым днем становится все боязливее и боязливее. Он начинает дрожать даже перед бритвой цирюльника, ибо ему постоянно будет мерещиться, что его хотят зарезать.
     Дионисий остолбенел от неслыханной наглости: ему в лицо было сказано, что он трус! Дионисий, сам Дионисий, правитель Сиракуз, – трус!
     Он пришел в неописуемую ярость. Сжав кулаки, Дионисий готов был наброситься на философа и бить его грубо, бить по-солдатски. Но все же сдержался, услышав приближающиеся голоса придворных. Круто повернувшись, он быстро зашагал в сторону дворца.
     Тиран терпеть не мог философствующих умников, хотя и пытался играть роль просвещенного правителя, которому не чужды философские беседы. Но вот ведь странно: он робел перед философами, ибо не умел спорить, да, впрочем, и не хотел. Его дело – не болтать, а командовать.